20. Мережковские

Александр Блок познакомился с Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус 26 марта 1902 года. В этот день Блок пришёл к Мережковским, чтобы купить билет на лекцию Дмитрия Сергеевича. З.Н. Гиппиус уже слышала о Блоке до этой встречи. Ей писала Ольга Михайловна Соловьева: "А Вы ничего не знаете о новоявленном Вашем же петербургском поэте? Это юный студент; нигде, конечно, не печатался. Но, может быть, Вы с ним случайно знакомы? Его фамилия Блок. От его стихов Боря (Бугаев) в таком восторге, что буквально катается по полу. Я, право не знаю, что сказать. Переписываю Вам несколько. Напишите, что думаете".
В своей автобиографии Блок относил это знакомство к числу событий, «особенно сильно повлиявших на него».

Абсолютно невозможно представить себе российский Серебряный век без четы Мережковского-Гиппиус. Их дом в Петербурге был центром, где собирались поэты и писатели новой эпохи.

Литературный дебют Мережковского состоялся в 1881 году в сборнике «Отклик». Но настоящее признание ему принесло стихотворение «Сакья-Муни», опубликованное в «Отечественных записках». В нем нашло отражение его увлечение идеями народничества. Летом 1881 года в Боржоми Дмитрий познакомился с поэтессой Зинаидой Гиппиус, и они почти сразу обвенчались. Этот союз называли самым продуктивным в истории Серебряного века. Их сближало особенное интеллектуальное и духовное единство. «Она ведь не другой человек, а я в другом теле» — писал Мережковский в письме другу. В браке оба творца раскрылись ещё больше. Мережковский развивал идеи Гиппиус, а она помогала ему сблизиться с редакторами журналов.

Свою первую поэму «Протопоп Аввакум» Дмитрий Мережковский написал в 1888 году. Ещё через полгода вышел его первый поэтический сборник «Стихотворения». В 1892 году наряду со сборником «Символы. Песни и поэмы» он прочитал знаменитую лекцию «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы». В ней он попытался обосновать теорию символизма.

Ненадолго потеряв интерес к поэзии, Мережковский начал составлять античные переводы. В круг его работ вошли трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида, а также роман «Дафнис и Хлоя». Исследователь литературы Серебряного века Юрий Зобнин назвал их «гордостью русской школы художественного перевода».

Европейскую славу ему принесла трилогия «Христос и Антихрист», в которой он переосмыслил ключевые моменты мировой истории — от эпохи Юлиана Отступника до петровских реформ. За пятнадцать лет – с 1891 по 1906 годы – Мережковский напишет три романа, составивших трилогию «Христос и Антихрист»: «Смерть богов. Юлиан Отступник», посвященный римскому императору Юлиану, который в IV веке нашей эры вернулся к античным языческим таинствам, «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи», о великом итальянском ученом и художнике и «Антихрист. Петр и Алексей», где подробно исследуются отношения Петра I и царевича Алексея.
Параллельно он создавал глубокие литературно-критические работы: «Л. Толстой и Достоевский», «Гоголь и черт», философские эссе: «Грядущий Хам», «Не мир, но меч», «Больная Россия»,— которые сочетали пророческий пафос с резкой критикой современности.

Творчество его жены, Зинаиды Николаевны Гиппиус, отличалось не меньшим разнообразием и глубиной, чем творчество Мережковского. Она была признана одной из самых талантливых поэтесс Серебряного века, создательницей особого поэтического стиля, для которого характерны интеллектуализм, изысканность формы и своеобразная "метафизичность" содержания. Ее стихи, часто мистические и символичные, исследовали пограничные состояния сознания, взаимоотношения жизни и смерти, любви и ненависти.

Гиппиус была также блестящим литературным критиком, выступавшим под псевдонимом Антон Крайний. Ее критические статьи отличались остротой суждений, иногда переходящей в язвительность, и глубоким пониманием литературных процессов. Она одной из первых оценила талант Александра Блока.

Со временем З. Гиппиус стала писать прозу: рассказы «В Москве» и «Два сердца» (1892), и романы «Без талисмана», «Победители», «Мелкие волны», опубликованные в «Северном вестнике», «Вестнике Европы», «Русской мысли» и других известных изданиях. Критики отмечали в ее творчестве «двойственность человека и самого бытия, ангельского и демонического начал, взгляд на жизнь как на отражение недосягаемого духа» в качестве основных тем, и видели влияние Ф.М. Достоевского.

Почти 25 лет супруги проживали в Петербурге в четырёхкомнатной квартире на пятом этаже дома Мурузи. Их петербургская квартира в доме Мурузи надолго стала интеллектуальным центром Петербурга. Гиппиус прекрасно вжилась в образ хозяйки литературно-философского салона, который притягивал самых талантливых поэтов, писателей, мыслителей. Дом Мережковских стал важным центром религиозно-философской и общественной жизни Петербурга. Все посетители салона признавали авторитет Гиппиус и в большинстве своём считали, что именно ей принадлежит главная роль в сообществе, сложившемся вокруг Мережковского. Многие отмечали, что дом Мережковских в Петербурге был «настоящим оазисом русской духовной жизни начала XX столетия». А. Белый говорил, что в нем «воистину творили культуру. Все здесь когда-то учились». По словам Г.В. Адамовича, Гиппиус была «вдохновительницей, подстрекательницей, советчицей, исправительницей, сотрудницей чужих писаний, центром преломления и скрещения разнородных лучей».

Образ хозяйки салона «поражал, притягивал, отталкивал и вновь притягивал» единомышленников: А. Блока, А. Белого, В. В. Розанова, В. Брюсова.


«Высокая, стройная блондинка с длинными золотистыми волосами и изумрудными глазами русалки, в очень шедшем к ней голубом платье, она бросалась в глаза своей наружностью. Эту наружность несколько лет спустя я назвал бы боттичеллиевской. …Весь Петербург её знал, благодаря этой внешности и благодаря частым её выступлениям на литературных вечерах..",- писал о З. Гиппиус один из первых символистских издателей П.П. Перцов.

Совместная деятельность Мережковских не ограничивалась литературой. В начале XX века они стали инициаторами Религиозно-философских собраний, объединивших представителей интеллигенции и духовенства для обсуждения проблем взаимоотношений церкви и общества, религии и культуры. Эти собрания стали заметным явлением в духовной жизни предреволюционной России и отражали характерное для эпохи стремление к синтезу различных форм познания – религиозного, философского, художественного.

В 1900 году Дмитрий, увлечённый вопросами о Боге, решил, что необходимо создать «новую церковь» и переосмыслить отношение к религии. Эти настроения будут проходить красной нитью через все его творчество. Считается, что большое влияние на развитие теории писателя оказало его знакомство с нетрадиционными формами религиозности: старообрядчеством и сектантством. Всерьёз к идее Дмитрия и Зинаиды Мережковских отнёсся публицист Дмитрий Философов. Участники общества совершали домашние обряды и читали выдуманные молитвы.

Когда Блок впервые приходит к Мережковским, то Зинаида Николаевна узнает в нем "новоявленного" поэта и вводит в свой литературный круг. Летом между ним и Гиппиус завязывается переписка. От Гиппиус он получает статью Белого о книге Мережковского "Толстой и Достоевский" Она была напечатана в январском номере "Нового пути" 1903 года за подписью "Студент-естественник" и Блок поражен своей духовной близостью с ее автором. В "Дневнике" он записывает (2 апреля): "А не будет ли знаменьем некоего "конца", если начну переписку с Бугаевым? Об этом нужно подумать".

З.Н. Гиппиус рисует портрет Блока 1902 года: "Он не кажется мне красивым. Над узким и высоким лбом (всё в лице и в нем самом - узкое и высокое, хотя он среднего роста) - густая шапка коричневых волос. Лицо прямое, неподвижное, такое спокойное, точно оно из дерева или из камня. Очень интересное лицо. Движений мало и голос под стать: он мне кажется тоже "узким"; но он при этом низкий и такой глухой, как будто идет из глубокого колодца. Каждое слово Блок произносит медленно и с усилием, точно отрываясь от какого-то раздумья... Во всем облике этого студента есть что-то милое. Да, милое, детское, - "не страшное"". Так увидела Блока З. Н. Гиппиус: он показался ей узким, неподвижным, медлительным.

А вот впечатление о Блоке видного деятеля Серебряного века Георгия Чулкова: "В Блоке, в его лице было что-то певучее, гармоническое и стройное. В нем воистину пела какая-то волшебная скрипка. Было что-то германское в его красоте... Особенно пленительны были жесты Блока, едва заметные, сдержанные, строгие, ритмичные... Но в глазах его, таких светлых и как будто красивых, было что-то неживое". И Гиппиус, и Чулков почувствовали раздвоенность Блока. У Гиппиус -- "милое и детское" соединяется с "деревянным и каменным", у Чулкова - красота и гармоничность с "неживыми" глазами.

Секретарь "Нового пути" П. П. Перцов знакомится с Блоком в редакции журнала: "Высокий, статный юноша с вьющимися белокурыми волосами, с крупными, твердыми чертами лица и с каким-то странным налетом старообразности на все-таки красивом лице. Было в нем что-то отдаленно байроническое, хотя он нисколько не рисовался... Светлые выпуклые глаза смотрели уверенно и мудро". И здесь - что-то "странное" на "все-таки" красивом лице. Байронизм и старообразность. Дисгармония лица Блока подмечена всеми тремя наблюдателями.

Мережковские вводят Блока в круг своих исканий. Поток новых идей врывается в его замкнутую, "полусонную" жизнь. "Дневник" отражает некоторую растерянность мечтателя перед "теориями" и "синтезами" его новых друзей. Он записывает: "Да неужели же и я подхожу к отрицанию чистоты искусства, к неумолимому его переходу в религию? Эту склонность ощущал я (только не мог формулировать), а Брюсов, Д. Мережковский и З. Гиппиус вскрыли давно. Excelsior! (словцо Мережковского). Дай Бог вместить всё... Прочесть Мережковского о Толстом и Достоевском. Очень мне бы важно..." А в черновике письма к Гиппиус он вежливо возражает против боевого лозунга Мережковских: синтеза эстетики и этики, эроса и влюбленности, язычества и "старого христианства". Он предпочитает другой "синтез" - апокалиптический и приводит любопытную причину своего предпочтения: этот синтез придет "помимо воли", и можно, значит, бездействовать. Идеологическая лихорадка и бурная религиозная общественность Мережковских и влечет и пугает его пассивную, созерцательную натуру. Скорей пугает, чем влечет.

З.Н. Гиппиус при первой же встрече с поэтом интуитивно почувствовала его трагическую незащищенность "от всего, от самого себя, от других людей, от жизни и от смерти". Тайна существования была для него обнажена до конца - он был ею ранен смертельно и как бы стыдился ее и прятался в туманы...

Блок посылает свои стихи З.Н. Гиппиус. Она их хвалит, но предостерегает молодого поэта от излишней туманности и требует от него "третьей" "разумной ступени", "понятности во имя Непонятного". Под влиянием Мережковских Блок оглядывается на пройденный путь, ему хочется "сойти с чисто мистической дорожки и спокойно взглянуть на нее сверху". Об этом переломе в своей духовной жизни он пишет отцу (5 августа). "Покидая чрезмерную сказочность моего недавнего мистицизма, все еще мне мечтается о крутом (но внезапном ли?) дорожном повороте, долженствующем вывести из "потемок" на "свет Божий". Однако этот свет на иной взгляд может оказаться еще метафизичнее, еще "страшнее" потемок". Следуют важные признания о себе: его реализм всегда граничит с фантастическим, ему всегда труднее и томительнее "испытывать", чем созерцать. В конце письма он смело называет себя "апокалиптиком", иногда "чающим воскресения мертвых и жизни будущего века". Это предчувствие "поворота" не обмануло поэта: период стихов о Прекрасной Даме близился к концу: "мистическая дорожка", сказочная и туманная, была пройдена. Гиппиус не ошибалась: нельзя вечно пребывать в заколдованном мире снов, видений, ворожбы. Нужно больше жизни, воздуха. Но куда идти? И способен ли он уйти? В состоянии угнетенности он пишет Зинаиде Николаевне (16 августа): "Отвечаю Вам не сразу, потому что несколько дней подряд чувствовал ужасный упадок духа... Вся жизнь медленная, ее мало, мало противовеса крайнему мистицизму. А он ведь влечет за собой "непобедимое внутреннее обмеление", эти Ваши слова я очень оценил".

Блок не был теоретиком, или "мыслителем". З.Н. Гиппиус сразу это поняла. В статье "Мой лунный друг" она пишет: "Невозможно сказать, чтобы он не имел отношения к реальности; еще менее, чем он "не умен". А между тем всё, называемое нами философией, логикой, метафизикой, отскакивало от него; не прилагалось к нему".

Наш современник композитор и литератор Лев Горбунов в своей статье "Зинаида Гиппиус и Александр Блок" очень верно обобщил взаимоотношения двух писателей:
"Они оба были талантливы и ценили это друг в друге.
Они дружили очень много лет, неровно, с разлуками, но с безмерным уважением и любовью - ее можно назвать творческим братством.
Она была старше его, относилась к нему с некоторой сестринской нежностью, и видела его насквозь.
Он не видел ее мощного ума за ее красотой и креативом, не слушал советов, считал ее чарующей загадкой.
Она была разговорчива, предельно прагматична, всегда давала верные и беспощадные оценки, жила «здесь и сейчас», мгновенно и умело ориентировалась в окружающем.
Он был молчалив, непрактичен, избегал оценок, жил в Зазеркалье - не в личном, а всеобщем, посылая оттуда пойманные отражения, усугубляя свою бытовую неопределенность.
Она была замужем за знаменитым писателем, была ему верна и предана, у них был образцовый союз – жили вместе полвека и никогда не расставались.
Он был женат на выдуманной Прекрасной Даме – заурядной женщине, их супружество было пищей для сплетен – оба вели беспорядочную жизнь.
В ее женственном хрупком теле жил воин - она, как Ахматова и Цветаева, ненавидела слово «поэтесса». Она пошла еще дальше – в стихах от первого лица писала о себе только в мужском роде.
В его мужском теле жила изысканно - нежная Дева - его стихи женственно мечтательны. Даже его рыцари и арлекины необычно трепетны.
Революция разрушила их дружбу, превратив в непримиримых врагов.
Она мгновенно разглядела «ужасы кнута и расстрел несогласных».
Он видел только некое глобальное очищение, приветствуя его с детской доверчивостью.
Ее ждали долгие годы эмиграции и забвения.
Он скоро умер среди всеобщего насилия и голода, почуяв с ужасом: «музыки больше нет». И его ждала нарастающая посмертная слава.
Их последняя встреча-ссора горька. Она даже его младенческой невинности не могла простить поддержки диктатуры. И написала ему стих, наполненный житейской скорбью.
Он ответил ей романтическим всплеском про бурю и купающихся наяд...
На фоне всеобщих страданий она восприняла это, как пошлость..."