Законная котлета

Моя хозяйка думает, что я ничего не замечаю. Но я-то вижу всё. Вижу, как она плачет по ночам в подушку, стараясь не шуметь. Как странно смотрит на себя в зеркало в прихожей. Я не понимаю, что она там пытается в себе разглядеть и чем так недовольна — по мне, так она идеальная. Как же хочется снова увидеть её искреннюю улыбку, я так по ней соскучился.
Сидя у стола во время ужина, я внимательно изучаю лица всей семьи. Они болтают и смеются. Только я один вижу их настоящими. Считаю себя кем-то вроде домашнего психолога. За такую работу мне явно недоплачивают. Вкусняшек вечно допроситься не можешь! От ещё одной котлетки мне бы точно хуже не стало!
За тебя точно боятся, мелкая. Я же вижу, какими многозначительными взглядами переглядываются родители, думая, что делают это незаметно. Получается у них, честно говоря, так себе.
Хозяйка уже на взводе. Ох, плохо дело. Похоже, пора разряжать обстановку. Я утащил из комнаты её старую пищащую игрушку — отличный план. Прибегаю обратно в кухню, тяжело дышу, гордо виляю хвостом и выдаю победный «писк!». — Не сейчас, Арчи, — вздыхает девчонка, но на лице у неё появляется слабая улыбка. Это я сделал! Я гордо выпячиваю грудь и укладываюсь на коврик. — Доченька, мы с папой просто немного за тебя переживаем. — Да бросьте, всё нормально. Просто в школе сейчас навалилось всего, устала немного. «Врушка!» — думаю я. — Ты главное помни: мы с мамой всегда рядом. Если что-то нужно или просто выговориться надо — сразу приходи к нам, ладно? — добавил папа. — Спасибо, пап. Я поняла.
Оставшаяся часть ужина проходит в таком неловком напряжении, что никто не решается нарушить тишину. Как только с едой покончено, девчонка резко отодвигает стул, быстро сваливает остатки ужина в мусорное ведро, ставит тарелку в раковину и быстрым шагом уходит к себе в комнату.
Я подождал пару минут для приличия, а потом тихонько толкнул лапой приоткрытую дверь её комнаты. Здесь пахло лавандовым спреем и мятной жвачкой. В полумраке светилась только светодиодная лента под потолком, заливая всё вокруг тревожным фиолетовым светом.
Моя хозяйка сидела на подоконнике, поджав ноги к груди. За окном накрапывал майский дождь, размывая огни многоэтажек напротив и свет одинокого дворового фонаря. Она смотрела в окно, но, кажется, ничего там не видела.
Я огляделся. На письменном столе царил привычный хаос. Толстые сборники тестов ОГЭ по математике и русскому языку лежали вперемешку с распечатками, яркими маркерами и недопитой кружкой чая с лимоном, на которой уже образовалась плёнка. Рядом валялся раскрытый дневник, где синей ручкой были размашисто записаны домашние задания, а напротив некоторых дней стояли жирные, тревожные знаки вопроса.
На стене над кроватью висели фотографии с подругами со школьной линейки 1 сентября и постеры каких-то корейских парней. Но сейчас всё это казалось чужим и безжизненным.
Девчонка шумно вздохнула и уткнулась носом в колени. Её плечи мелко задрожали. Опять.
Я тихо подошёл и положил тяжёлую голову ей на коленки, требовательно ткнувшись мокрым носом в джинсы. Она вздрогнула, а потом опустила руку и начала машинально перебирать шерсть у меня за ушами. — Ну хоть ты меня не допрашиваешь, Арчи… — прошептала она, и её голос сорвался. — Если бы они только знали, как меня всё это достало. Эти пробники, учителя, которые твердят, что мы ничего не сдадим… И Танька ещё эта со своим игнором. Я просто не вывожу, понимаешь?
На мою голову упала горячая слеза. Я тихонько заскулил и запрыгнул передними лапами на подоконник, пытаясь слизать солёную каплю с её щеки. Она слабо усмехнулась и крепко, до хруста в моих рёбрах, обняла меня за шею. Я терпел. В конце концов, для чего ещё нужны лучшие друзья, если не для этого?
Я решил, что сидеть в этой душной коробке больше нельзя. От девчонки так и веяло этой их человеческой «депрессией», а от неё, как известно, помогает только одно средство — хорошая пробежка.
Я спрыгнул на пол, подошёл к двери и громко, требовательно поскрёб лапой по косяку. — Арчи, ну ты чего? Мы же гуляли в семь, — уныло отозвалась она с подоконника.
Я обернулся, посмотрел на неё самым несчастным взглядом, на какой был способен, и выдал тонкий, жалобный скулёж. Для верности я подошёл к вешалке у двери, где на крючке висел мой поводок, и преданно уставился на него. — Ладно, ладно, пошли, — вздохнула она, сползая с подоконника.
Через пять минут мы уже спускались в скрипучем лифте. Хозяйка натянула огромный безразмерный худи, капюшон на лоб, руки в карманы. Но как только мы вышли из подъезда, ночной весенний воздух ударил в нос. Пахло мокрым асфальтом, распускающимися тополями и уже чувствовалось приближение лета. Кусты сирени у подъезда пахли просто обалденно.
Я не стал скромничать. Как только она пристегнула длинный поводок-рулетку, я рванул вперёд, увлекая её за собой по влажной дорожке вокруг нашего двора-коробки. — Арчи, стой, бешеная электричка! — засмеялась она, и этот звук был в сто раз лучше её плача. Ей пришлось побежать за мной, чтобы не растянуться на асфальте.
Я устроил ей настоящую шоковую терапию: заставил гоняться за мной вокруг детской площадки, обнюхал все припаркованные машины и даже облаял соседского кота, который смело сидел на капоте старых «Жигулей». Моя хозяйка бежала за мной, тяжело дыша, капюшон слетел, а на щеках наконец-то появился здоровый румянец вместо бледности.
Минут через двадцать мы остановились у стадиона местной школы. Девчонка оперлась руками о колени, пытаясь отдышаться, а потом посмотрела на ночное небо, где сквозь тучи пробивались редкие звезды спального района. Она глубоко, во всю грудь вдохнула прохладный воздух. Вся тяжесть, которая давила на неё в комнате среди учебников, словно растворилась в майской ночи.
— Спасибо, мелкий, — тихо сказала она, присаживаясь передо мной на корточки и трепля меня за загривок. — Мне правда это было нужно. К чёрту этот пробник, как-нибудь сдам. И Танька сама прибежит.
Она улыбнулась. Самой настоящей, тёплой улыбкой. Я победно гавкнул на весь двор и лизнул её прямо в нос. Миссия выполнена. Дома можно со спокойной совестью требовать ту самую законную котлету.
Мы вернулись домой ближе к одиннадцати. В подъезде пахло сыростью и чьим-то поздним ужином, но в нашей квартире, когда девчонка повернула ключ в замке, пахло спокойствием.
Как только дверь открылась, из кухни на цыпочках вышла мама. В руке она держала полотенце, а на лице блуждала та самая тревожная родительская улыбка. Папа выглядывал из-за её плеча, делая вид, что очень увлечён чтением чего-то в своём планшете. Они явно ждали нас и волновались. — Ой, а вы гуляли? — шепотом спросила мама, готовая, кажется, к очередной вспышке подросткового гнева.
Но моя хозяйка только сбросила свои огромные кроссовки и стянула капюшон. Волосы у неё немного растрепались от бега, а на щеках всё ещё горел свежий румянец. — Да, мам, Арчи так взвыл, что пришлось вывести, — уже без прежней злости, мягко ответила она. — На улице так хорошо, оказывается. Дождь почти кончился.
Папа тут же отложил планшет и заметно расслабил плечи. Напряжение, которое весь вечер висело в воздухе, словно растаяло от её спокойного голоса. — Чай будете? Мы там «Наполеон» купили в кулинарии, свежий, — предложил папа, подмигивая ей. — Буду, — улыбнулась она, и в её глазах наконец-то загорелись прежние, живые искорки. — Только я сначала руки помою и Арчи лапы вытру.
Она потрепала меня по голове и пошла в ванную, напевая под нос какую-то мелодию. Родители переглянулись, и на их лицах отразилось такое облегчение, будто их дочь только что сдала все свои экзамены на высший балл. Они посмотрели на меня. — Ну что, спаситель, — тихо сказал папа, присаживаясь на корточки и почёсывая меня за ухом. — Пойдём, заслужил свой законный кусок колбасы.
Я довольно зажмурился и пошёл следом за ним на кухню. Работа домашнего психолога утомляет, конечно, но согласитесь — платят в этой семье в итоге неплохо.