29 Делириум - I Рим - Бардак

Симпатичный, элегантный, щеголеватый 33-летний джентльмен, плескающийся в ласке любящих родителей и сослуживцев, и питающий верные виды на любовь и, соответственно, просторную квартиру в Риме, вероятно, хоть так и не имел чести быть со мною знакомым, проклял день и час, когда я появился в итальянской столице. Но обо всем по порядку.

В дороге меня мутило, поскольку умял литровое ведро приобретенных в парижском супермаркете 60% сливок, которые принял за обычный творог. Пожилая итальянская мамаша и ее великовозрастный сынок, мои купейные соседи, кроме того, что постоянно ели, от чего меня выворачивало еще сильнее, изо всех сил, на разные лады переставляя немногие известные им английские слова, уверяли меня, что Рим – прекраснейший на свете город, хотя разворачивающийся за окном урбанистический пейзаж час от часу становился все более отвратительным: бессистемные конгломераты непритязательных, бурых, грубо-отштукатуренных многоэтажек, испоганенных белыми стеклопакетами и утыканных топорщащимися спутниковыми антеннами, безо всякого плана усеивали все вокруг, перемежаясь заросшими кустарником пустырями и реденькими невзрачными рощицами на фоне однообразно пологих холмов.

Договорились, что встретимся у дома, где снимала квартиру с еще тремя студентками, но сначала, немного отойдя от вокзала, позвонил ей:

- И ты на это Россию променяла? Я понимаю, Париж: и люди красивые, и архитектура. А тут, что за убожество! Не в склад, не в лад, поцелуй корову в зад. Тут палаццо – там хибара пятиэтажная. А народ… Все разные, как на восточном базаре, и одеты как попугаи. Это же Африка!

- Да, итальянцы такие, смешные, и город тоже. Езжай ко мне.

И в самом деле, парижане усвоенным ими неброским, но изящным стилем воплощающие прекрасную, то есть единственно возможную, естественность, разительно контрастировали со здешними плебеями, из кожи вон лезущими, чтобы собезьянничать последние конвульсии выхолощенной, но верещащей моды. «Хохляцкие понты – итальянский китч», - решил я, не подозревая еще о заполонивших Рим и влюбленных в него украинцах, в чьем варварском сознании, как в кривом зеркале, от местного прет-а-порте, хотя бы рабски вторящего канонам глянцевого гламура, остается одна нелепая экстраваганца, гигантскими блестящими лейбами на облегающих жирные брюха шмотках экспортируемая на историческую родину «європейства». В конце концов эти гэкающие лизоблюдские клоуны настолько мне опротивели, что впервые в жизни стал стесняться своего гражданства и говорил, что россиянин.

Русские, которых тоже за версту было видно, узнавались по противоположным признакам: вечно в белом, испещренном, в женском варианте, крупными цветами, они, в отличие от прочих туристов, особенно американцев, орущих, как мартовские бабуины, вели себя очень скромно, разговаривая вполголоса и почти не жестикулируя. Не поверил бы, что эти импонирующие мне люди способны докатиться до такого хамского и нелепого, чисто украинского ура-патриотизма, в котором пребывают сейчас.

Но иначе и быть не может: русского теперь днем с огнем не сыщешь, а в споре непритязательных американских треников и итальянского эпатажа сокрушительную победу на обезличенных цифровизацией, оптимизацией, евроремонтами и иными «цивилизаторскими» начинаниями просторах нашего РПЦ-спасаемого отечества одержали интернациональные претенциозные пижамы, что было бы смешно, если бы не было так грустно.

Пока ждал ее во дворе, ничего общего не имеющем с Европой, которую воображал, но весьма схожим с александрийскими задворками, любовался невозможно гигантскими котами, соображая, как им удалось так раскабанеть: генетика тут причиной, жара или страннолюбивые матроны? В последующие месяцы неоднократно и сам задавался этим вопросом, и у аборигенов осведомлялся, но удовлетворительного ответа так и не получил. Объявившись, сообщила, что буду ночевать у Луки, которому наплела, что я ее брат, хотя ни малейшего, даже отдаленнейшего, сходства между нами не наблюдалось. Он оказался чрезвычайно импозантным и немногословным банкиром из UniCredit, живущим в одиночестве в собственной идеально прибранной современной квартире, и к тому же хорошим кулинаром. Накормив меня, распрощался и ушел спать. Дураком он явно не был и поверить ее россказням никак не мог.

Она преподавала ему русский и, втюрившись в нее, к тому времени уже предложил ей руку и сердце. Хотя нет, «втюрившись» про итальянца сказать нельзя: сделав карьеру и будучи уже далеко за 30, хотел жениться, и моя возлюбленная вполне соответствовала самым высоким требованиям состоятельного мужчины. Внешне донельзя положительная и, как говорили итальянцы, с обворожительным «французским носиком», говорящая на их языке не то, что без акцента, а лучше них самих, и имеющая высшие баллы по всем предметам, она составляла идеальную брачную пару. Тем более, что Лука был верующим католиком и рассчитывал только на серьезные отношения, ради которых готов был потерпеть некоторые странности.

Впрочем, с этим, пожалуй, возникли бы определенные сложности. Так, например, в первые же дни в Риме, отправившись в магазин с ее телефоном, посмотрел смс-ки и тут же наткнулся на бурное признание в любви к столь мною ценимой ****е, из которого, кроме искомого слова, понял лишь общий смысл и подпись «Франко».

- Кто такой Франко?
- О чем ты?
- Франко, который в восторге от твоей ****ы.
- Ах нет, что ты… У него пять детей, жена пилит, вот и жалуется мне, и деньги дает за поцелуйчики.
- Он что, с ****ой твоей целуется?
- Да нет же! – смеется. – Я ему все обещаю, обещаю, так весь слюной исходит.

Оказалось, что почитателей таких было несколько, и денег они не жалели, причем до такой степени, что давала их в рост, а долговые расписки складировала в свой ящик, никак это не комментируя. Была бы она холодной, расчетливой проституткой, я б понял, но ничего подобного. Во-первых, все больше скандалила на почве ревности, что сложно ожидать от путаны, и, во-вторых, хотела меня страшно. Съехав от подруг, сняла «camera una», где, по договоренности с хозяевами, могла обретаться исключительно одна, и недели с полторы ночевал на ферме у мунистов во Фьюмичино.

Трахаться было негде, и, наверное, день на третий по моем приезде сняла номер в отеле, где, сказав, что «наконец-то насладится», обоссала меня с ног до головы и выебала, иначе и не скажешь, по первое число. Потом, довольно скоро, привела в роскошную квартиру своего «друга» Сандро, бывшего в отъезде в Мали, и, включив порнуху, трахалась так, как редко когда раньше, начав со слов «Они думают, я не хочу, а я хочу, хочу!» Поскольку брат Сандро вот-вот должен был вернуться из Лондона, где учился музыке, обессилев, отправила меня ждать ее во дворах, а сама приготовила пасту, которую и вынесла в лотке. Смеркалось, и мы, заправские влюбленные, сидели, обнявшись, на скамеечке, шутя и пересмеиваясь, и, глотая макароны, я предавался размышлениям о том, что все это, черт возьми, значит…

Хоть Анжела, ее сожительница из соседней комнаты, лишний раз запретила мне оставаться на ночь, деваться было некуда, и мы начали жить вместе, тем более что мунисты за постой брали по 10 евро в сутки, которые она перестала давать, поскольку копила. И тут началось сексуальное безумие, описывать которое не буду, ограничась лишь тем, что тут же привела меня в порнографический отдел местного «Блокбастера», где, как сразу выяснилось, с ней хорошо знакомы, и взяла диски импонирующего ей содержания МЖМ…М. «Camera una» была, кстати, ею подобрана специально, чтобы выпустить пар: с большой двуспальной кроватью. Так и пошло, и все бы хорошо, но начала закатывать ужасающие, напрочь выносящие мозг, все усугубляющиеся сцены ревности, так что соседка, не выдержав, заявила, что мы ее страшно бесим и, если так дальше пойдет, пожалуется хозяевам.

Я оказался в идиотской ситуации: о том, чтобы запретить ей встречаться с мужчинами и брать их деньги, и речи быть не могло, потому что кто бы тогда платил за комнату и все остальное? А воровать для нее у меня не было ни малейшего желания, особенно учитывая ее образ жизни. Да и потом, она терпеть не могла общественный транспорт, делая все возможное, чтобы им не пользоваться, и фактически присвоила машину Сандро, устроив в ней страшный бардак, что было для нее типично. Лишать ее средства передвижения было бы бесчеловечно. Вообще-то, устраивать скандалы пристало бы мне, а не ей, но, прочно закрепив за собой эту прерогативу, не останавливалась.

Наше сосуществование в рамках одной комнаты она превратила в наипаскуднейший, преисподний хаос, в любой момент ни с того ни с сего разражаясь лавиной вопросов, отвечать на которые, как бы просты они ни были, оказывалось сущей пыткой, особенно натыкаясь на ее контраргументы, чуть ли не моментально мутирующие в кипящие злостью уничижительные выпады. Дав зарок больше не рукоприкладствовать, терпел, но не мог не недоумевать, на кой черт ей сдался такой подарок: деньги у нее есть, с мужиками порядок, ума палата и море красоты, - и каждый раз приходил к выводу, что не может порвать со мной из гордости, ведь не станет никто так из штанов выпрыгивать, чтоб ублажить ее, как это делал я. Тайная святая святых больной души, оголяющая друг перед другом, и была тем, что связывало нас. Да, трахались мы много, но незаменимым себя в этой области не считал и не строил иллюзий.

Училась она играючи: как-то взяла курс полифонического пения, доселе совершенно ей неизвестного, и, не особо внимательно прочитав толстенный учебник, блистательно сдала экзамен. Никто из восхищающихся ею интеллигентнейших ее знакомых и подумать не мог, что, с пристрастием меня допрашивая, превращается то в мегеру, то в какого-то слизняка, валяющегося в моих ногах за прояснение мизерной подробности. Но ненавидела по-настоящему. Спал я на полу, есть мне давала пасту с луком, и единственное, в чем была щедра, так это в ебле. Наконец не выдержала и пошла налево, что стало ужаснейшей вехой в моей жизни.