Глава 23. Осень 1901 г

В 1901-1902 гг. Любовь брала частные уроки декламации у Марии Михайловны Читау. На своих курсах Мария Михайловна преподавала не только декламацию, но и основы актёрского мастерства. Её методика была направлена на развитие у учеников чувства слова, умения передавать эмоции и работать с текстом. Влияние Блока на Л.Д.М. все усиливалось, и она, неожиданно для себя, пришла к некоторой церковности, вовсе ей не свойственной.

Закаты того года, столь известные и по стихам Блока, и по Андрею Белому, теперь и Л.Д.М. переживала ярко. Как-то раз, идя по Садовой, мимо часовни у Спаса на Сенной, она заглянула в открытые двери. Образа, трепет бесчисленных огоньков восковых свечей, припавшие, молящиеся фигуры. Сердце защемило от того, что она вне этого прекрасного мира, вне этой древней правды. Она пошла дальше и почти автоматически, непроизвольно вошла в Казанский собор. "Я не подошла к богатой и нарядной в бриллиантах, чудотворной иконе, залитой светом, а дальше, за колоннами остановилась у другой Казанской, в полутьме с двумя-тремя свечами, перед которой всегда было тихо и пусто. Я опустилась на колени, еще плохо умея молиться. Но потом это стала моя и наша Казанская, к ней же приходила за помощью и после смерти Саши". Потом, когда она рассказала об этом Блоку, он написал стихи:

Медленно в двери церковные
Шла я душой несвободная…
Слышались песни любовные,
Толпы молились народные.
Или в минуту безверия
Он мне послал облегчение?
Часто в церковные двери я
Ныне вхожу без сомнения.
И бесконечно глубокие
Мысли растут и желания,
Вижу я небо далекое
Слышу я Божье дыхание.
Падают розы вечерние,
Падают тихо, медлительно.
Я же молюсь суевернее,
Плачу и каюсь мучительно.

"В сумерки октябрьского дня (17 октября) я шла по Невскому к Собору и встретила Блока. Мы пошли рядом. Я рассказала, куда иду и как все это вышло. Позволила идти с собой. Мы сидели в стемневшем уже соборе на каменной скамье под окном, близ моей Казанской. То, что мы тут вместе, это было больше всякого объяснения. Мне казалось, что я явно отдаю свою душу, открываю доступ к себе.

Так начались соборы, сначала Казанский, потом и Исаакиевский. Блок много и напряженно писал в эти месяцы. Встречи наши на улице продолжались. Мы все еще делали вид, что они случайны. Но часто после Читау мы шли вместе далекий путь и много говорили. Все о том же. Много о его стихах. Уже ясно было, что связаны они со мной. Говорил Блок мне и о Соловьеве, и о душе мира, и о Софье Петровне Хитрово, и о «Трех свиданиях» и обо мне, ставя меня на непонятную мне высоту.

Раз, переходя Введенский мостик, у Обуховской больницы, спросил Блок меня, что я думаю о его стихах. Я отвечала ему, что я думаю, что он поэт не меньше Фета. Это было для нас громадно. Фет был через каждые два слова. Мы были взволнованы оба, когда я это сказала, потому что в ту пору мы ничего не болтали зря. Каждое слово и говорилось и слушалось со всей ответственностью".

Позднее прибавились их встречи в гостеприимном доме Боткиных. Семья Боткиных в XIX — начале XX века превратила свои дома в Петербурге и Москве в центры интеллектуальной и художественной жизни. В Петербурге встречи устраивались в доме Михаила Петровича Боткина (1839–1914), художника и коллекционера, проходили литературные чтения и музыкальные вечера. Туда и приходила часто Любовь Менделеева. М. П. Боткин был художником и другом отца Л.Д.М. Д. Менделеева, а Екатерина Никитична дружила с ее мамой. Три дочери были ее сверстницы, и мальчик, и девочка - младшие. Боткины жили в особняке на углу набережной и 18 линии Васильевского Острова. Сверху донизу это был не дом, а музей, содержащий знаменитую боткинскую коллекцию итальянского искусства эпохи Возрождения. Лестница, ведшая во второй этаж в зал, была обведена старинной резной деревянной панелью, ступени покрыты красным толстым ковром, в котором тонула нога. Зал также весь со старым резным орехом. Мебель такая же, картины, громадные пальмы, два рояля. Все дочери - серьезные музыкантши. В зале никогда не было слишком светло, даже во время балов, зато гостиная рядом утопала и в свете, и в блестящем серебристом шелке мягкой мебели. И главная ее краса - зеркальное окно, не закрываемое портьерой, и;—;вечером;—;с одним из самых красивых видов на Петербург, Неву, Исаакий, мосты, огни.

Узнав о дружбе Любови Менделеевой с Блоком, Екатерина Никитична просила ее передать ему приглашение сначала на бал, куда он не пошел, потом на чтения, где он бывал несколько раз. По-видимому, Блок уже стал в Петербурге известной личностью, благодаря своим стихам.

И тогда Л.Д.М. написала письмо Блоку с приглашением к Боткиным:
«29-го ноября. M-me Боткина опять поручила мне, Александр Александрович, передать Вам ее приглашение; только теперь уже не на бал, а на их чтения, о которых я Вам говорила. Екатерина Никитична просит Вас быть у них сегодня часов в восемь. Надеюсь, на этот раз исполню ее поручение лучше, чем в прошлый. Л. Менделеева».

И получила ответ: «Многоуважаемая Любовь Дмитриевна. Благодарю Вас очень за Ваше сообщение, непременно буду сегодня у Боткиных, если только не спутаю адреса. Глубоко преданный Вам Ал. Блок. 29.XI.1901.СПБ».

Эти встречи славились тем, что на них собиралась элита: профессора университетов, музыканты, художники, литераторы. Помимо музыкальных номеров, здесь звучали умные речи и идеи, которые было сложно услышать в других местах. При этом на вечерах не допускались политические диспуты. В этой же гостиной, в зиму 1901 года сестры Боткины устраивали чтения на разные литературные темы; одной из тем были, я помню, философические письма Чаадаева, кажется еще не очень в те времена цензурные, во всяком случае, мало известные.

От Боткиных провожал Л.Д.М. на извозчике Блок. Это было не совсем строго корректно, но курсистке все же было можно. "Помню, какими крохами я тешила свои женские претензии. Был страшный мороз. Мы ехали на санях. Я была в теплой меховой ротонде. Блок, как полагалось, придерживал меня правой рукой за талию. Я знала, что студенческие шинели холодные и попросту попросила его взять и спрятать руку. «Я боюсь, что она замерзнет». «Она психологически не замерзнет». Этот ответ, более «земной», так был отраден, что врезался навсегда в память".

***
А для Блока осень 1901 года- это терзания и блуждания. В "Дневнике" записано: "Осень была преисполнена напряженным ожиданием... Были блуждания вокруг Боблова (с исканием места свершений. Ивлево. Церковный лес. Прощание я помню. - Л. Дм. вышла в гостиную (холодная яркая осень) с напудренным лицом". Накануне отъезда из Шахматова он пишет тетке: "Осень чудная, совсем хрустальная, свежая: последние дни все очень пожелтело и покраснело, озими только чисто зеленые и всюду большие... Настолько красиво, что жалко уезжать". Поэт с матерью уезжает в Петербург в одном поезде с С. М. Соловьевым.

Вернувшись в Петербург, Блок решает бросить ненавистный ему юридический факультет и перейти на филологический, но опасается, что отец будет недоволен и прекратит посылку денег. Неожиданно отец отвечает согласием и одобрением. Блок пишет ему благодарное письмо, с необычной для него откровенностью: "Моя новая деятельность не только примиряется, но и совсем сливается с созерцательностью, свойственной мне лично (потому что я почти никогда не созерцаю пассивно) и более я уже не вижу прежнего раздела, что еще более способствует моей "ясности"". Ему "ужасно нравится" профессор философии А. И. Введенский, он посещает лекции профессора Ф. Ф. Зелинского и приват-доцента Ернштедта, "понимающих всю суть классической древности". В письме цитируются Библия, Фалес и стихи Вл. Соловьева. В конце приложено стихотворение:
   
   Ранний час. В пути незрима
   Разгорается мечта.
   
Намеки на "созерцательность" и "ясность" и цитаты из Соловьева - многозначительны. Под "деятельностью" прилежного студента-филолога скрывается другая, "потаенная" его жизнь.
В записной книжке No 1 находим следующую заметку: "В Знаменье видел я вещий сон. Что-то провалилось во времени, и ясно явилась мне она, иначе ко мне обращенная, и раскрылось тайное. Я видел, как семья отходила, а я, проходя, внезапно остановился в дверях перед ней. Она была одна и встала навстречу и вдруг протянула руки и сказала странные слова туманно о том, что я с любовью к ней. Я же, держа в руках стихи Соловьева, подавал ей, и вдруг это уже не стихи, а мелкая немецкая книга, и я ошибся. А она все протягивала руки - и занялось сердце. И в ту же секунду на грани ясновидения я, конечно, проснулся. И явно должно было быть так, ибо иначе неземное познал бы и уже как бы наяву - самый сон обратился бы в состояние пророчества".

Так в подсознании влюбленного Ее образ связывается с поэзией Соловьева, в ее суровости открывается "тайная нежность" и - "на грани ясновидения" - небесное соприкасается с земным.

А в действительности Любовь Дмитриевна для него по-прежнему была непонятна и далека. "Сентябрь прошел сравнительно с внутренним замедлением, - записывает Блок. - Л. Д. уже опять как бы ничего не проявляла. В октябре начались новые приступы отчаяния. (Она уходит, передо мной - "грань богопознанья".)"

6 октября датировано стихотворение "Ты уходишь от земной юдоли", кончающееся строфой:
   
   Покидай бессилье мирозданья,
   Твой покой теперь ненарушим.
   Предо мною - грань богопознанья,
   Неизбежный сумрак, черный дым.
   
"Я испытывал сильную ревность, -- продолжает он в "Дневнике" - (без причины видимой). Знаменательна была встреча 17 октября..." Ее образ теряет земные очертания- бесплотная, прозрачная, лучезарная, она - небесное видение.
   
   Одна, в цветах, я жду другой весны.
   Идите прочь - я чую серафима,
   Мне чужды здесь земные ваши сны.
   (17 окт. 1901)
   
"К ноябрю началось явное мое колдовство, ибо я вызывал двойников... Л. Д. ходила на уроки к M. M. Читау, я же ждал ее выхода, следил за ней и иногда провожал ее до Забалканского с Гагаринской-Литейной (конец ноября, начало декабря)". Об этих ожиданиях стихи 27 ноября:
   
   Я долго ждал - ты вышла поздно,
   Но в ожиданьи ожил дух,
   Ложился сумрак, но бесслезно
   Я напрягал и взор и слух.
   
И вот она - уже не бесплотный ангел в розах осеннего заката; она "волшебница" "в белой вьюге, в снежном стоне"... Впервые звучат "петербургские мотивы" холода, мрака, метели:
   
   Ты в белой вьюге, в снежном стоне
   Опять волшебницей всплыла,
   И в вечном свете, в вечном звоне
   Церквей смешались купола.
   
Последняя дневниковая запись за 1901 год вызывает тревогу. В ней упоминается о возникновении "двойника", и о первых, еще неясных шорохах "шевелящегося хаоса".

"Появился мороз, - пишет Блок, - "мятель", "неотвязный" и царица, звенящая дверь, два старца, "отрава" (непосланных цветов), свершающий и пользующийся плодами свершения ("другое я"), кто-то "смеющийся и нежный". Так кончился 1901 год".
Кто этот двойник, это "другое я", откуда он? Почему обручен он с царицей "холодом зим"?
   
   Неотвязный стоит на дороге,
   Белый - смотрит в морозную ночь.
   Я - навстречу в глубокой тревоге,
   Он, шатаясь, сторонится прочь.