Поехали дальше

Уже нашли свидетеля, задержавшего меня — несмотря на то, что я прекрасно помню, как наотрез отказались парни, схватившие меня, участвовать в этом. Уже подправили показания бабушки, мамы и дочки, чтобы всё было чётко, ясно. Конкретно этот человек сделал конкретно это, конкретно эта бабушка конкретно его видела. Всё! Остальное — лишь сопроводительные документы, необходимые по регламенту данного мероприятия. За раскрытие таких дел — повышение и благодарности всем, начиная со следака, заканчивая начальником отдела полиции. Чуть-чуть бы хитрее мне быть и циничнее…
Бабушка психует и нервничает, разыгрывая, потому что я вижу в её проспиртованном организме чувство вины, придавленной. Мама, как ни странно, более спокойна, равнодушна. Бабка с вызовом отвечает на мои изучающие взгляды, дочка, напротив, отводит и прячет глаза. Мне это кажется хорошим знаком, и я начинаю разрабатывать схему давления именно на неё. Девочку, естественно, не привели — ребёнка в тюрьму, это запрещено. А эти двое, по большому счёту, видели только меня, и уже спустя время после случившегося. Так что, суки, мне с ними что устанавливать? Какую ясность? Ни одна из них не видела в лицо нападавшего.
Бабушка кричит: мол, на меня похожа куртка, по ней она меня и опознаёт. Мама говорит: я от них убегал. Я отвечаю прямо: по моему пути остановка автобуса, к нему и бежал. Ну как всё это складывается в чудесную картину, что именно я напал на их ребёнка, я не понимаю. Если б я понимал логику, мне было бы легче защищаться.
Очная ставка закончена. Меня отводят в хату.
В последнее время всё больше и больше давит на меня новое обвинение, усугубляющее моё положение. Следак перепредъявил сто тридцать пятую, изменив на сто тридцать вторую, часть третью, пункт «а». Это означает, что мой срок может начинаться с восьми лет, а не как по статье сто тридцать пятой — с года, и заканчивается тремя. Мне здесь даже тяжело представить: верхний предел у сто тридцать второй — пятнадцать лет. После всех этих следственных действий, где следак равнодушно хоронит меня, не слушая никаких моих оправданий, и даже адвокат спрашивает, буду ли я сознаваться.
Тяжело, очень тяжело, беспросветно, мутно, мерзко. Словом, все возможные отвратительные эпитеты подходят к описанию моего состояния. Я страшно грязный, мне не отмыться, и почти каждую ночь я или тону, или убегаю, порой рассыпаясь от сжимающего горло рыдания.
Однажды меня разбудил сокамерник рядом, на шконке: мне что-то приснилось, и я захлёбывался от слёз. Оглядываешься: не слышал, не видел ли кто даже во сне этой моей слабости. Слава Богу, ты равнодушно-спокоен на вид, тебя не задевает всё, не интересно.
Прикольно глумиться над растерянным и мятущимся, добивая и раздевая его душу. Кто-то называет зэков большими психологами — это не так. Они похожи на сумасшедших, чувствующих слабость и питающихся ею, расковыривая рану. Слишком прямолинейные мозги у этих «психологов». Яркое, резкое понимают, а полутона уже недоступны.
Из-за переездов у меня сложился комплекс страха от хлопающей кормушки или звука, когда она открывается. Пожив пару месяцев в этом муравейнике, где никогда не бывает тихо — в любое время дня и ночи кто-то что-то варит, катает зарики, курит, ходит, — я уже привык к этому. И другие хаты в силу неизвестности происходящего в них кажутся для меня терра инкогнита со страшными допросами: «за что сидишь?», «что, ты любишь маленьких детей?» и так далее, — и непредсказуемыми финалами моего существования, так как мне уже дали понять: я — разменная монета, и никто защищать меня, если кто-то захочет поразмяться или выпустить накопившуюся ненависть, не будет.
Сидящие по этим статьям — самый удобный и на сегодняшний момент единственный узаконенный буфер в тюрьме. Если раньше в авторитете были лишь воры, а остальные делились по чёткой градации отношений к ним... Я не очень осведомлён, но вкратце: убийца всегда в стороне, разбор по факту личности; разбойники держатся также в доле, на коротком поводке, часто выполняя функцию вышибал, торпед, обсуждение дел их не касается. Дальше — все остальные: мошенники, крадуны, грабители и так далее.
Очень-очень плохо относились на заре появления в России повсеместной наркомании к людям, сидевшим по двести двадцать восьмой статье. Коротко и оскорбительно их называли «барыгами» и держали очень далеко, в стороне, не считаясь с ними. При возможности не упускали шанс получить с них, если появлялся кто-то, кого барыга сдал или просто кому продал. То, что получали, шло в общак — понятие размытое, державшееся чётких рамок до первого нечистого на руку смотрящего.
Постепенно, с тем что осуждённых по статье двести двадцать восьмой становилось всё больше и больше — людей закрывали за употребление, пособничество, участие, — отношение потихонечку менялось. Появилась концепция «подстава», и стали барыги и наркоманы мошенниками, а статья двести двадцать восьмая сменила сто пятдесят восьмую, настав со своим названием — «народная статья».
Отношение к наркоманам изменилось ещё из-за того, что на героин, кокаин, спиды и иже с ними подсели почти все блатные, смотрящие — в общем, все, кто был у дел. А их не принято было критиковать.
Отношение изменилось, чудесный буфер для выплеска ненависти, снятия напряжения, бесконечно накапливающегося в зэках, исчез. Что делать? Надо что-то новое. К преступлениям над детьми всегда относились как к мразотным, но, раз отодвинув, больше не касались. Теперь же, благо, две тенденции соединились в одну. В государстве также началась охота за педофилами — и в рамках государства это также превратилось в прекрасный буфер. Надо от чего-то отвлечь — от маленьких пенсий или ещё чего-то — возникает очередной маньяк, изнасиловавший дочь. Вот так и про пенсии забыли.
Так вот, тенденции соединились и чудесно теперь живут в хате. Чуть какое-то недовольство — жена бросила или передача задерживается, — подходишь к такому персонажу, как я:
— Ну что, ***ло, как там трусики у девочки? В цветочек, а? Ты же рассмотрел, стопудово? Чего молчишь, стыдно? А когда за писечку её трогал, не стыдно было?
Пытка-допрос может продолжаться долго, в зависимости от концентрации накопившегося говна:
— А попка у неё? Маленькая такая, на ладошку помещается.
Смеётся. Барак хохочет. Мне начинает казаться, они сами поддрачивают на этот сюжет. Молчишь, как правило, ничего не отвечаешь. Или если даёшь отпор — в высшей степени интеллигентно, ну, так, чтобы докопаться, мол, «оскорбил», было не к чему.
В хате события. Решили скинуться на телефон. Договорились с продольным, что за три тысячи приволочет трубку. Две тысячи наскребли, нужна была ещё одна. Единственным имеющим возможность добить был Серёжа. К нему никто не обращался, обходили стороной. Сам предложил, и, естественно, согласились — с паршивой овцы…
С грехом пополам затянули эту злосчастную трубку, психуя от вывертов и заморочек целый день, и стали звонить. В хате была ещё одна трубка, но ей пользовался ограниченный круг лиц, поэтому нужен был дополнительный канал. Я сразу обратил внимание, что Серёжа очень редко берёт эту общую, взятую на его же деньги трубку, и подолгу зависает под одеялом, спрятавшись. Не в моих правилах было заострять на этом внимание, каким бы говном он ни был.
Очень быстро обнаружилось наличие у Серёжи ещё одного телефона: якобы принёс ему адвокат. Я больше склонялся к тому, что это телефон от оперов, так как Серёжу постоянно куда-то выдёргивали. Отобрали трубку, кинули её на общее. С точки зрения «осадить Серёжу» я был согласен, но по всем тюремным, человеческим понятиям это, конечно, был беспредел — тем более что он скидывался на общее.
Таков пример постоянных исключений и правил из свода законов тюремной этики, полностью проецирующих жизнь общества и государства.
Есть у нас незыблемые правила, веками существующие, предками нашими выстраданные, кровью и страданиями их отмытые, но всегда, всегда, сука, находится неудобная ситуация, когда никак нельзя по закону, по правилам, по понятиям, и приходится всё менять. Баланс тогда невидимый будет нарушен, зло восторжествует. А ведь зло-то правилам не следует. Так что же нам делать? Зло ведь думает — мы правильные такие, всё по букве делаем, и лупит, бьёт по нашим больным местам.
А мы тут как развернёмся! Как развернёмся на сто восемьдесят! И сделаем исключение: отменим на время мораторий на смертную казнь и накажем всё зло, а потом всё как бы обратно, всё в соответствии с правами человека. Дальше всё по букве: ты же не человек, поэтому никаких прав у тебя быть не может. Так и жили — выкручивались, на слабых создавали своё благополучие. И здесь...

Героиновая движуха достигла небывалых размеров. Чувствовалось: долго продолжаться это не может. Настал момент. Двери распахнулись и, без полдня на сборы, корпусной назвал несколько фамилий, сказал сразу собираться.
Первой партии не повезло. Они уехали без телефона, в полном обломе. С утра они скидывались на планируемую акцию — пять граммов. Мучаясь и сгорая от беспомощности, они судорожно и молча собирали вещи, ведь при каждом новом корпусном все предыдущие переговоры аннулировались и приходилось прибалтывать сначала.