Два царствия

Среда, шесть вечера. Июль. В театре маленького городка N вовсю идут репетиции грядущей премьеры — спектакля «Дама и Призрак». Пришли абсолютно все, даже дед Василич, который появляется только тогда, когда ему это выгодно.
Отличный вечер, полный искры, азарта и того самого трепета перед искусством, которое обожает забирать до капли дыхание у каждого, кто ему отдался. Именно здесь, в здании бывшего советского ДК, люди хоть на пару часов забывают о своих жизненных проблемах и неурядицах. Здесь бывшие звёзды школьных драмкружков вновь разжигают в себе страсть, старательно выписывая па-де-бурре. Здесь режиссёры с тридцатилетним стажем отчаянно пытаются контролировать всё и вся, хотя в собственной жизни не контролируют ничего. На скрипучем деревянном полу, который прогибается под твоим жете, весь остальной мир будто растворяется. Здесь рождается новая вселенная — мир абсолютного порядка, замысла, нерва, тона, баланса и гармонии. Почти идеальный мир, созданный неидеальными людьми в нашем неидеальном мире. Это, друзья мои, и есть театр.
Толик: играет роль Призрака. Музыканты оркестра внезапно умолкли на полуслове. Невинные лица вчерашних выпускников колледжа искусств вперемешку с пенсионерами робко выглядывают из-за гобоев и скрипок. — Крещендо было ни к чёрту!
Неловкость момента буквально повисла в воздухе, пахнущем сырыми опилками и краской. Ни у кого не хватает смелости напомнить Альберту Сергеевичу, что он вообще-то режиссёр-постановщик, а не дирижёр. — Должно звучать так: да-а-а-а-а да-да-да... ВЖ-Ж-Ж-Ж-У-У-У-УХ! БАМ! Все оборачиваются: из туалета боком выбирается настоящий дирижёр. Тираду Альберта прерывает шуршание бумажного полотенца. Неловкость тонет в чьём-то деликатном покашливании, пока Петрович уверенным шагом идёт к своему оркестру. Он шепчет музыкантам что-то, чего массовка, замершая в ожидании, разобрать не может. Мы ждём за кулисами; напряжение впитывается в тяжёлый бордовый бархат занавеса и вибрирует в крашеных досках сцены. Увертюра начинается заново. Крещендо звучит абсолютно так же, как и в первый раз. Альберт протискивается к своему легендарному креслу — потрёпанному офисному стулу, который в этой жизни повидал больше, чем сам режиссёр. — Э-э-э... приготовиться к началу первой сцены... наверное. Альберт закрывает лицо ладонями, его длинные, похожие на паучьи лапки пальцы дрожат от ужаса: сквозь щёлки между средним и указательным он наблюдает за первой сценой. Прокричав команды сначала на английском, потом уже на русском, Альберт в конце концов сам взлетает на сцену. Его белые льняные брюки развеваются на ходу, как бумажный пакет на ветру. Мы прекрасно знаем, что делать, и замираем в живой картине, пока он поправляет в очередной раз свою бабочку с блестящими кристаллами. Затем режиссёр перепархивает к стремянке у левой кулисы и пытается взобраться по ступеням со своими ста килограммами веса. — Он опять полез поправлять люстру? — шепчет Лиля, танцовщица из массовки для сцены бала. Её ноги дрожат в полуприседе, а руки застыли, как канделябры. На её беду, замереть пришлось в самой неудобной позе прямо под стремянкой. Быть новичком в «Театральной компании Альберта Попкова» — значит регулярно получать опыт, о котором ты совершенно не просил. — Пара кисточек переплелись в экстазе! — гремит он с верхней ступени. — Ладно, отомрите, народ! Мы все расслабляемся, и оглушительная музыка снова идёт на крещендо. Альберт, всё ещё балансируя на самом верху стремянки, пытается аккуратно спуститься, чтобы успеть обратно в своё кресло хозяина театра. Но сквозь мощные аккорды из глубины зрительного зала доносится грозный голос, который заставляет всех снова замереть. Музыка, правда, продолжает играть. — Альбертик, нет! Эта стремянка списана! Это Валерия Николаевна, пожилая заведующая хозяйством театра и по совместительству помощница режиссёра. Между нами говоря, изначально это она была главным режиссёром театра, но Альберт технично отжал у неё это место ещё в 2008 году, когда она лежала в больнице с тяжёлым переломом. Хрупкая помощница пытается засеменить к сцене, но её прыти явно не хватает, чтобы успеть вовремя. Она добегает только до шестого ряда партера, когда стремянка с грохотом складывается, увлекая Альберта за собой. Коллективный выдох ужаса от наблюдающей массовки перекрывает финальный аккорд, запечатавший судьбу нашего экстравагантного мастера.
Кристина: играет роль Кристи. Когда пять лет назад я впервые пришла на прослушивание к Альберту Попкову, я только-только окончила театральный колледж. Тогда он набирал актёров на мюзикл «Сибирский тракт». Про театр Альберта я слышала много разного: и хорошего, и, мягко говоря, не очень. Помню, я опоздала на целый час из-за того, что пригородная электричка встала на перегоне под Тверью. Я была уверена, что всё потеряно, но всё равно пошла — вытирая пот со лба и успев только мазнуть блеском по губам перед тем, как Валерия Ивановна, ассистентка Альберта, пригласила меня в репетиционный зал. В свои восемьдесят два года Валерия Ивановна была живой легендой местной театральной сцены. Будучи законной основательницей труппы, она временно передала бразды правления Альберту после того, как неудачно упала в гололёд. Это «временно» затянулось дольше, чем она планировала: прямо под её аккуратным маленьким носом Альберт за полгода перевернул всё с ног на голову и стал главным режиссёром театра. У Валерии Ивановны, как это часто бывает у хороших людей, просто не хватило духу устроить скандал, так что режиссёрское кресло осталось за Альбертом, к огромному недовольству труппы. Но, как это часто бывает, вслух никто не отважился выступить против него. Когда я впервые увидела Альберта за режиссёрским столом, моё первое впечатление поглотили его галстук-бабочка, украшенный стразами, и боа из голубого песца. — Опаздываем, милочка... Я сглотнула. В голове пронеслась тоскливая мысль о следующих нескольких месяцах без ролей. Я тут же принялась судорожно вспоминать другие театры, чьи предложения я так самонадеянно отклонила. — Электричка? — покатился он со смеху. Этот театральный хохот длился гораздо дольше, чем требовалось. Я кивнула и с облегчением выдохнула. Но не успела я закончить вдох, как Альберт выскочил из-за стола, подлетел к пианино и взял первую ноту моей песни. — Поехали, в темпе! Я вступила раньше, чем сообразила, но иногда это даже к лучшему. Мои мечты тут же нарисовали идеальную картинку: я в главной роли на сцене. Ослепительный свет софитов, костюм точно по фигуре, безупречный грим. Эти фантазии затмили суровую реальность — мой голос ещё толком не восстановился после недавнего ларингита. Когда я закончила петь, мой взгляд переместился с воображаемой точки вглубь зала на режиссёра. Он сидел, театрально прижав к губам руку, с золотыми и серебряными печатками и кольцами. Вся аляповатость его наряда меркла перед его восторгом. — Ты, душа моя, будешь моей Лаурой! Это как неопытный актёр, который намертво вписывает маркёром свои мизансцены в чужой библиотечный сценарий: в тот момент я поняла, что стала постоянной деталью механизма Альберта Попкова. И я ничего, абсолютно ничего не могла с этим поделать. Год за годом я возвращалась и год за годом получала главные роли. Причём прямо на прослушивании. «Ты, душа моя, будешь моей Донной!» «Ты, душа моя, будешь моей Минни!» «Ты, душа моя, будешь моей Анной!» И в этом сезоне: «Ты, душа моя, будешь моей Кристи!» Альберту плевать, что раздавать роли прямо на кастинге — дурной тон и нарушение всех театральных приличий. Ни у кого просто нет смелости высказать ему это в лицо. Все знают: он всё равно не станет слушать.
Лиля: массовка в сцене бала (Горожанка №3, Нищенка №2 и Старуха). Если вы спросите меня, то сломать большой палец на ноге — это цветочки по сравнению с перспективой ещё хоть раз прийти на репетицию к Альберту Попкову. Как только Альберта унесли на носилках в скорую, мы тут же свернули свои испуганные шушуканья по углам и пошли к Валерии Ивановне на экстренный сбор труппы. Мы послушно стянулись в плотное полукольцо вокруг Валерии Ивановны. Пол под ногами всё ещё подрагивал — то ли от фантомного эха увертюры, то ли от недавнего приземления нашего художественного руководителя. — Так, дорогие мои, — Валерия Ивановна поправила очки на цепочке и обвела нас строгим взглядом, в котором сквозь искреннюю тревогу за Альберта пробивался едва заметный хищный блеск триумфа. — Альберт Сергеевич временно… демобилизован. Предварительно — перелом лодыжки и лёгкое сотрясение от удара о суфлёрскую будку. Но премьеру «Дамы и Призрака» никто не отменял. Долг перед зрителем, грант от Минкульта, билеты проданы. Работать будем по старым схемам. То есть — по моим. В массовке кто-то тихо выдохнул: «Спасибо». — Спасибо, работать! — тут же на автомате отозвался хор из двадцати голосов. Я мысленно закатила глаза так глубоко, что чуть не увидела собственный затылок. — Кристина! — Валерия Ивановна резко повернулась к нашей приме. — Твоя Кристи в первой сцене больше не поёт у рампы. Это пошлость и кооператив девяностых. Убираем этот кошмар. Ты выходишь из глубины сцены, из темноты, закутанная в шаль. Поняла? Кристина, всё ещё сжимавшая в руке тюбик блеска для губ, растерянно кивнула. Пять лет безупречного рабства у Альберта приучили её к тому, что режиссёрская мысль — это закон, даже если эта мысль меняется трижды за одну репетицию. Но сейчас, кажется, правила игры менялись глобально. Шаль вместо боа? Это пахло настоящим, скучным, академическим театром. — А дирижёр? — подал голос Толик-Призрак, поправляя бутафорский плащ. — Петрович-то тридцать лет одну и ту же увертюру играет. Он же альбертово «вж-ж-жух-БАМ» наизусть выучил. — Петрович, — Валерия Ивановна посмотрела в сторону оркестровой ямы, откуда как раз донеслось отчётливое шипение открываемой банки пива, — Петрович будет играть строго по партитуре. Впервые за пятнадцать лет. Из ямы раздался тяжёлый, полный экзистенциальной скорби вздох дирижера. Я стояла в третьей линии массовки, переминаясь с ноги на ногу в своих стоптанных туфлях для народных танцев. Мой персонаж — Старуха — по задумке Альберта должен был в этот момент делать сложное колесо через всю сцену, символизируя «упадок буржуазного общества». Я с надеждой посмотрела на новую начальницу. — Лиля, — Валерия Ивановна прищурилась, отыскивая меня взглядом. — Твоё колесо отменяется. Твоя Старуха просто сидит на лавке и многозначительно чистит картошку в ведро. Для атмосферы. Господи, храни Валерию Ивановну и списанные стремянки. — Спасибо, картошка! — искренне и громко выкрикнула я на весь зал. Труппа посмотрела на меня с лёгким недоумением, но Валерия Ивановна лишь сухо кивнула и хлопнула в ладоши: — Все по местам. Начинаем с увертюры. Музыка! Оркестр грянул увертюру. Без альбертова «вж-ж-жух» музыка неожиданно обрела ту самую стройность и глубину, от которой по спине пробежали мурашки. Валерия Ивановна царственным шагом направилась к режиссёрскому пульту. Она демонстративно проигнорировала «режиссёрский трон», брезгливо отодвинув его носком туфли, и села на строгий деревянный стул с прямой спинкой. Театр возвращался к истокам. В этот момент у Кристины, стоявшей за кулисами, бешено завибрировал телефон. На экране высветилось: «АЛЬБЕРТ СЕРГЕЕВИЧ». Она испуганно посмотрела на Толика, тот сказал: «Ответь на громкой». Кристина провела пальцем по экрану. Из динамика под аккомпанемент сирены скорой помощи раздался драматический, прерывистый шёпот: — Кристи-и-и-на… душа моя… Меня везут в ЦРБ… Но искусство не задушишь! Слушай меня… В третьем акте, когда ты падаешь на колени… Валерия заставит тебя плакать в ладони. Не верь ей! Это старорежимный нафталиновый бред! Ты должна… ты должна смеяться! Истерически! И срывать с себя парик! Передай Петровичу, чтобы на моём монологе трубач дул так, будто у него лопается... Договорить Альберт не успел — судя по звуку, фельдшер скорой жёстко отобрал у него трубку со словами: «Мужчина, угомонитесь». Связь оборвалась.
Кристина и Толик переглянулись. Впереди их ждали самые безумные две недели репетиций в истории театра: двоецарствие, где на сцене правила железная Валерия, а по ночам в закрытом чате мессенджера бушевал загипсованный Альберт, присылая голосовые сообщения с концептуальными правками в три часа ночи. Но, глядя на то, как массовка увлечённо спорит, в какую сторону правильнее чистить картошку для «атмосферы», и как Петрович со слезами на глазах дирижирует настоящим, чистым Моцартом, я поняла одну вещь. Нам всем может быть тяжело, абсурдно и дико. Мы можем проклинать эти скрипучие полы и мизерные зарплаты. Но завтра в семь вечера мы всё равно придём сюда снова. ПОТОМУ ЧТО ЭТО, ДРУЗЬЯ МОИ, И ЕСТЬ ТЕАТР.