16. Люба Менделеева

В конце июля 1897 года, когда Блок вернулся из Бад-Наугейма в Шахматово, то он узнал печальную новость: дедушка Андрей Николаевич Бекетов был разбит параличом. Сестра милосердия возила его по саду в кресле. В таком состоянии он прожил еще пять лет (скончался 1 июля 1902 года).

В 1897-98 гг. Блок серьезно мечтает о карьере актера. В домашней анкете на вопрос, кем бы он хотел быть, он ответил: "артистом императорских театров", а на вопрос, какой смертью желал бы умереть, -- написал: "на сцене от разрыва сердца".В это время он занимался декламацией и мелодекламацией (стихи Апухтина, Фета, Алексея Толстого), разучивал роль Ромео и ставил в Шахматове сцену у балкона.

После поездки в Бад-Наугейм Блок внезапно и резко изменился: стал общительнее, развязнее; одевался щеголем, ухаживал за барышнями, вел светскую жизнь. Весною 1898 года Блок окончил гимназию и в своем "Дневнике" от 1918 года хранится его запись об этом периоде: "Я был франт, говорил изрядные пошлости". С. М. Соловьев в "Воспоминаниях" подтверждает эту самооценку: "В августе 1898 года я встречал Блока в перелеске на границе нашего Дедова (имение Соловьевых). Показался тарантас. В нем  - молодой человек, изящно одетый, с венчиком золотистых кудрей, с розой в петлице и тросточкой. Рядом -- барышня. Он только что кончил гимназию и веселился. Театр, флирт, стихи. Уже его поэтическое призвание вполне обнаружилось. Во всем подражал Фету, идей еще не было, но пел. Писал стереотипные стихи о розах, воспевал Офелию, но уже что-то мощное и чарующее подымалось в его напевах". 

В восьми верстах от Шахматова было расположено Боблово - имение знаменитого химика Дмитрия Ивановича Менделеева: старый парк с огромным трехсотлетним дубом, фруктовый сад, цветники. Новый дом на вершине горы, с широкими террасами. Старшая дочь Менделеева от второго брака, Люба, была на год моложе Блока; они вместе гуляли детьми; потом дедушка привозил Сашу в Боблово, когда ему было 14 лет. Но первая их сознательная встреча произошла летом 1898 года. В "Дневнике" 1918 года Блок записывает: "Я приехал туда (в Боблово) на белой моей лошади и в белом кителе со стеком. Меня занимали разговором в березовой роще mademoiselle и Любовь Дмитриевна, которая сразу произвела на меня сильное впечатление..." Мария Бекетова так описывает будущую невесту поэта: "Любовь Дмитриевна носила розовые платья и великолепные золотистые волосы заплетала в косу. Нежный бело-розовый цвет лица, черные брови, детские голубые глаза и строгий неприступный вид... Высокий рост, лебединая повадка, женственная прелесть..."

С первого взгляда Блок Любе не понравился: "Лицо мне не нравится, когда мы поздоровались. Холодом овеяны светлые глаза с бледными ресницами, не оттененные слабо намеченными бровями... Почему мне захотелось внимания человека, который мне вовсе не нравился и был мне далек, которого я в то время считала пустым фатом, стоящего по развитию ниже нас, умных и начитанных девушек?... Что меня не столько тянуло, сколько толкало к Блоку... Но пока допустим, что Блок, хотя и не воплощал моих девчонкиных байроническо-лермонтовских идеалов героя, был все же и наружностью много интереснее всех моих знакомых, был талантливым актером (в то время ни о чем другом, о стихах тем более, еще и речи не было), был фатоватым, но ловким "кавалером" и дразнил какой-то непонятной, своей мужской, неведомой опытностью..."

Блок же писал восторженно о первой встрече с "розовой девушкой":
"Долго он объезжал окрестные холмы и поля, и уже давно его внимание было привлечено зубчатой полосой леса на гребне холма на горизонте. Под этой полосой, на крутом спуске с холма, лежала деревня. Он поехал туда весной, и уже солнце было на закате, когда он въехал в старую березовую рощу под холмом. Косые лучи заката; облака окрасились в пурпур; видение средневековой твердыни. Он минует деревню и подъезжает к лесу, он сворачивает, заставляя лошадь перепрыгнуть через канаву, за сыростью и мраком виден новый просвет, он выезжает на поляну, перед ним открывается новая необъятная незнакомая даль, а сбоку - фруктовый сад. Розовая девушка, лепестки яблони - он перестает быть мальчиком".

Таким образом, видение "розовой девушки" подготовляется долгими скитаниями по холмам и полям. Она живет на горе, за зубчатой полосой леса. Она - далекая принцесса в средневековом замке. Он - странствующий рыцарь на белом коне; она является в лучах заката, в пурпурных облаках, и вокруг нее необъятные дали. Сказочная тема "Стихов о Прекрасной Даме" дана самой действительностью. Так было, такой он увидал ее - принцессой средневековых легенд.

"Лирические стихотворения все с 1897 года можно рассматривать как "Дневник"", -- утверждает Блок в "Автобиографии". Записные книжки и письма поэта дополняют его п лирическую исповедь.

Лето 1898 года - начало новой жизни. Теперь "он перестает быть мальчиком: как у Данте, при встрече с Беатриче, у него incipit vita nuova" (новая жизнь - итал.).
В Боблове был поставлен любительский спектакль. В сарае устроили сцену. Блок играл Гамлета, а Любовь Дмитриевна изображала безумную Офелию.
Она об этом спектакле вспоминала так: "Первый и единственный за эти годы мой более смелый шаг навстречу Блоку был в вечер представления "Гамлета". Мы были уже в костюмах Гамлета и Офелии, в гриме. Я чувствовала себя смелее. Венок, сноп полевых цветов, распущенный напоказ всем плащ золотых волос, падающих ниже колен... Блок в черном берете, колете, со шпагой. Мы сидели за кулисами в полутайне, пока готовили сцену. Помост обрывался. Блок сидел на нем, как на скамье, у моих ног, потому что табурет мой стоял выше, на самом помосте.
Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, а главное, жуткое - я не бежала, я смотрела в глаза, мы были вместе, мы были ближе, чем слова разговора.
Этот, может быть, десятиминутный разговор и был нашим "романом" первых лет встречи, поверх "актера", поверх вымуштрованной "барышни", в стране черных плащей, шпаг и беретов, в стране безумной Офелии, склоненной над потоком, где ей суждено погибнуть.
Этот разговор и остался для меня реальной связью с Блоком, когда мы встречались потом в городе - уже совсем в плане "барышни" и "студента". Когда еще позднее- мы стали отдаляться, когда я стала опять от Блока отчуждаться, считая унизительной свою влюбленность в "холодного фата", я все же говорила себе: "Но ведь было же"..

Потом ставили отрывки из "Горя от ума" и сцену у фонтана из "Бориса Годунова". В "Дневнике" Блока за 1918 год записано: "Мы разыграли в сарае сцену из "Горя от ума" и "Гамлета". Происходила декламация. Я сильно ломался, но был уже влюблен. Сириус и Вега".

Осенью 1898 Блок поступил на юридический факультет С.-Петербургского университета. В "Дневнике" мы читаем: "Осенью я сшил франтоватый сюртук; поступил на юридический факультет, ничего не понимая в юриспруденции (завидовал какому-то болтуну, кн. Тенишеву), пробовал зачем-то читать Туна (?) какое-то железнодорожное законодательство в Германии (?!)... К осени, по возвращении в Пб., посещения Забалканского (где жили Менделеевы) стали сравнительно реже. Л. Д. доучивалась в Шаффе, я увлекался декламацией и сценой и играл в драматическом кружке... Не помню, засел ли я на втором курсе на второй год (или сидел на первом два года). Во всяком случае, я остался до конца столь же чужд юридическим и экономическим наукам".

Летом 1899 года возобновились поездки Блока из Шахматова в Боблово. Был поставлен новый спектакль: сцены из "Скупого рыцаря" и "Каменного гостя", "Горящие письма" Гнедича и "Предложение" Чехова. Но театр как-то не ладился, не было прежнего воодушевления. Поэт запомнил: "ночные возвращения шагом, осыпанные светляками кусты, темень непроглядную и суровость Любови Дмитриевны" ("Дневник").

В это лето Блок встретился с Сергеем Соловьевым. "Сережа, - писал он, -- чувствовал ко мне род обожания, ибо я представлялся ему (и себе) неотразимым и много видавшим видов Дон-Жуаном".
Любовь Дмитриевна была надменна и неприступна. "К осени я, по-видимому, перестал ездить в Боблово (суровость Л. Д.)... и с начала петербургского житья у Менделеевых не бывал, полагая, что это знакомство прекратилось".
Осенью в Петербурге - мимолетное увлечение дальней родственницей, Катей Хрусталевой, начало долголетней дружбы с Александром Васильевичем Гиппиусом, последнее объяснение с К. М. Садовской. "Мыслью я, однако, продолжал возвращаться к ней, но непрестанно тосковал о Л. Д.".

В эти последние годы XIX века Блок еще не знал, что он - поэт. Он декламировал монологи, разучивал классические роли и верил в свое призвание трагического актера. О его декламации вспоминает С. М. Соловьев: "Чаще всего в это время приходилось видеть его декламирующим. Помню в его исполнении "Сумасшедшего" Апухтина и гамлетовский монолог "Быть или не быть". Это было не чтение, а именно декламация: традиционно-актерская, с жестами и взрывами голоса. "Сумасшедшего" он произносил сидя, Гамлета -- стоя, непременно в дверях. Заключительные слова: "Офелия, о нимфа..." -- говорил, поднося руку к полузакрытым глазам. Он был очень хорош в эти годы. Дедовское лицо, согретое и смягченное молодостью, очень ранней, было в высшей степени изящно под пепельными курчавыми волосами. Безупречно стройный, в нарядном, ловко сшитом студенческом сюртуке, он был красив и во всех своих движениях. Мне вспоминается: он стоит, прислонясь к роялю, с папиросой в руке, а мой двоюродный брат показывает мне на него и говорит: "Посмотри, как Саша картинно курит"".

К разрыву отношений, произошедшему в 1900 году, осенью, Любовь (согласно тем же воспоминаниям) отнеслась равнодушно:
"Я только что окончила VIII класс гимназии, была принята на Высшие курсы, куда поступила очень пассивно, по совету мамы и в надежде, что звание "курсистки" даст мне большую свободу, чем положение барышни, просто живущей дома и изучающей что-нибудь вроде языков, как тогда было очень принято. Перед началом учебного года мама взяла меня с собой в Париж, на всемирную выставку. Очарование Парижа я ощутила сразу и на всю жизнь. Я вернулась влюбленной в Париж, напоенная впечатлениями искусства, но и сильно увлеченная пестрой выставочной жизнью...
Хоть я и поступила на курсы не очень убежденно, но с первых же шагов увлеклась многими лекциями и профессорами, слушала не только свой 1 курс, но и на старших. Платонов, Шляпкин, Ростовцев каждый по-разному открывали научные перспективы, которые пленяли меня скорее романтически, художественно, чем строго научно... 

На курсовом концерте была в числе "устроительниц" по "артистической", ездила в карете за Озаровским и еще кем-то, причем моя обязанность была только сидеть в карете; а бегал по лестницам приставленный к этому делу студент, такой же театрал, как и я... После концерта начинались танцы в зале, и продолжались прогулки в боковых помещениях среди пестрых киосков с шампанским и цветами...
Так шла моя зима до марта. О Блоке я вспоминала с досадой. Я помню, что в моем дневнике, погибшем в Шахматове, были очень резкие фразы на его счет, вроде того, что "мне стыдно вспоминать свою влюбленность в этого фата с рыбьим темпераментом и глазами"... Я считала себя освободившейся.
Но в марте около Курсов промелькнул где-то его профиль - он думал, что я не видела его... А когда мы оказались рядом на спектакле Сальвини", причем его билет был даже рядом со мной, а не с мамой (мы уже сидели), когда он подошел, поздоровался, даже до того, как были сказаны первые фразы, я с молниеносной быстротой почувствовала, что это уже совсем другой Блок. Проще, мягче, серьезный, благодаря этому похорошевший...
Посещения возобновились сами собой... Мне теперь нравилась его наружность. Отсутствие напряженности, надуманности в лице приближало черты к статуарности, глаза темнели от сосредоточенности и мысли. Прекрасно сшитый военным портным студенческий сюртук красивым, стройным силуэтом условных жестких линий вырисовывался в свете лампы у рояля в то время, как Блок читал, положив одну руку на золотой стул, заваленный нотами, другую за борт сюртука... Он волновал и тревожил меня; в упор его рассматривать я не решалась и не могла..."

В следующую зиму Люба много читала и почувствовала, что изменилась - сильно повзрослела:
"Я стала с нетерпением ждать прихода жизни. У всех моих подруг были серьезные флирты, с поцелуями, с мольбами о гораздо большем. Я одна ходила "дура-дурой", никто мне и руки никогда не поцеловал, никто не ухаживал...
В этой одинокости жизнь во мне просыпалась. Я ощущала свое проснувшееся молодое тело. Теперь я была уже влюблена в себя, не то что в гимназические годы. Я проводила часы перед зеркалом. Иногда, поздно вечером, когда уже все спали, а я все еще засиделась у туалета, на все лады причесывая или рассыпая волосы, я брала свое бальное платье, надевала его прямо на голое тело и шла в гостиную к большим зеркалам. Закрывала все двери, зажигала большую люстру, позировала перед зеркалами и досадовала, зачем нельзя так показаться на балу. Потом сбрасывала и платье и долго, долго любовалась собой. Я не была ни спортсменкой, ни деловой женщиной; я была нежной, холеной старинной девушкой. Белизна кожи, не спаленная никаким загаром, сохраняла бархатистость и матовость. Нетренированные мускулы были нежны и гибки. Течение своих линий я находила впоследствии отчасти у Джорджоне, особенно гибкость длинных ног, короткую талию и маленькие, еле расцветающие груди... Я была очень хороша, я помню, несмотря на далеко не выполненный "канон" античного сложения.
Такой была я весной 1901 года. Ждала событий, была влюблена в свое тело и уже требовала у жизни ответа".