Шмотки

Разговорное слово «шмотки», то есть «личные вещи», выражало якобы наше презрение к каким-то «тряпкам, манаткам, барахлу» и то, что нас интересуют намного более возвышенные мысли и чувства. Мама часто повторяла, что интеллигентный человек не может так много думать о шмотках, как я. А что еще скажешь, если купить качественную и модную вещь не на что, да и негде?

Возможно потому, что большая часть моей и, конечно, не только моей жизни проходила в мире тотального дефицита, любая обновка  становилась событием и запоминалось надолго.

Тогда обычно говорили не «купить», а «достать» и «уступить». Причем, «уступить» не означало продать или купить дешевле, а просто дать возможность купить,  обычно с переплатой.

В то время широко использовалось слово «мещанство», клеймившее людей, мысли которых были заняты вещами, приобретением. Когда в 1960 г. вышел фильм «Шумный день», в котором герой Олега Табакова громит мебельный гарнитур, я полностью разделяла его эмоции. И в пылу невежества и неразвитого эстетического вкуса сожгла в печке дедовский стул из ценного дерева с витыми ножками, который просто надо было отреставрировать.

Родители из довольно скромных заработков старались, чтобы я училась в музыкальной школе, учила иностранный язык.  Они всячески развивали меня: мы ходили в театры, на концерты, на выставки, в музеи.  Отец не жалел денег на хорошие книги, подписывался на собрания сочинений классиков отечественной и мировой литературы.  Во все времена были вещи, знаковые для эпохи, сейчас бы их названии «мастхэвы».

Предполагалось, что в каждом уважающем себя семействе они должны быть. Такие, как сервант Хельга, хрусталь, сервиз «Мадонна», позже «стенка», мебельный гарнитур и многое другое.

Как-то, пришедший к нам в гости с родителями ребенок бесхитростно заявил: «Какие вы люди, у вас даже хрусталя нет».  Отец и мать не гнались за всеми этими вещами, понимая, что ценно в этой жизни.

Желание хорошо одеться волновало меня с раннего возраста. Всегда хотелось быть одетой модно, стильно, интересно.

В классе 6 или 7 мама «достала» мне туфельки,  которые мне настолько понравились, что я положила их рядом с  подушкой, и можно сказать спала в обнимку с ними.
Мне повезло: мама умела шить и вязать, делала это искусно и сделанные ее руками обновки я любила. Она работала в НИИ, уезжала рано утром, возвращалась затемно, успевая в обеденный перерыв или после работы купить продукты, а шила или вязала поздно вечером или ночью. Она связала мне две прекрасные кофточки из ниток, которые назывались «ирис»: одну изумрудно-зеленую, а вторую золотистую с коричневой полосой; связала из шерстяных ниток замечательный берет,  и длинный, крупной  вязки шарф с кистями.

Когда я была в классе девятом, вошли в моду  широкие юбки. Мама сшила мне светлую клетчатую юбку (неяркая крупная клетка, бежевая с белым) с двумя огромными накладными карманами. И под эту юбку еще и нижнюю трехярусную юбочку, в которой расширялся только нижний ярус, и заканчивалась она тонким и очень симпатичным хлопчатобумажным кружевом, которое немного выглядывало из-под юбки. Казалось, что это необыкновенно хорошо.

Кроме того, кто-то из коллег поделился с мамой прекрасной портнихой и изредка мы что-то у нее шили в течение более десяти лет, предварительно раздобыв ткань.
Мама работала рядом с м. Фрунзенская, там же недалеко был обувной магазин и иногда продавщица за дополнительную плату могла оставить пару обуви для меня или мамы. Позже, начиная со студенческих лет, время от времени у меня появлялись частные ученицы, у которых мамы работали в обувном.

Когда я училась на первом курсе 1962-1963 гг., маме удалось достать югославские белые остроносые туфельки без каблука. Тогда у меня был 37 размер стопы, но благодаря острому и длинному носу стопа казалась бесконечной. Я помню смутилась и рассмеялась, когда, садясь в автобус, не смогла поставить ногу прямо – не помещалась на ступени, а только наискосок.

Однажды я раздобыла потрясающие сапоги: высокие, до колена из лакированной коричневой кожи под крокодила. Носила я их довольно долго, но они сносились. Я хотела выбросить отслужившие свое сапоги, но мама решила отдать их в «обсоюзку». Когда я получила обновленные сапоги, мне хотелось рыдать: из  щегольской обуви они превратились во что-то грубое и несуразное. Пришлось еще некоторое время их скрепя сердце носить.

Мне было лет 25, когда муж моей ближайшей подруги привез ей из командировки в Италию босоножки на высоченной платформе. Подруга надела их один раз, поняла, что ходить в них не сможет и предложила эти платформы мне. Я была на седьмом небе. Через несколько дней, переходя железнодорожный мост в Лосиноостровской с портфелем в одной руке и сумкой-авоськой с арбузом в другой, споткнулась, упала, покарябала коленки, а арбуз треснул. После этого босоножки перешли к следующей счастливице.

Одно время в моду вошли белые плащи, и ты чувствовала себя обделенной, если не сумела достать такой плащ. Ни мне, ни маме так и не удалось этого сделать.

В начале 60 гг. было поголовное увлечение плащами-болонья, желательно с такой же косыночкой или беретом. Не сразу, но появился такой плащ коричневого цвета и у меня.

Позже я купила вишневое в небольшую серую крапинку пальто.  Просторное, без подкладки,  с большими накладными карманами, с воротником в виде запахивающегося шарфа. Было оно удивительно дешевым, я даже помню, что стоило оно 34 рубля.

В этом пальто я очутилась на стажировке в Великобритании.  Оказалось, что мы все еще носили довольно длинную одежду, а в международной моде царило мини. Ночью вся наша группа подшивала одежду. Я подшила пальто. Не знаю, насколько аккуратно, но очень старалась. Хотелось выглядеть, как все остальные.

В возрасте 20 лет привезла из первой зарубежной поездки в Польшу длинные до локтя тонкие и элегантные перчатки. С крохотными пуговичками.

В этот момент обо мне совершенно точно можно было сказать – без штанов, но в шляпе. Одежды у меня тогда было мало, но ужасно хотелось что-нибудь такое, этакое. Помню первую куртку-дубленку, которую мне достала сокурстница по институту. Довольно долго я дожидалась эту курточку. Заплатила за нее немыслимые для меня тогда деньги. Конечно, суммы я уже не помню. Это была воплощенная мечта. Куртку у меня спустя год украли из собственного дома и я бы сказала, украли комплексно: в кармане куртки лежали те самые перчатки, а в рукаве длиннющий шарф с бахромой, связанный мамой, модный тогда.

Наступала зима, надо было в чем-то ходить. У мамы был крытый  плащ с поддевкой из цигейки. Поддевка была как отдельная шуба, но без рукавов. Мама отдала эту поддевку в меховое ателье и к ней пристрочили рукава. Получилось, конечно, тепло, но довольно нескладно.

Я училась на втором или третьем курсе, когда благодаря подруге мы отправились по путевке в зимний подмосковный пансионат. Незадолго перед этим мне удалось «по блату» достать костюм-джерси золотистого цвета с золотистыми пуговицами. Это был тогда мой единственный наряд на выход. Кроме него у меня был свитер и лыжные брюки. Сразу по приезду мы познакомились с двумя интересными молодыми людьми, которые пригласили нас на танцы в тот же вечер. Мы стали собираться, я решила погладить костюм и, конечно,  прожгла насквозь юбку. Остальные дни проходила в лыжных брюках и связанном мамой свитере.

Летом 1976 г. я защитила кандидатскую диссертацию и в сентябре по профсоюзной путевке отправилась в санаторий, в Ессентуки.

За время обучения в аспирантуре круто изменилась мода, вместо мини в моду вошло миди. После защиты я еще выплачивала долги, образовавшиеся за три года учебы, и одета была в приобретенную до аспирантуры одежду: довольно короткое пальтишко и юбку.

Вернувшись из санатория, поехала в Подлипки (Калининград) навестить в больнице жену двоюродного брата. Случайно встретила в автобусе закадычную подругу тети, маминой родной сестры. Она внимательно рассматривала меня, а позже доложила тете, которая не нашли ничего умнее, как передать ее слова маме: «Валентина Дмитриевна, вы говорили, что ваша племянница кандидат наук, а она так несовременно одета».

Маме хотелось меня порадовать, и она с огромным трудом «достала» черную шубу из кусочков каракуля. Накинув шубу, я согнулась под ее тяжестью. Сшита она была так, как шили десятилетиями: воротник-шалька, широкая, бесформенная, длинная и неимоверно тяжелая. Я понимала, насколько непросто она досталась маме,  но с трудом сдержала разочарование. Моей мечтой тогда была французская шубка из искусственного меха, но и достать ее было сложнее, и стоила она намного дороже.

И, наконец, шляпки. Как без них? Когда-то, недалеко от Политехнического музея, на проезде Серова, была знаменитая шляпная мастерская. Там можно было заказать или купить готовую шляпку. Мы с подругой Ирочкой Шустиловой направились туда и купили, по-нашему мнению, по очень симпатичной, элегантной шляпке. Шляпы были, конечно, черные, из прекрасного фетра, складные. В первый же раз, когда  мы надели шляпки и вместе возвращались с работы, у Иры вдруг слетает шляпка и катится прямо под колеса машин. Какой-то отважный и галантный  молодой человек бросился наперерез, выхватил шляпку и спас ее. Она почти не пострадала. Мы единодушно решили: «Не суждено нам шляпу носить». Но потом носили. И не одну.

Спустя годы ситуация кардинально изменилась. В огромном количестве появились вещи, которые некогда были почти недосягаемой мечтой. Одной из них были меховые шубы. Первое время поступавшие к нам норковые шубы были из довольно качественной приличной, жирненькой норки, Сшиты они были наспех, кое-как, но тогда это не имело значения. И крой неважный и сидели не идеально. Но это – норковая шуба! Раскупались они хорошо.
И я себе купила наконец-то шубку орехового, самого распространенного цвета. Долго ее носила, и она не снашивалась. Годы спустя отдала ее в перекрой и получилась складная, уютная, легкая и симпатичная вещь. Ношу ее и до сих пор.

Другой дело, что отношение к шубам,  натуральным мехам,  даже в нашей стране, где зимы не слишком теплые, изменилось. Сейчас, когда на улице видишь даму в меховом манто, ни зависти, ни вожделения не испытываешь. Скорее всего, она вывела шубку выгулять один-два раза за зиму.