23. Дела житейские

Жизнь продолжалась в тех же рамках, Люба мечтала о сцене. Вспоминала, что когда она училась у Читау, та "была не только очень довольна мной, но уже строила планы о том, как подготовить меня к дебюту в Александрийский театр на свое прежнее амплуа молодых бытовых". Однако Люба была особой амбициозной и мнения о себе высокого, поэтому амплуа бытовых ее  не удовлетворяло. Ей нравились крупные планы, декоративность, живописная позировка, эффект костюмный и эффект большой декламации - словом, план героический. В этом плане меня никто не хотел признать..." Предлагали ей лишь бытовых, "но этот путь меня не прельщал, и осенью я к Читау не вернулась, была без увлекающего дела и жизнь распорядилась мной по своему. И теперь, став замужней дамой, Люба оставалась дома, до поры до времени..

Между тем стихи А. Блока попали в Москву через Ольгу Михайловну, его троюродную тетку, бывшую замужем за младшим братом философа, Михаилом Сергеевичем Соловьевым. Ольга Михайловна была в деятельной переписке с матерью поэта. Александра Андреевна время от времени посылала стихи сына родственнице в Москву. эти стихи посылали в Москву. Ольга Михайловна и Михаил Сергеевич оба были люди с тонким художественным вкусом, а сын их Сережа - гимназист в то время, способный, рано развившийся юноша, - тоже писал стихи, был настроен мистически и дружил с Борей Бугаевым (Андрей Белый), который жил в том же доме и бывал у Соловьевых чуть не каждый день.

Соловьевы первые оценили стихи Блока. Когда же его стихи были показаны Андрею Белому, они произвели на него ошеломляющее впечатление. Он сразу понял, что появился большой поэт, не похожий ни на кого из тех, которые славились в то время. О появлении стихов Блока он говорил как о событии. Об этом сообщила Ольга Михайловна матери поэта. Известие обрадовало и мать, и сына. Стихи стали распространяться в кружке "Аргонавтов", в котором числился в то время С. А. Соколов, писавший под псевдонимом Сергей Кречетов. Соколов основал издательство "Гриф" и в один прекрасный день явился к Блоку (в то время студенту третьего курса) для переговоров об издании его стихов. Первый сборник - "Стихи о Прекрасной Даме" - в издании "Грифа" помечен 1905 г. (вышел в конце 1904 г.).

В первых числах января 1903 года начинается переписка между Блоком и Белым. Белый пишет Блоку витиеватое "философское" письмо. Оно встречается в пути с письмом Блока. Так символически скрещиваются их письма и их жизненные пути. Блок критикует статью Белого "Форма искусства"; он находит в ней двойственность: слово "музыка" берется автором и в обычном смысле, и в смысле "музыки сфер", символа Той, которую воспевал Вл. Соловьев. Белого это письмо поразило: в нем была мистическая глубина, блестящая диалектика, полемический жар, юмор. В своем ответе ему пришлось защищаться и оправдываться. Но переписка их была прервана печальными событиями.

Михаил Сергеевич Соловьев страдал расширением сердца, в январе он заболел воспалением легких. После его смерти Ольга Михайловна, вышла в другую комнату и застрелилась. Белый провел эту трагическую ночь на их квартире, хлопотал о похоронах, отправляя осиротевшего Сережу в Киев, где в нем приняла участие семья князя Е.Н. Трубецкого. Соловьевский кружок распался. Для многочисленных друзей покойного это было страшным ударом. Блок узнал о кончине Соловьева из письма З.Н. Гиппиус: он пришел к матери, стал перед ней на колени и молча ее обнял.

Белый получил от него несколько сочувственных нежных строк, и переписка между ними возобновилась. Тема ее - о новом откровении Софии Премудрости Божией в наши, последние, времена. Белый вопрошает: как понимать Ее? Блок отвечает: абстрактная спекуляция его не интересует; он знает один путь - мистический: нужно с верой принять Ее в сердце. Она открывается только личности, не массам; сияние Ее лица преображает все предметы. Он воспринимает Ее как душу мира, Душу человечества, но чувствует себя бессильным передать это откровение людям. Поэтому не проповедует, а изливается в интимных лирических стихах. Для поэтов Она - Муза: Ее знали Данте, Гёте, Бодлер, Фет.

Дружба с Андреем Белым проходит через всю жизнь Блока. Она то разгорается, то затихает и даже переходит в конфронтацию, но они всегда остаются близкими людьми.  То же и с Мережковскими, в течение 20 лет Блок был очень дружен с этой звездной парой, с Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус.

В ноябре 1903 года, в первый раз после свадьбы, Блок опять отправляется к Мережковским. "Был у Мережковских, - пишет он Сергею Соловьеву. - Он был мил и мягок. Она - необычайно суха. Я только и делаю, что падаю в ее глазах! Прежде всего женился, а теперь еще участвую в "Грифе"" (Московский альманах)". Но временные охлаждения не мешали их дружбе продолжаться.

Уже после смерти поэта, в 1922 году Зинаида Гиппиус опубликовала замечательные воспоминания об А. Блоке под названием "Мой лунный друг". Их отношения она назвала "лунной дружбой", которая длилась почти 20 лет. Поэтесса вспоминает:
"В эти годы Блока я помню почти постоянно. На религ.-философских собраниях он как будто не бывал или случайно, может быть (там все бывали). Но он был с самого зарождения журнала "Новый путь". В этом журнале была впервые напечатана целая серия его стихов о Прекрасной Даме...
Но и до начала "Нового пути" мы уже были так дружны, что летом 1902 года, когда он уезжал в свое Шахматово (подмосковное именьице, где он потом жил подолгу и любовно устраивал дом, сам работая), мы все время переписывались. Поздней же осенью он приехал к нам на несколько дней в Лугу...
Никакие мои разговоры с Блоком невозможно передать. Надо знать Блока, чтобы это стало понятно. Он, во-первых, всегда, будучи с вами, еще был где-то - я думаю, что лишь очень невнимательные люди могли этого не замечать. А во-вторых, каждое из его медленных, скупых слов казалось таким тяжелым, так оно было чем-то перегружено, что слово легкое или даже много легких слов не годились в ответ".

Чем дальше, тем все яснее проступала для меня одна черта в Блоке, - двойная: его трагичность, во-первых, и, во-вторых, его какая-то незащищенность... от чего? Да от всего: от самого себя, от других людей, от жизни и от смерти.
Но как раз в этой трагичности и незащищенности лежала и главная притягательность Блока. Немногие, конечно, понимали это, но все равно привлекались и не понимая...
Взрослость же..., необходимая взрослость каждого человека - не приходила к Блоку. Он оставался - при редкостной глубине - за чертой "ответственности"...
Помнится как-то уже после женитьбы пришел снова Блок. "Он мне показался абсолютно таким же, ни на йоту не переменившимся. Немного мягче, но, может быть, просто мы обрадовались друг другу. Он мне принес стихи, и стихи были те же, блоковские, полные той же прелестью, говорящие о той же Прекрасной Даме".

В своих воспоминаниях умная и чуткая Гиппиус старается понять природу близости двух таких разных личностей и поэтов, как А. Блок (Борис Бугаев) и А. Белый:
"Трудно представить себе два существа более противоположные, нежели Боря Бугаев и Блок... Если Борю иначе как Борей трудно было называть - Блока и в голову бы не пришло звать "Сашей". Серьезный, особенно-неподвижный Блок - и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока - и бесконечно льющиеся, водопадные речи Бори, с жестами, с лицом вечно меняющимся - почти до гримас: он то улыбается, то презабавно и премило хмурит брови и скашивает, глаза. Блок долго молчит, если его спросишь; потом скажет "да". Или "нет". Боря на все ответит непременно: "Да-да-да"... и тотчас унесется в пространство на крыльях тысячи слов. Блок весь твердый, точно деревянный или каменный, - Боря весь мягкий, сладкий, ласковый. У Блока и волосы темные, пышные, лежат, однако, тяжело. У Бори - они легче пуха, и желтенькие, точно у едва вылупившегося цыпленка.
Это внешность. А вот чуть-чуть поглубже. Блок, - в нем чувствовали это и друзья и недруги, - был необыкновенно, исключительно правдив. Может быть, фактически он и лгал кому-нибудь когда-нибудь, не знаю: знаю только, что вся его материя была правдивая, от него, так сказать, несло правдой. (Кажется, мы даже раз говорили с ним об этом). Может быть, и косноязычие его, тяжелословие, происходило отчасти благодаря этой природной правдивости. Ведь Блока, я думаю, никогда не покидало сознание, или ощущение,..- что он ничего не понимает. Смотрит, видит, и во всем для него, и в нем для всего - недосказанность, неконченность, темность.
Когда это постоянное состояние Блока выступало особенно резко, мне думалось: а вдруг и все "ничего не понимают" и редкостность Блока лишь в том, что он с непрерывностью чувствует, что ничего "не понимает", а все другие - не чувствуют?
Во всяком случае, с Борей такие мысли в голову не приходили. Он говорил слишком много, слишком остро, оригинально, глубоко, затейно, подчас прямо блестяще. Он, не только понимает - он даже переперепонял... все. Говорю это без малейшей улыбки. Я не отказываюсь от одной своей заметки в "Речи" - она называлась, кажется, "Белая Стрела". Б. Бугаев не гений, гением быть и не мог, а какие-то искры гениальности в нем зажигались, стрелы гениальности, неизвестно откуда летящие, куда уходящие, в него попадали. Но он всегда оставался их пассивным объектом.
Это не мешало ему самому быть, в противоположность правдивому Блоку, исключительно неправдивым. И что всего удивительнее - он оставался при том искренним. Но опять чувствовалась иная материя, разная природа. Блок по существу был верен. "Ты, Петр, камень"... А уж если не верен - так срывается с грохотом в такие тартарары, что и костей не соберешь. Срываться, однако, должен, ведь "ничего не понимает"...
Боря Бугаев, - весь легкий, легкий, как пух собственных волос в юности, - он, танцуя, перелетит, кажется, всякие "тарары". Ему точно предназначено их перелетать, над ними танцевать - туда, сюда... направо, налево... вверх, вниз...
Боря Бугаев -- воплощенная неверность. Такова его природа.
Что же связывало эти два, столь различные, существа? Какая была между ними схожесть? Она была...
Прежде всего, они, Блок и Бугаев, люди одного и того же поколения (может быть, "полупоколения"), оба неисцелимо "невзрослые". В человеке зрелом, если он человек не безнадежно плоский, остается, конечно, что-то от ребенка. Но Блок и Бугаев -- это совсем не то. Они оба не имели зрелости, и, чем больше времени проходило, тем яснее было, что они ее и не достигнут. Не разрушали впечатления невзрослости ни серьезность Блока, ни громадная эрудиция Бугаева. Это все было вместо зрелости, но отнюдь не она сама.
Стороны чисто детские у них были у обоих, но разные: из Блока смотрел ребенок задумчивый, упрямый, испуганный, очутившийся один в незнакомом месте; в Боре сидел баловень, фантаст, капризник, беззаконник, то наивный, то наивничающий.
Блок мало знал свою детскость; Боря знал отлично и подчеркивал ее, играл ею.
Оба они, хотя несколько по-разному, были безвольны. Над обоими властвовал рок. Но если в Блоке чувствовался трагизм - Боря был драматичен и, в худшем случае, мелодраматичен.
На взгляд грубый, сторонний, и Блок, и Бугаев казались, скажем прямо, людьми "ненормальными". И с той же грубостью толпа извиняла им "ненормальность" за их "талант", за то, что они "поэты".

В 1903 году в московском издательстве "Скорпион" вышел сборник московского главаря символизма Валерия Брюсова (1873-1924 гг.) «Urbi et Orbi» (Граду и миру). Этим заглавием поэт хотел сказать, что обращается не только к узкому кругу единомышленников («граду»), но и ко всему читающему миру («миру»). В сборник вошли разные по жанру произведения: элегия «Женщине», баллада «Раб», сонеты, поэмы, оды и послания. Критики отмечали, что теперь в лирике Брюсова окончательно утвердился четырёхстопный ямб, а сам поэт выработал торжественно-приподнятый, звучный стих, близкий к ораторской речи. Эта книга сразу стал большим событием в литературной жизни, она поражала своей смелостью, виртуозностью поэтической техники: открыла новые страны, дотоле не завоеванные поэзией. Блок долгое время находился под обаянием, почти гипнозом этой властной и грузной книги. "Я едва выкарабкиваюсь из-под тяжести его стихов, -- пишет он Соловьеву. - Брюсов мучает меня приблизительно с твоего отъезда... Читать его стихи вслух в последнее время для меня крайне затруднительно, вследствие горловых спазм. Приблизительно, как при чтении пушкинского "Арион" или "Ненастный день потух"... Впрочем, надо полагать, что скоро сам напишу стихи, которые все окажутся дубликатами Брюсова". В ту эпоху Брюсов, действительно, был "великим магом" стиха, революционизировавшим русскую поэтику, обогатившим ее введением новых размеров и ритмов и расширившим ее пределы почти безгранично.

Блок написал автору "Urbi et Orbi" восторженное письмо:
   "Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!
Каждый вечер я читаю "Urbi et Orbi". Так как в эту минуту одно из таких навечерий, я, несмотря на всю мою сдержанность, не могу вовсе умолкнуть. Что же вы еще сделаете после этого? Ничего или? У меня в голове груда стихов, но этих я никогда не предполагал возможными. То, что вам известно, не знаю, доступно ли кому-нибудь еще и скоро ли будет доступно. Несмотря на всю излишность этого письма, я умолкаю только теперь".
В "Urbi et Orbi" поэт нашел стихотворение, посвященное "Младшим", с эпиграфом: "Там жду я Прекрасной Дамы. А. Блок". В нем с трогательной откровенностью Брюсов признается, что ему очень хотелось бы проникнуть в чертог, где "младшие" пируют с Прекрасной Дамой, но он бессилен это сделать. Вот первая строфа:
   
   Они Ее видят. Они Ее слышат.
   С невестой жених в озаренном дворце!
   Светильники тихое пламя колышат,
   И отсветы радостно блещут в венце.
   
   И последняя:
   
   Там, там, за дверьми -- ликование свадьбы,
   В дворце озаренном с невестой жених!
   Железные болты сломать бы, сорвать бы!
   Но пальцы бессильны и голос мой тих.
   
Блок слышал звуки мира, мелодию Мировой Души - Брюсов видел плоть земли, ее пластику, формы, краски. Первый был музыкант, второй - живописец и скульптор. Брюсова сердило, что он не может "воспарить" в лазурь. Блок, утомленный разноцветными туманами, жаждал "воплотиться". Но главное, Брюсов открыл Блоку темную поэзию современного города. И эта тема навсегда вошла в лирику Блока.

Блок посещал Литературный кружок приват-доцента Б. Никольского, который собирался в большой аудитории - jeu de paume Петербургского университета. Заседания происходили за длинным столом, освещенным несколькими зелеными лампами; выступали поэты: Блок, Кондратьев, Леонид Семенов и другие. У Блока были враги и поклонники. Один студент предлагал прочесть реферат "О музыке в стихах Блока и Бальмонта"; другой студент готовил доклад против "декадентов". Один из участников кружка вспоминает: "Я слышал Блока, ничего не понял, но был сразу и навсегда, как все, очарован внутренней музыкой блоковского чтения... Кто слышал Блока, тому нельзя слушать его стихи в другом чтении". Поэт Сергей Городецкий пишет о своих встречах с Блоком в Университете: "Он ходил в аккуратном студенческом сюртуке, всегда застегнутом, воротник был светло-синий (мода была на темные), волосы вились, как нимб, вокруг его аполлоновского лба, и весь он был чистый, светлый, я бы сказал изолированный".

***
Любовь Дмитриевна Блок начала играть в театре в 1906 году. В этом году она сблизилась с кругом литераторов, актёров и художников, которые объединились вокруг модернистского Драматического театра Веры Фёдоровны Комиссаржевской, которым руководил Всеволод Эмильевич Мейерхольд.

До этого, после окончания Бестужевских курсов, Любовь Блок брала уроки актёрского мастерства у актрисы Александринского театра А. М. Читау. Свой сценический псевдоним — Басаргина — она взяла в честь декабриста Н. В. Басаргина, который был в родстве с её отцом, Дмитрием Ивановичем Менделеевым.

Недолго она служила в театре В. Ф. Комиссаржевской, затем перешла в театр Л. Б. Яворской и выступала в провинциальных театрах.  И действительно, когда мне удавалось дорваться до героини - выходило хорошо и очень меня расхваливали. Клитемнестра у Мейерхольда, М-ме Шевалье в "Изумрудном паучке" Ауслендера в Оренбурге, Жанна в "Виновны-невиновны" у Мейерхольда же, Ириада в "Грех попутал" Ш...нинского, где-то в халтуре. Но это амплуа редко встречалось в репертуаре, а для более житейских героинь, например, Кручининой в "Без вины виноватые" у меня не хватало теплоты, бытового драматизма.