Заложница своего сна. Глава 11. Сон

— Рина!... — Голос, нежный, но властный, словно сотканный из лунного света и старинных колокольчиков, прозвенел в бездонной тишине, наполняя собой каждый уголок её сознания.
‘Кто?’ — Арефрина попыталась откликнуться, но слова застряли в горле, а дыхание перехватило.
— Рина! — Звук стал чуть ближе, настойчивее, вибрируя в самой её душе, заставляя невидимые нити её существа звенеть в ответ.
‘Не вижу. Слишком ярко.’ — Мир вокруг неё полыхал ослепительной, нестерпимой белизной. Казалось, что само зрение не выдерживает такого напора света, реальность растворялась в едином обжигающем пятне, от которого ломило глаза.
— Ри... — Голос чуть ослаб, словно испугавшись всепоглощающей яркости, становясь более далёким, едва различимым шёпотом.
‘А? А где я вообще? Опять новый мир?’ — сознание Арефрины отчаянно цеплялось за крохи реальности, пытаясь найти хоть что-то знакомое в этом сияющем небытии.
Она шла по белоснежному, хрустящему под босыми ногами снегу, ощущая ледяное покалывание и нежное, почти болезненное объятие холода, оставляя за собой глубокие, тёмные отпечатки, словно провалы в материи. Вся окружающая природа утонула в бескрайнем белом: деревья стояли, словно призрачные скелеты, покрытые пушистым инеем, их ветви были усыпаны миллионами сверкающих кристаллов. Кустарники напоминали застывшие причудливые скульптуры, а небо казалось сплошным, бездонным облаком мягкого, светящегося снега, хотя и была тёмная ночь, делающая эту белизну ещё более нереалистичной. В этом мире, сотканном из первозданного сияния и безмолвия, её фигура выделялась так ярко, словно пятно чернил на девственно чистом холсте. Никого вокруг, никаких следов или признаков жизни, кроме её собственных, уносящих её всё дальше в эту тихую, морозную пустыню.
С каждым шагом тревога в сердце Арефрины усиливалась, превращаясь в липкий, холодный страх, который обволакивал её, словно невидимая паутина. Далеко в непроглядной тьме, что лежала за краем этого ослепительного мира, доносились жуткие звуки совы, её пронзительный вопль зловеще разрезал тишину, напоминая о хищной, неизведанной ночи, таящейся за пределами белого. Этот звук, словно коготь, царапал по нервам, усиливая у Рины чувство опасности и непредсказуемости места, в которое она попала.
Голос, что был столь знаком и нежен, тот самый колокольный звон, который так долго звучал в её сердце, теперь расплылся в воздухе, истаивая, словно дымка, и исчез без следа. Ветер нёс лишь обрывки имени Рины, но сам звон превратился в тёмную загадку, потерянную где-то в этой безграничной неизвестности. Одиночество давило, обволакивая, как ледяной туман, проникающий под кожу.
Несмотря на растущий страх, Арефрина продолжала путь. Сомнения поглощали её, словно вьюга. Её шаги становились тяжелее, а сердце отбивало тревожный, нарастающий ритм.
— Рина! — Внезапно голос вернулся, резче и отчётливее, чем прежде, пробив белую тишину, и от этого пронзительного зова она почувствовала толчок, словно её вырывали из глубокой, холодной воды.
‘М.. Кто... кто это?’ — прохрипела она, пытаясь осознать, где заканчивается сон и начинается реальность.
***
 
Ночь после дебютного бала окутала поместье Рут приглушённым бархатом тишины. Последние отголоски музыки стихли, и лишь свечи догорали в подсвечниках, отбрасывая мягкие тени. В личных покоях Арефрины было прохладно, но воздух всё ещё хранил лёгкий аромат цветочных гирлянд и тонких духов.
Внезапно дверь бесшумно отворилась, и в комнату неслышно ступила графиня Элен Рут. Её взгляд сразу упал на кровать, где Арефрина металась в беспокойном сне. Графиня подошла ближе, и её переживающий взгляд скользнул по влажным от пота прядям волос дочери. Элен осторожно коснулась её лба.
— Рина, милая, кошмар приснился? — Голос графини был полон нежности и заботы. Она присела на край кровати, аккуратно заправляя выбившуюся прядь за ухо дочери. — Ты вся мокрая и бледная.
Арефрина вздрогнула, медленно открывая глаза. Её взгляд, поначалу мутный от сна, сфокусировался на знакомом лице матери.
— Мама, — прошептала она, узнавая родные черты. Дрожь ещё пробегала по её телу, но вид Элен мгновенно принёс облегчение. — Да... Ах, но всё в порядке. Просто сон и правда страшный был. Очень…
Элен, нежно поглаживая её по руке, бережно отодвинула влажный шелк одеяла, который прилип к коже Арефрины. Она потянулась к тумбочке, где стояла изящная фарфоровая ваза с букетом нежных белых роз, и взяла кружевной платок, что лежал рядом, дабы аккуратно стереть бисеринки пота со лба дочери. Её янтарные глаза, обычно проницательные и строгие, сейчас светились чистой, безусловной любовью.
— Какой? Расскажи, — просила она, усаживаясь удобнее рядом с дочерью, будто готовясь выслушать детскую сказку. Арефрина закрыла глаза, словно пытаясь вернуться в ту леденящую белизну.
— Ну, всё было белым-бело, везде снег… — Её голос звучал отстранённо, как будто она всё ещё видела эти картины. — Правда, было очень-очень темно, глубокая ночь. Только луна светила ярко. И сова где-то слышалась… очень жутко.
На мгновение на лице Элен промелькнула едва уловимая тень, какая-то далёкая тоска, словно слово "снег" вызвало в её памяти давно забытые воспоминания. Она чуть сжала губы, но быстро взяла себя в руки.
— Снег, значит, — тихо проговорила она, её голос стал глубже, будто эхом вторя внутренним переживаниям. — Ну, сон очень хороший, это к счастью, милая. А что-то ещё видела?
— Нет, — Арефрина покачала головой, чувствуя, как страх постепенно отступает под тёплым прикосновением матери. — Но меня кто-то звал постоянно. И голос… до безумия знакомый: нежный, тёплый, женский голос. И он постоянно отдалялся будто бы, становился всё тише, пока совсем не исчез.
— Понятно, — Элен снова ласково погладила её по руке, словно успокаивая не только дочь, но и себя. — Ну, радует, что всё будет хорошо.
Графиня Рут говорила это, лучезарно улыбаясь, её глаза сверкали тёплым светом в полумраке комнаты. Она крепко обняла Арефрину, прижимая её к своей груди, и Арефрина почувствовала, как тепло и любовь матери словно перетекают в неё, растворяя последние остатки ночного кошмара. Она ощутила мягкость бархатного пеньюара Элен, вдыхала её родной, знакомый аромат, и это приносило неимоверное умиротворение. Рина была спокойна и невыразимо рада, поскольку чувствовала, как её ожидает нечто прекрасное после всего пережитого. В её сердце теплилась неясная, но сильная надежда на то, что будущее принесёт ей лишь радость и исполнение сокровенных мечтаний. Этот момент, окутанный тишиной и взаимным теплом, был для них обеих особенным, нежным и полным глубоких, невысказанных чувств.
***
Спустя неделю после той ночи, Арефрина сидела у окна в своей спальне, погруженная в мысли. Утренний свет мягко струился сквозь занавески из тонкого муслина, расписывая на полированном паркете затейливые узоры. В комнате царил привычный порядок: на туалетном столике в идеальном ряду стояли серебряные гребни и флаконы с душистыми маслами, на резном бюро лежали аккуратно сложенные письма. Но внутренний мир Арефрины был далёк от этой внешней гармонии.
‘Странно,’ — думала она, проводя пальцем по прохладному стеклу, словно пытаясь стереть невидимое наваждение. — ‘Мне уже в который раз снится один и тот же сон. Различия между ними лишь в том, что места меняются: иногда это лес, иногда открытое поле, но так… Всегда снег, всегда всё белое, словно мир выцвел, всегда этот голос, зовущий меня по имени. Он такой знакомый, такой… родной, но я не могу вспомнить, чей он. Как-то мне не по себе… словно чего-то не хватает, словно я потеряла что-то важное. Однако, раз мама сказала, что всё будет хорошо, значит так тому и быть. Она ещё никогда не ошибалась и не врала про сны’.
Она чуть заметно вздрогнула, хотя в комнате было тепло, и отвернулась от окна, подсознательно ища опоры в привычной обстановке.
В этот момент тишину нарушил мягкий, почти неслышный шорох ткани. Лили стояла подле неё уже несколько минут, бесшумно, словно тень, ожидая, когда госпожа выйдет из задумчивости. В руках у Лили был небольшой поднос с разложенными на нём свежими лентами и нитками для вышивания, которые она, очевидно, только что принесла, готовясь к ежедневным рукодельным занятиям леди. Её взгляд, обычно внимательный, сейчас был полон беспокойства.
— Миледи, вас что-то тревожит? — Голос Лили был мягким, как дуновение ветра, и Арефрина вздрогнула, удивлённая её внезапным появлением.
— А? — Арефрина слегка вскинула брови, моргая, словно возвращаясь из далёких миров. Она провела рукой по волосам, которые успели немного растрепаться. — Нет. Всё хорошо. Что-то случилось?
Лили сделала маленький, почти незаметный реверанс, прежде чем ответить, зелёные глаза с тревогой смотрели на госпожу. Она осторожно поставила поднос на резной столик рядом с креслом леди, чтобы не нарушить её покой.
— Вам необходимо выбрать наряд из уже готовых для портрета, который будут писать через два дня, — произнесла Лили ровным голосом, в котором сквозила лёгкая настойчивость. Она указала на искусно украшенную дверь из тёмного дуба. Это был гардероб. Тот самый, который во второй день своего существования в «этом» мире Рина назвала «бутик».
— А, поняла. Спасибо, Лили, — Арефрина кивнула, вспоминая о предстоящем событии. Её деловитая голова моментально переключилась с мистических снов на насущные дела.
— Портной уже в приёмной, — уточнила Лили, словно читая её мысли. — Мне её привести сюда или вы пойдёте к ней?
Арефрина поднялась с кресла, походка была уверенной. Она подошла к большому зеркалу в золочёной раме, поправила на плече лямку домашнего платья из мягкого хлопка.
— Думаю, пойду к ней. Всё равно все платья готовы, просто осталось отблагодарить и обсудить, какое будет более уместно для портрета. Нет смысла заставлять её ждать.
— Хорошо, миледи, — Лили подошла к двери, но прежде чем выйти, обернулась. — Вам необходимы будут закуски, чай или ещё что-то в приёмной?
— Да, — Арефрина на миг задумалась, потерев ладонь о ладонь. — Подай чай, печенья и вафли. И можешь ещё принести тот ягодный мармелад, что мы недавно пробовали. Для портнихи.
На лице Лили промелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка.
— Поняла вас, миледи. — С этими словами она тихо вышла из комнаты, оставляя Арефрину одну в комнате.
***
Приёмная, расположенная на том же этаже, поражала своей изысканной красотой. В её оформлении доминировали приглушённые пастельные тона — кремовые, жемчужные и бежевые нюансы, мягко переплетавшиеся между собой. Напротив кристально чистый белый выступал здесь как лишённый примесей акцент, придававший пространству строгость и свежесть. Стены были обтянуты нежными шелковыми обоями с тонкими цветочными узорами, а пол выложен паркетом из благородных пород древесины.
Центральное место в этом просторном помещении занимала элегантная мебель, выполненная из безупречной бледной древесины: прочные диваны и кресла, украшенные изящной резьбой и устланные шелковыми подушками с деликатной вышивкой. Обширный камин, сложенный из каменной кладки и облицованный благородным мрамором с позолотой, — стоявший в одном ряду со светлой деревянной мебелью и выдержанный в той же торжественной манере, — добавлял величия. Изысканные хрустальные люстры, роскошные светильники и мерцающие свечи наполняли приёмную магическим сиянием.
На стенах красовались шедевры живописи, портреты предков и уникальные панно. Неподалёку от окон располагался просторный стол, покрытый белоснежной скатертью и уставленный пышными цветочными композициями в хрустальных вазах.
В центре комнаты, на одном из обитых бархатом диванов, сидела Катрина Бевередж, известная модистка и портниха. Её руки, украшенные несколькими перстнями, изящно перелистывали толстый альбом с эскизами, демонстрируя слугам, собравшимся вокруг, каталоги своих новых коллекций платьев. Воздух был наполнен лёгким ароматом чая и свежеиспечённого печенья, которое уже было подано на небольшой столик рядом.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась Арефрина. Её лёгкое домашнее платье из тонкого хлопка струилось по фигуре, а волосы были аккуратно собраны в низкий пучок. На её лице играла вежливая, искренняя улыбка.
— Добрый день, баронесса Бевередж, — произнесла Арефрина, грациозно ступая в комнату. Она протянула руку, чтобы та могла поцеловать её. — Давно не виделись.
Катрина мгновенно поднялась, её лицо озарила широкая, профессиональная улыбка. Её светло-русые волосы были аккуратно уложены в сложную причёску, а нарядное платье из тёмно-зелёного шёлка, украшенное тонким кружевом, подчёркивало её статус.
— Здравствуйте, леди! Да, давненько вы не обращались ко мне за заказами, — ответила баронесса, её голос был звонким и приятным. Она сделала лёгкий реверанс. — Кстати, ваши пять платьев, которые вы хотели, готовы и доставлены в поместье. Уверена, на вас они будут смотреться великолепно. Я проследила за каждой мелочью, миледи.
— Рада это слышать, — Арефрина кивнула, проходя к дивану напротив, где лежала вышитая подушка. Она села, чуть касаясь ладонью мягкой обивки. — Благодарю вас за такую кропотливую работу. Кстати говоря, хотела посоветоваться с вами, как с человеком разбирающимся.
Катрина пододвинулась чуть ближе, её глаза горели от предвкушения разговора. Она отложила альбом с эскизами на соседний столик, рядом с подносом с угощениями.
— Да-да, леди, если чем-то могу помочь, только попросите. Вы ведь знаете, как я ценю ваше мнение.
— Из всех платьев, что вы сделали для меня, какое, по вашему мнению, будет наиболее подходить для написания портрета? — Спросила Арефрина, беря с подноса небольшое печенье и откусывая кусочек.
Баронесса мгновенно оживилась. Она взяла со столика карандаш и сделала несколько быстрых набросков в своём блокноте, словно перебирая варианты в уме.
— Ох, ну, сейчас в моду вошли платья с низкой талией, но подчёркивающей фигуру, и пышными, но короткими рукавами… — Она на секунду задумалась, затем её лицо озарилось. — Поэтому я бы посоветовала вам надеть именно то платье горчичного цвета, с пышными рукавами до локтя. Оно идеально подчеркнёт вашу фигуру и цвет лица.
— Правда? — Глаза Арефрины чуть расширились от удивления и некоторого предвкушения. — Спасибо, баронесса. Это очень ценный совет.
— Что вы, миледи, мне только в радость, — Катрина махнула рукой, словно отмахиваясь от формальностей.
Она сделала глоток чая из тонкой фарфоровой чашки, затем её взгляд стал чуть более острым, почти любопытным.
— Кстати, от сына слышала… — Катрина понизила голос, словно делясь секретом. — Говорят, на новогоднем приёме произошёл весьма примечательный случай. Слышала, что один из гостей покинул торжество весьма неожиданно, едва ли не в самом его разгаре. Это правда?
Арефрина медленно поставила чашку на блюдце, её глаза сузились. В комнате повисла напряжённая тишина.
— Баронесса, — произнесла она ровным голосом, в котором звенела сталь. — Позвольте уточнить: вы намекаете на какой-то конкретный инцидент?
Катрина, не ожидавшая такой реакции, смутилась. Её щёки слегка порозовели.
— Ах, да что вы, миледи, — она нервно поправила кружевной воротник. — Просто слухи ходят… мол, было некое недоразумение.
— В тот вечер было много гостей, — холодно заметила Арефрина,  — и каждый имел право уйти, когда пожелает. Приём был организован для удовольствия всех присутствующих, а не для того, чтобы держать их против воли.
Баронесса Бевередж заметно побледнела.
— Конечно, миледи, я всего лишь…
— Что же до слухов, — перебила её Арефрина, — то я предпочитаю не тратить время на пустые домыслы. Если у вас есть конкретные вопросы касательно организации приема — я с удовольствием их обсужу. В противном случае, давайте вернёмся к обсуждению нарядов.
Катрина буквально сжалась на диване, её лицо стало совсем бледным.
— П-поняла вас, леди. Прошу прощения. Мой сын иногда бывает слишком… несдержан.
Арефрина позволила себе лёгкое, едва заметное, но властное движение головой.
— Что ж, предлагаю продолжить диалог о платьях, баронесса. У меня ещё есть вопросы.
— Да-да, конечно! — Катрина поспешно кивнула, хватая альбом и карандаш, словно это были её спасательные круги. — Вот, прошу, посмотрите… — Она лихорадочно перелистнула несколько страниц, стремясь как можно скорее вернуться к безопасной теме моды и нарядов.
***
После утомительной беседы с баронессой Бевередж, Арефрина наконец вернулась в свой кабинет. Она тяжело вздохнула, откинувшись на спинку глубокого, мягкого кресла, обитого синим бархатом. Воздух в комнате, казалось, всё ещё звенел от последних слов портнихи и её назойливых вопросов. Она провела ладонью по лбу, словно пытаясь стереть остатки напряжения.
— Фух… — Выдох вырвался из её груди долгим, усталым звуком.
‘Боже, просто показать уже готовые платья заняло больше двух часов! Какой ужас!’ — мысли вихрем пронеслись в её голове. Она откинула голову назад, прикрыв глаза, и почувствовала, как её затылок касается прохладной резной деревянной спинки кресла. — ‘Слухи ещё такие, ух, даже думать не хочу’. — При одной мысли о словах Катрины её губы скривились в брезгливой гримасе. Она резко открыла глаза и уставилась на потолок, пытаясь отвлечься. Её взгляд скользнул по изящной лепнине, позолоченным узорам.
Внезапно одна мысль вытеснила все остальные, заставив её сесть прямее.
‘Кстати, а когда я последний раз писала Ливи? Да и ответа я не помню, чтобы приходил…’
Арефрина прикусила нижнюю губу, её брови слегка нахмурились, а взгляд машинально метнулся к письменному столу, заваленному пергаментами и стопками книг, где обычно лежали её письма.
— Шон! — Голос Арефрины прозвучал чисто и отчётливо, разносясь по просторной комнате. Не прошло и мгновения, как дверь бесшумно распахнулась, и в проёме появился дворецкий. Его безупречный фрак сидел на нём так, словно был второй кожей, а лицо выражало привычное спокойствие и готовность. В его руках не было ничего лишнего, его движения были тихими и эффективными.
— Да, миледи, — произнёс он, делая едва заметный поклон, взгляд был сосредоточен на ней, ожидая распоряжений.
— Скажи мне, — Рина чуть наклонилась вперёд, скрестив руки на груди, — а ответного письма не приходило из дома Чупрер? От Ливи?
Шон на мгновение замер, а взгляд стал отстранённым, словно он просматривал в памяти бесчисленные записи. Затем он вернулся к ней.
— Нет, миледи, — ответил он ровным, безэмоциональным голосом. — Последнее письмо, которое приходило оттуда, было около полутора месяца назад. Оно содержало лишь обычные новости о делах поместья. Ничего от мисс Оливии.
— Хмм… — Арефрина задумчиво постучала пальцем по подлокотнику кресла.
Это было необычно. Ливи всегда отвечала быстро, их переписка была регулярной.
— Ладно, поняла тебя, спасибо, Шон. Можешь быть свободен.
Дворецкий вновь склонил голову.
— Позовите, если буду нужен вам, миледи. — С этими словами он так же бесшумно развернулся и вышел из кабинета, оставив Арефрину наедине с её растущим беспокойством. Она вновь опустилась на спинку кресла, но её взгляд уже не блуждал по потолку. Он был прикован к письменному столу, и в её глазах читалась новая волна вопросов.
Комната, обычно наполненная приглушённым светом и ароматом старых книг, сейчас казалась холодной и неприветливой. Леди, встав с кресла, осталась стоять посреди дубового паркета, словно статуя, её плечи чуть поникли.
Рина медленно, почти механически подошла к высокому арочному окну, за которым простирался зимний сад, залитый мягким зимним солнцем. Она прислонилась лбом к прохладному стеклу, чувствуя его ледяное прикосновение сквозь тонкую ткань домашнего платья. Её взгляд устремился вдаль, пытаясь найти ответ на мучительный, навязчивый вопрос, который вновь сверлил сознание: ‘Опять?’
‘Опять?’ — эхом отозвалось в её душе. — ‘Вот знала же, что она такая, что всю жизнь так было, есть и будет… но всё равно повелась. Повелась на то, что мы будем подругами всегда… Какая же я глупая.’
Она отстранилась от окна и вновь прошла к своему письменному столу. Её пальцы коснулись стопки аккуратно сложенных писем, но взгляд был пуст.
‘Но, как и всегда, сейчас её занимают другие вещи… Каждый раз, когда она начинала отношения с кем-то, то сразу забывала обо мне. Игнорировала. Молчала, и всё сразу… А как только её он бросит, она опять прибежит с заурядными просьбами о прощении. Сейчас бы это звучало, наверное, примерно так: «А не изволите ли сообщить, какие намерения имеете на завтрашний день? Не будете ли столь любезны составить мне компанию? Ах, неужто среди ваших приятельниц не сыщется таковой, коя всегда вольна уделить время?»’
Арефрина провела рукой по корешку одной из книг, стоящих на столе, её движения были резкими, полными скрытого раздражения.
‘Ну я уже всё выучила, поняла и всё равно на одни и те же грабли наступаю в надежде, что всё будет иначе. А иначе не будет…’ –– Её ладонь сжалась в кулак, оставляя бледные следы на коже.
Горький вкус правды, острый и обжигающий, стоял в душе у неё. Он был словно осколок льда, застрявший прямо в сердце. Сложно признать то, что и так знаешь, но надеялся на лучшее. Друзья, так же, как и всё остальное, понятие не бесконечное...
Рина устало опустилась в своё кресло, его обивка тихонько скрипнула под весом девушки. Она прикрыла глаза, и с губ сорвался сухой, безрадостный выдох.
— Мда… Дура я. — Это было сказано негромко, скорее для себя, чем для кого-то ещё, с таким отчаянием, что слова казались почти осязаемыми в тишине кабинета.
‘Так холодно, как в том сне…’ — прошептал внутренний голос, и, несмотря на довольно тёплую погоду и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окно, по телу Арефрины пробежала неуловимая дрожь, та самая, что преследовала её в белых, безмолвных ландшафтах её повторяющихся кошмаров...