Смысл, сентябрь и финский нож

Современному человеку, а тем более человеку молодого возраста, представить, что было время, когда не существовало телевизоров, и что такого прибора не было в интерьере — невероятно сложно. Гагарин уже полетел в космос, а телевизоров еще не было. Возможно, это где-то и случилось, но, наверняка, было связано с военной тайной. А военная тайна — это как сакральное животное, которое если и есть, то его не увидишь даже на картинке. Зато у нас было местное радио, которое уже сейчас если и можно увидеть, то только в музее.  Говорили, что раньше оно выглядело как большая тарелка для плова и вещало круглые сутки, не выключаясь. Но уже в мою бытность это была коробка величиной с небольшой почтовый ящик, с мелкой ребристой поверхностью на лицевой стороне и пимпочкой, которую можно было крутить: налево — тише, направо — громче.  Этот прибор до конца не отключался, оставляя за собой право заорать в любое время суток по какой-нибудь государственной необходимости. 

***
У нас на тумбочке, покрашенной шаровой краской, стоял радиоприемник «Урал-57». Когда его вилку втыкали в розетку, он начинал подмаргивать зеленым глазом и зловеще шипеть.

А вот если заглянуть в него сзади, через круглое отверстие в фанерке, там открывался фантастический мир моргающих запыленных электроламп, которые гудели и, казалось, были готовы прыгнуть на тебя. В те мои детские годы оттуда все время сквозь хрипы было слышно про какую-то «ягодную войну», да еще часто передавали классическую музыку по заявкам тружеников села. Такие вот были домашние источники информации. Конечно, еще были газеты и журналы, но я тогда толком читать не умел, да и дело мне это казалось очень утомительным. Попробуйте-ка умные слова складывать из слогов, да еще потом произнести с выражением!

Так вот, детям нашего поколения вечерами включали проектор и крутили диафильмы. Там кадры были выстроены в определенном порядке и сопровождались титрами — текстом, который и превращал диафильм в иллюстрированный рассказ.
 
Сами пленки хранились в скрученном состоянии в аккуратных алюминиевых коробках с закручивающейся крышкой. Каждая из них была подписана: то «Сказка про Репку», то «Золотой гребешок», но эти сказки нам к восьми годам уже порядком надоели. Коробочки мы стали использовать под приманку для рыбалки, а сами пленки — на дымовухи. Это когда раскручиваешь пленку, заворачиваешь в газету и с одной стороны поджигаешь, потом огонь затаптываешь ногой, а эта трубка начинает источать клубы плотного ядовитого дыма.

Если кто-то исхитрялся утащить из дома главную техническую составляющую этого процесса — увеличительное стекло в железной трубке, то тут же превращался в кудесника и мага. В эту трубку собирались солнечные лучики и выжигали на дощатой поверхности все что угодно. Но почему-то чаще всего мы выжигали то, что видели наколотым на телах отцов и старших братьев. А это либо сердце, проткнутое стрелой, либо восходящее из воды светило, на фоне которого парили чайки. Так вот, из-за этой трубки для выжигания и случилась моя первая победа над собственным страхом и первые думы о смысле того, что делаешь.

В моем уже взрослом современном мире существует мнение, то есть романтическое представление, что барачные — это одна дружная семья. Может, это раньше когда-то было, но в мою бытность все складывалось по-иному. Делились на тех, кто был ближе к начальству, у кого был больший партийный стаж, на умеющих пить и не умеющих и, в конечном итоге, на умеющих жить и не умеющих. Вот сверстник из семьи умеющих жить и преподнес мне урок понимания смысла. Он был счастливым обладателем той самой трубки с увеличительным стеклом.

Я в то утро проснулся очень рано, у меня было важное дело. Еще с вечера начал стеклышком шкурить дощечку от ящика, надеясь довести ее до полной гладкости. На той дощечке я собирался выжечь рисунок — поздравление для папы, и даже его нарисовал. Это было бы замечательным украшением над родительской кроватью.

Изобразил я эмблему ЧМ 1962 года в Чили, где бразильцы опять стали чемпионами. Отец когда-то играл в футбол и любил вспоминать это время. Теперь дело осталось за малым — выжечь рисунок. До дня рождения оставалось два дня, а солнце у нас в любой момент могло скрыться за обложными дождями.

Но это августовское утро было солнечным и теплым. Неприятным был один момент: что выжигательную трубку придется клянчить у того самого сверстника из правильной семьи. Нашел я его на краю оврага, он ел дикую малину, которая просовывала ветки сквозь щели в заборах и как бы сама себя предлагала на съедение. В ответ на мою просьбу он похлопал себя по оттопыренному карману штанов. А вот как я попросил — мне самому не очень понравилось, как-то это по-холуйски прозвучало. Хотя все было через то самое слово «пожалуйста».  А он, облизывая сладкие пальцы, вдруг предложил:

— Если ты сиганешь с обрыва, я тебе ее навсегда отдам!

И, моргнув белесыми ресницами, добавил:

— Слово пацана.

У нас гуляло такое выражение, это было что-то вроде «честного пионерского». Я, подумав о папином дне рождения, закрыл глаза и сиганул с обрыва. А когда, наконец, затормозил локтями и коленками об острые камни, то услышал сверху, как сверстник во всю глотку орет:

— Обманули дурака на четыре кулака!

Это было, верно, считалкой из какого-то диафильма. Пока я выбирался, того и след простыл. Я увидел его белые коленки только уже на барачном крыльце. На день рождения папе я подарил открытку с фотографией артиста Н. Рыбникова. Тот ему очень нравился. А дощечку спрятал до лучших времен в самую далекую кладовую памяти.

Губастый сверстник, тот, что из приличной семьи, долго еще мне корчил рожи. Но тронуть его было «не моги», а если его не тронуть, то не будет продолжения. Если не будет продолжения, то какой в этом смысл? А смысл ведь должен быть? 

***
Сентябрь у нас бывал разным, но чаще всего теплым, хотя к утру лужицы уже крыл тонкий ледок. Этот месяц — как художник, стоящий у мольберта с палитрой в руке и наносящий краски на березки и осины. А какова осенняя лиственница! Кто не видел золото 999 пробы, любуйтесь на хвою этого чудо-дерева, а то она уже вот-вот упадет на землю, и земля станет золотой. Тут природа затихает медленно, красиво, как музыка Ф. Шопена.

Вот в таких красках и звуках начинался мой восьмой класс. Мне очень нравилось приходить в школу в начале сентября с новыми, еще пахнущими тетрадками, которые вызывали самые благие намерения. Вот под тяжестью всех этих впечатлений и раскрасок, я первый раз влюбился в свою одноклассницу — отличницу. Она тоже была барачной, хотя и не с нашей улицы. Их поселок, как бы отдельно стоящий, к посторонним относился с подозрением, потому и девочки там были подозрительными.
 
Когда она поняла, что я пытаюсь за ней ухаживать, на уроке литературы прислала мне записку в три слова: «Ты еще маленький». Я не нашелся что ответить, наверное, потому что был маленький. Хотя, к слову сказать, своим сверстникам ни в чем не уступал, даже в умении нахамить учительнице. А ночью мне приснился сон, что вроде как мы с ней танцуем танго под песню «Я смотрю с тоской на бархан, вглубь песков ушел караван». И тут же во сне рядом с нами появилась классная и стала говорить, что так прижиматься друг к другу неприлично. Я от этих слов проснулся в каком-то странном возбуждении. Теперь я решил себя вести как взрослый, и на переменке пригласил ее в кино на фильм «Человек без паспорта». Но ответа не получил, а на литературе меня попросили пересказать своими словами только что прочитанный всему классу рассказ, и я забуксовал.

Я пытался, но у меня плохо получалось. По этому поводу девушка моей мечты вновь прислала мне записку. Она, видимо, в угоду рифме переврала мою фамилию и сочинила так:

«Зря Горилла, ты старался,
Зря ногами упирался,
Слов вагон наговорил,
За что и двойку получил».

Стих, надо сказать, так себе, но мне стало до стеснения в груди обидно. Но я опять не нашелся что ответить, и пошел один на «Человека без паспорта» в кинозал в их поселке. Народа было мало, а я все ее высматривал. Но увы, отличницы в это время учат уроки.

В этом поселке было еще одно замечательное место — Продмаг №15. На фоне серых бараков он выглядел фундаментально, и даже дешевая лепнина на нем казалась объектом исторической архитектуры.

Конечно, все это было псевдостилем, но построен он был капитальным образом и явно пытался подражать сталинскому монументализму. А еще более замечательным было то, что пройдет много лет, а это здание так и будет стоять под той же вывеской, и мне однажды придется увидеть это собственными глазами. Мы, вроде бы с оказией, но, собственно, по моей просьбе заедем туда. Какая-то сила тащила меня туда, и я приехал в сопровождении одноклассника. Он, казалось, все понял. И вроде как без всякого повода рассказал, что она несколько раз выходила замуж, но, в конечном итоге, спилась и он сам ее видел последний раз у этого магазина в грязном, рваном халате. Она попрошайничала. Я опять не нашелся что ответить. Вопрос задал:

— А когда это было?

И он ответил, не задумываясь:

— Это было в сентябре.

Но, кажется, смутившись, добавил, что это было еще в прошлом веке. То, что он не сказал, читалось в его взгляде:

— Хочешь — помолись, а хочешь — заплачь. 

Может, он тоже был в нее влюблен или даже был одним из мужей? Не трудно посчитать, сколько сентябрей осталось в прошлом, а вот сколько будет — неведомо, но есть надежда.

***
Мне было всего пять, когда умер дядя Тима, которого мой отец звал Тимохой или казаком без коня. Он был выходцем из низовий Днепра, потомком Запорожской сечи. А без коня по той причине, что воевал Тимофей в особом роде казачьих войск — пешем. Он был пластуном — разведчиком и диверсантом. Уже в конце войны за публичное оскорбление какого-то чина НКВД он был разжалован и лишен всех наград, и как-то зимой 1945 года оказался в наших краях.

По его словам — от греха подальше. В 1946 году у него родился сын, которого назвали Степаном, и это при фамилии Разин, да и отчестве, соответственно, Тимофеевич.

После того как дядю Тиму схоронили, Степа стал моему отцу как сын, а мне — как брат. Отец звал его Стенькой, то есть стенкой, что соответствовало его характеру — прямому и неуступчивому. Жил он, конечно, как и все мы — впроголодь. Бросил школу, пытался как-то зарабатывать, чтобы поддержать больную, лежащую маму. Наша семья, как могла, помогала, но все это были крохи. Сейчас я уже понимаю, что тот парень был обречен, ибо не умел ни услужить, ни бояться. 
 
Но жизнь и тогда шла вперед, и, конечно, не обходилось без неожиданностей. Мне было 7, а Стеньке — 16. Как-то вечером он затащил меня к себе в комнату. Она была точно такая же, как и наша — три панцирных койки, да еще и фикус в облупленном эмалированном ведре. Он стоял в уголке и блестел под лампочкой зелеными листьями как признак благополучия.

Мама Стеньки лежала за тканевой занавеской — мятой и пожелтевшей. Мы устроились на полу, скрестив под собой ноги. Юноша из-под матраса вытащил что-то завернутое в тряпку. Он мгновенно развернул тряпицу и дал мне в руки то, от чего взгляд было отвести невозможно. Стенька сказал, что это единственная оставшаяся память об отце. Я держал в руках что-то из того, что величают великолепным, а именно — нож, исполненный так, как и представить невозможно!

Я соприкасался с ним всего несколько минут, но сейчас попытаюсь его в точности описать. Он был не большой и не маленький. Что сразу бросалось в глаза, так это цвет клинка –голубой, в разводах. Такой цвет я видел на токарной стружке. На одной стороне клинка была гравировка бригантины с раздутыми парусами, а другая сторона была исписана вязью. Сейчас мне ясно, что это был арабский язык, но, по понятным причинам, прочитать тогда надпись я не мог, а сейчас это просто невозможно.

Гарда, в которую упиралась рука, была явно золотой. Рукоятка наборная: кольцо золотое, кольцо из кости, кольцо золотое, кольцо из кости. Навершие рукояти было выполнено в виде головы орла с двумя горящими рубиновыми глазами.

Стенька взял у меня из рук клинок и с силой воткнул его в крашеный пол, после чего стал гнуть, и рукоятка достигла пола. Клинок мгновенно разогнулся, издавая то ли свист, то ли вой, а Степан сказал, что это клекот орла. Проснулась мама, позвала Стеньку, но он быстро вернулся, завернул эту удивительную вещь
и спрятал под матрас.

— Так вот, братец, — продолжил он. — Этот клинок отец кому-то показывал, и этот кто-то донес, но в доносе написал, что это финский нож с наборной зоновской ручкой. И теперь его будут искать и постараются меня приговорить по 218 ст. УК.
Говоря это, он все время испытующе смотрел мне в глаза. И закончил тем, что завтра мы пойдем вдвоем его прятать. Я, конечно же, согласился.

Утром следующего дня мы с сумкой и лопатой двинулись на ту сторону оврага, поросшего мелкими березками и осинками. Степан сам вырыл яму и положил туда металлическую патронную коробку, закопал и пристукнул лопатой. Потом из сумки достал совсем маленькое дерево лиственницы и вырыл для него рядом ямку. Назад шли молча, а через три дня Стеньку увезли на черном воронке и судили за какую-то драку. И он, будучи несовершеннолетним, был осужден на три года. Но, когда его увозили, он мне крикнул через решетку:
 
— Братишка, я обязательно вернусь, и ты знаешь за чем.

При обыске ничего не нашли, меня с пристрастием допрашивали аж три раза, но я тайну не выдал. А Степан не вернулся: с «малолетки» ушел на «взросляк», там общий режим сменил на строгий, а строгий — на особый. Вот и все, что мне было известно про него.

Зато про губастенького моего сверстника были новости. В армию, как я, он не пошел, вроде бы из-за плоскостопия. Куда-то его пристроили учиться, но денег ему всегда было мало, и он пошел швейцарить в какой-то ресторан, где за спекуляцию водкой устроился на три года по 154 ст. УК. Попал на «голодную командировку» и пошел за добавкой на помойку. Там его и «одевичили», не побрезговав. А что касается Степана, то его след я обнаружил случайно.

В 1990 году в криминальной хронике нашел информацию, что в столице одной из южных республик была накрыта сходка криминальных авторитетов. При попытке оказать сопротивление был убит известный вор в законе Стенька.

Я нашел возможность узнать подробности — тот ли это человек, что был моим названым братом. Это оказался действительно он. А картинка была такая — когда ОМОН ворвался в помещение, где проходила сходка, командир истошно заорал:

— Работает ОМОН, всем рылом в землю!!!

Но попадали рылом не все, и самым близким к ОМОНу из тех, кто не исполнил команду, оказался именно Стенька. Командир ОМОНа спустил собаку, которая была натаскана хватать за горло, но до Стенькиного горла не дотянулась. Он встретил ее ударом финки, и собака упала своим собачьим рылом в землю. А вор остался стоять с финкой в руке и в собачьей крови. Тут командир ОМОНа почувствовал опасность и выстрелил. По заключению судмедэксперта, которого мне тоже удалось увидеть, пуля попала точно в сердце. И Стенька умер стоя. Так закончил свой путь Степан Тимофеевич Разин, а применение оружия прокурор признал правомерным. И вот теперь уже стало окончательно понятно, что мой названый брат не вернется.

Пройдет еще немало лет, я сам приеду туда, где нас всех одинаково растили, но каждый свою цену заплатил. Где стояли бараки, был пустырь, заросший непролазным и злым шиповником. Но овраг не потерял своих очертаний. Однако, учитывая мой возраст, я уже не мог ни сигануть в него, ни перебраться на другую сторону. А там, на другой стороне, где во время моего детства была только молодая поросль, вырос лес из берез и осин.

Опять был сентябрь, и все было золотым, и стояла одинокая среди того леса высокая лиственница с раздвоенной вершиной, на которой свил гнездо орлан. Сейчас оно было пустое, птенцы из этого гнезда где-то в небесах.

Я не предпринял никаких попыток потревожить чужую память, пусть остается как есть, ведь смысл есть во всех наших поступках. Хотим мы этого или нет, а сентябрь придет неизбежно. А если последним правом в человеческой судьбе стал финский нож, значит что-то не так среди людей, ибо делом правды должен быть мир, а плодом правосудия — спокойствие.