Триптих Постсказка

Добрая Гретхен.

Городская осенняя постсказка.
Девочка никогда не видела отца. Она родилась уже после войны, и единственная вещь, которая напоминала о нём, была китайская ваза. Мужчина принёс её как-то в октябре на знакомство с родителями мамы.

Гретхен жила в Кёльне. Когда-то этим городом и всей, как казалось ребёнку, огромной землёй вокруг управлял старый, толстый и очень набожный архиепископ. А ещё раньше на шумных базарах старого Кёльна наряду с говядиной, бараниной и свининой можно было купить хороший шмат человечины… Вспоминая это, бабушка говорила:

— Жители нашей Земли не особо жаловали чужаков.

Но эти добрые, славные времена ушли, ушли очень далеко, Гретхен.

Последние два года Девочка жила с мамой. Женщина была ещё молодой и очень хорошей портнихой, однако сильно болела, и ребёнок часто ловил себя на мысли, что мама болела — всегда. А ещё мама постоянно и быстро расстраивалась. И девочке снова казалось, что мама расстраивалась всегда…

Была последняя суббота октября, шёл привычный холодный немецкий дождь. Мама была в ателье, а Девочка убиралась. Она часто ловила себя на мысли, что… мама винит её во всём. Винит в том, что молочник опоздал, винит в том, что сосед сбил на машине садового гномика… И самое обидное — винит в гибели отца, сгинувшего при отступлении из заснеженной, как говорила бабушка, проклятой России.

Мама часто укоряла Гретхен и за то, что никакой мужчина не обращает на неё своего внимания, и маму не беспокоило, что и мужчин вокруг было как-то совсем мало… и попросту некому было обращать внимание. Но Девочка тогда не понимала этого, почти совсем как её мама.

Дешёвая китайская фарфоровая ваза, подаренная отцом, стояла на камине и была чем-то намного большим, нежели безделица или память о человеке, — она была тихим светочем и центром религиозного культа. Мама постоянно протирала её, вечерами разговаривала с ней, пела ей и даже готовила для неё. Девочке казалось, что Ваза занимает гораздо больше времени и симпатий ещё не старой, но быстро увядающей женщины, нежели она сама.

Девочка рисовала узоры шваброй на мокром холодном полу, и как-то один из зигзагов вплёл Гретхен в танец… И вот она уже смеялась и кружилась, кружилась и смеялась, и, как это обычно бывает у Андерсена, у братьев Гримм, у Достоевского, швабра сама собой задела рукоятью тонкостенную фарфоровую вазу.

Фарфор не удержался, скользнул и разбился на тысячи и тысячи и тысячи крикливых и острых осколков.

Отчаяние мокрой, замерзшей, раненной птичкой больно кольнуло худенькую детскую грудь, Гретхен сползла на пол и, как любая Девочка в её годы, превратилась в самозабвенный плач. Рыдала она долго, до самой темноты, чувствуя, хоть и не понимая, что произошло самое страшное в их жизни, чувствуя и не зная, как дальше придётся жить.

Девочка очень боялась, что мама, у которой и так было слабое здоровье, совсем сляжет, не сможет ходить и не сможет заботиться о ней.

Что же делать, что же делать, что же делать — как облупившийся оловянный волчок кружились больные мысли в белёсой детской головке.

Вот она сгребла бесчисленные осколки в розовый бумажный пакет, вот она потушила свет, и вот она стала ждать маму.

Мама пришла уже совсем поздно, наверное, в полдевятого. Нервно открыла дверь — в тот день в ателье случилось много работы, и она была ещё более уставшей, чем обычно. Более уставшей и более больной. Выпила холодной кипячёной воды и ушла в свою спаленку.

— Гретхен, я сегодня совсем болею, ты… не заходи пока.

Следующие три часа девочка провела в маленьком и невыносимо липком детском аду. Не знала. Не знала, не знала, не знала, что дальше. Не знала, как дышать, не знала, как ходить, не знала…

Вдруг это случилось, и мама проснулась и сказала:

— А всё ли нормально?

— Да, — выдавила Девочка.

Мама улыбнулась и со слабым смешком сказала:

— Я надеюсь, ты ничего не сделала с вазой. А то я не переживу этого, Гретхен.

Девочке было очень больно и страшно, и она поспешно наврала:

— Нет, нет, что ты, мамочка, всё хорошо, просто спи, пожалуйста, спи, всё хорошо.

И мама уснула.

Гретхен сидела на стуле в полной темноте, обхватив маленькие худые ножки. Молиться она не умела, да и не знала, кому молиться. Да и кому было молиться в послевоенной Германии? Адольф умер, а Христос давно не заглядывал в эти земли.

Как-то само собой в окно проскользнула жирная, сочная луна, похожая на блины умершей бабушки. Луна спешно бросила свой взгляд на девочку, влипшую в тихую истерику, и скользнула по большим портняжным ножницам, коими швеи обычно отсекают всё лишнее от одежды, от будущей одежды.

Девочка тоже увидела ножницы, и что-то невероятное и спасительное захватило маленькую душу. Руки немели, и всё же она вцепилась в манящее надеждой ночное серебро, сотворённое много лет назад мастерами из славного Золинген.

В каком-то полулетаргическом сне, на заплетающихся в крендельки ножках, вползла Гретхен в маленькую уютненькую спаленку мамы. И вот она совсем уже приблизилась к чернеющей кровати. Мама почти была не видна, дыхание растворилось в воздухе комнатки, в которой даже не было привычного чистенького немецкого окошка.

Девочка в последний раз зачерпнула грудью тяжёлый, чёрный воздух, замерла и на коротком болезненном выдохе воткнула в белёсое горло мамы красивые, светящиеся серебром ножницы.

Лизнула и скользнула милой оранжевой нырнуло в теплую, уютную майскую тень…
Тело женщины как-то сдулось, словно резиновый шарик, обмякло и окончательно растаяло в перине… И Гретхен вдруг стало как-то тихо и хорошо, и светлая, стыдливая мысль лизнула за ушком:

— Теперь мама не умрёт.

Лизнула и милой оранжевой ящеркой нырнула в уютную тень…
19.05. 2026
Караганда

Дом.

Дом был старый.
Осенью даже казалось,
Что из архитектуры прошлого века
Он плавно перетекает
В вечность,
Обычно называемую природой.
 
Когда в наш угол
Забредал двух-, трёхдневный дождь,
Дом жалостливо выл,
Проседая
Под шальной влагой небесных потоков.
 
Дождливыми вечерами
Начинало казаться,
Что небольшие оконца,
Обрамлённые резными узорами,
Тихо, тоскливо плачут,
Пытаясь привлечь
К себе внимание человека.
 
О бывших хозяевах
Его говорили разное.
Вероятнее всего,
Правдой было лишь то,
Что умерли они давно,
А наследники,
Если, конечно, такие имелись,
Не захотели жить
В нашей, весьма отдалённой
От городов и больших сёл,
Местности.
 
Как-то,
Во время позднего завтрака,
Мой старик
— любил он вздремнуть досыта,
Украв у ночи право на сон
И спустив сумерки и тьму
На чтение Флеминга, —
Опрокинув рюмку ликёра,
Сказал мне:
 
— Может, поищем наследышей?
 
Вот именно так —
«наследышей».
 
— Много они не попросят.
Года за три
Восстановим эту халупу.
Женишься,
И будете нас с матерью
На Пасху
Яйцами да куличами радовать.
 
Сказать честно,
Мне было лень искать
«таинственных наследышей»,
Закупать в Городе материалы,
Искать непьющие строительные бригады,
А главное —
Радовать отца внуками.
 
И я,
Как это свойственно было мне,
Отшутился,
Впрочем,
Зная характер отца,
Был готов
К повторению атак и приступов
В скором времени.
 
Не стану красть ваше время:
Через месяц
Мой старый уговорил меня
И скоренько взялся действовать.
 
Однако его мечты
О Пасхе и внуках
Пришлось отложить,
Так как в городе
Отошёл в мир иной
Муж моей тётушки,
И ей пригодился
Мой диплом юриста
И умение
За маленькие деньги
Пудрить мозги большим людям.
 
Собрался я быстро
И отбыл,
Мало думая,
Что поездка займёт
Ни недели,
Ни двух,
Да и не месяц-другой.
 
Пустое, дурацкое наследство тётушки
И её бесконечная ссора
С родными мужа
Украли у меня
Четыре месяца молодости
И,
Что самое паскудное,
Заставили вновь закурить…
 
К Рождеству я уже не мог смотреть ни на тётушку, ни на первую семью её мужа, ни на вырезанных с одного жирного лекала нотариусов, стряпчих и судей… Папиросы уже мало помогали, напротив — усилился ночной кашель, всё так осточертело, что я решился на малодушный побег, который бы очень одобрила моя несравненная матушка.
 
И вот, как-то, выйдя из дома за папиросами, не прихватив ничего, кроме бумажника и зажигалки, вышел я голосовать на дорогу к родному дому.
 
Через полчаса меня подобрал знакомый батюшка — весельчак и балагур, известный тем, что как-то, встретив нерадивого прихожанина на строительном рынке, в ответ на грубость воткнул хама поставленным броском в мокрый апрельский асфальт.
 
На допросе по жалобе в епархии этот старый вольник ответил архиерею коротко и жёстко, сквозь зубы:
— Значит, так надо было…
 
На том дело и кончили.
 
Три дорожных часа пролетели незаметно, и ближе к сумеркам мы вернулись в родные места. Святой отец высадил меня на повороте, напомнил, что сегодня Сочельник, и убыл на радость наступающим сумеркам.
 
А я побрёл по снегу к месту наших домов. То, что я увидел, заставило меня хлопнуть себя по лбу: я оказался возле неизвестного мне красивого дома. Во дворе играли двое мальцов, кидая снежки в снеговика и крича:
 
— Ура, я победил…
 
Вокруг них пританцовывал и ластился огромный сенбернар с пегими прожарками и огромным чёрным носом.
 
Я обомлел. Скрипнула дверь, и на улицу выпорхнула маленькая, невероятно красивая женщина с льняными волосами, которые тотчас облепил сумеречный снежок. На руках она держала маленькую девочку с такими же фейскими волосами и улыбкой, как у матери.
 
— Здравствуйте… Я уверена, что сегодня вы приедете. Я Марина, а это наше войско — Богдан, Илья. Поздоровайтесь с дядей.
 
— Здравствуйте! — хором сказали близнецы, и мы все засмеялись.
 
Простившись, я пообещал заглянуть в гости.
 
В доме зазвучала музыка. Из белёной трубы вился дым жарким узором, и казалось, что он приглашал ангелов на ужин…
 
Я закурил. Снег мешал огоньку жить и радовать меня никотином.
 
«А ведь всё это могло быть моим», — пришла горестная мысль.
 
Я поднял воротник кашемирового пальто и направился на хутор к моим старикам.
Караганда
20 мая 2026


Рисовые пирожки.
Посвящается надежно оберегающему меня от гнева своими черно белыми лапками милому Збышеку...

Когда случается что-то необычное, наивно утверждать, что это — тайна или предзнаменование каких-то будущих событий… Знамения имеют место лишь в глазах смотрящего.

Ямамото Цунэтомо. «Хагакурэ».

Прошло уже пятнадцать лет со времён той великой войны, войны, в которой его страна проиграла, а Ветеран так и не смог выполнить свой долг воина, передававшийся, как старое кремнёвое ружьё, от отца к сыну в старом самурайском клане.

За эти годы старый мир совсем разрушился. Страна, за которую он проливал кровь и шёл умереть, ушла далеко вперёд, ушла в фантастическое завтра из вчера, которое он вспоминал во время партии в Го со слугой.

Во вчера утонули любовь, боль, война, счастье и приключения, а остались только Девочка, Кот и старый вакидзаси, без которых и не было бы этой волшебной истории.

Девочка по имени Хана родилась ранним утром девятнадцать лет назад и получила имя в честь этого счастливого для родных утра.

Сегодня Девочка была счастливой невестой, и на неё с восхищением и трепетом в глазах смотрел жених — светловолосый двухметровый гайдзин.

Ветеран отстранённо отпил благородный «Gekkeikan» — напиток, которому по такому поводу отдавали предпочтение его предки ещё в семнадцатом веке.

А что же чёрно-белый Кот по имени Мышь, доставшийся им чудесным образом и спасший от уничтожения той ночью целый военный госпиталь?

Кот тихо ждал его в имении и, несмотря на свой почтенный возраст, героически обходил каждый вечер их владения, после чего, мурча и потягиваясь, мостился на ночь на хозяйских коленях, где и спал безмятежно и сладко до того самого момента, когда Солнце просыпалось в небесной колыбельке.

Самое время вспомнить верный вакидзаси. Он подвёл только однажды — в холодном ангаре, в сентябре 1945 года, в проклятой богиней Аматэрасу псевдоимперии Маньчжоу-Го.

Тогда он не выполнил долг самурая и превратился в ронина, а ещё при пленении огромный русский майор перебил ему плечо винтовкой…

Он не любил вспоминать плен, вот и сейчас предпочёл сделать очередной глоток тёплого благородного напитка, чтобы по дорожке из вкуса сакэ вернуться в здесь и сейчас.

Как бы там ни было, вакидзаси надежно охраняет ночной покой…

Ветеран вернулся домой, вернее, на пепелище в родной Нагасаки, в декабре 1945 года. В плену он пробыл недолго: тесть, наследный даймё, активно сотрудничал с американской администрацией.

Он был фаталистом и, потеряв дочь в тени «Толстяка», сделал всё возможное, чтобы зять как можно скорее вернулся к четырёхлетней Хане.

Ребёнок, что называется, спасся заступничеством Небес. Мать за сутки до авиационной атаки отправила её в имение к деду в сопровождении слуги и его супруги.

Первые месяцы Ветеран пил, раздражаясь и впуская в себя демонов нижнего мира. Рухнувшая в одну секунду жизнь — невыполненный долг, гибель любимой жены, покалеченная рука — привязала душу к бутылке.

И только когда от деда привозили Девочку, он приводил себя в порядок, брился и часами, несмотря на боль, тренировался в саду.

В тот вечер после упражнений с деревянным мечем Ветеран курил трубку в обществе старосты соседней деревни, смотрел на небо и прикидывал возможный урожай риса.
Вдруг всё вокруг превратилось в крик. Со стороны деревни показался огонь, и стало ясно: происходит какое-то несчастье.

Прихватив трость и заткнув за пояс дедовский вакидзаси, он приказал слуге вооружиться карабином и охранять покой усадьбы, а сам со старостой кинулся по склону в сторону стихийно плодящихся огней.

В деревне царило полное помешательство: горели соломенные крыши крестьянских домов, мужчины бежали с вёдрами, женщины и дети издавали невероятный шум, будто бы он вновь оказался на атакованном военном аэродроме.

Посреди всего этого светозвукового великолепия стояло существо двух с половиной метров ростом и, причмокивая, рвало грудного ребёнка на части.

В голову пришло: бакэмон. Именно так называл оборотней двоюродный дед, у которого он с братьями гостил в одиннадцать лет.

— Когда-то самураи древности в наших местах гордились поединками с бакэмонами. У меня в подвале лежат семь голов этих отродий, — закончил старый воин.

И вдруг он, ещё совсем маленький, презрев приличия, спросил просто, без ритуала:

— Как его можно убить?

Дед усмехнулся, не обратив внимания на нарушение старых приличий, и ответил:

— Как и каждое существо из мяса и крови, его можно убить хорошим клинком и, конечно же, искусством владения им…

Ветеран приступил к существу. То отбросило ребёнка, обнажило клыки и кинулось вперёд. Однако, хоть оно и было велико, двигалось медленно. Уйдя в сторону, он коротким мечом отсёк чудищу часть плеча и руку…

То, что произошло дальше, вспоминают и по сию пору. Страшное существо превратилось в молодого человека лет восемнадцати с начисто отрубленной рукой, в костюме, какие носят только бродячие артисты.

Второе подобное существо было сильнее и крупнее. Оно издало утробный рык, переходящий в ледяной вой боли, и кинулось в соседний овраг.

На пожар прибыла команда американских солдат, расквартированная в семи километрах.

Вполне очевидно, что, застав его с окровавленным мечом над трупом практически мальчишки, солдаты обезоружили его, скрутили и сопроводили в комендатуру.

Утром, перед самой отправкой в тюрьму, комендатуру посетили американский полковник и тесть, по протекции которого Ветеран и оказался на лечении в армейском госпитале, а не в заключении.

Время тянулось еле-еле. Кормили в основном продуктами из сухпайков, которые надоели за годы войны, поили невкусным европейским чаем… Книг и газет на родном языке не было, и приходилось по памяти разыгрывать фехтовальные па и партии в Го.

На третий день по распоряжению полковника к нему пустили Девочку. На ней была красная вязаная шапочка, и вместе со служанкой они приготовили любимые рисовые пирожки.

Однако и это было ещё не всё. Ребёнок не зря родился в старинном самурайском роду: она пронесла в своей  ивовой корзинке дедовский вакидзаси, не заинтересовавший по какой-то причине следствие.

А ещё Хана продемонстрировала чёрно-белого бесёнка по прозвищу Мышь встреченного путниками по дороге. Он не сидел на месте ни секунды, громко мяукал и лез, казалось, одновременно во все места…

В какой-то момент он угомонился и завалился спать на коленях у больного, чем рассмешил и его, и гостей.

К сожалению, через десять минут посетители ушли, оставив в палате тепло объятий Девочки, память о шалостях котенка, вакидзаси, до божественной остроты выведенный старым слугой, а ещё домашние пирожки, завёрнутые в свежие газеты…

Время в госпитале потекло по-особенному. Чтение и домашние кушанья, как и визит всемогущего полковника с тестем, дали надежду, что в ближайшем будущем акценты в расследовании существенно сместятся.
Наступила очередная жёлтая и душная ночь. Палата не охранялась, однако находилась в самом «неприступном» закутке медицинского заведения.

Всё произошло около трёх ночи.

Он спал тревожно, как будто слепой демон Сонного Паралича водрузил на него своё небольшое, однако тяжёлое и мохнатое тело…
Ветеран не мог издать ни звука, не шла речь и о том, чтобы  пошевелиться…

Прикованный к прожившему не одну жизнь матрацу, он услышал в забытьи удушья нечеловеческие крики…

И в этот же момент что-то мягкое, крошечное прыгнуло на грудь, стало мурчать, тереться о тугую щетину щёк, постепенно переходя на топтание и громкое мяуканье…

Он открыл глаза.

На него всей зеленью куклешных глазенок смотрел взволнованный Мышь.

В голове за крутилась тревожная мысль: как Девочка принесла котёнка, ведь имение располагалось в трёх ри от госпиталя, а это более десяти километров?

Он вскочил, кинулся к дверям, вооружившись коротким мечом.

Ребёнок не встретился…

Он увидел несколько разорванных тел солдат и больных. Пришла быстрая мысль: в госпиталь ворвался старший бакэмон и ищет его…

Ещё секунда — и в голове всё встало на свои места: Девочка дома, Мышь пришёл сам, чудовище нужно угомонить!

Шёпотом призвав на помощь Аматэрасу, Ветеран скользнул в полутьму коридоров.

Двое молодых белых пытались стрелять в тварь о трёх метрах ростом, всю покрытую шерстью. Она же урчала, как от удовольствия, и, казалось, отбивала лапами пули от кавалерийских карабинов.

Чудовище учуяло его.

Спина криво изогнулась.

Ночь огласил непередаваемый крик боли.

— Мать, — понял он. — Это его Мать пришла за мной…

Два-три моргания — и они сошлись…

Он был достаточно высоким для японца, однако Мать возвышалась над ним серым скальным утёсом.

Чудовище было быстрым, очень быстрым, и, выкинув вперёд лапу, глубоко обожгло болью обнажённую грудь.

Мышь не отходил от Ветерана. Он героически шипел, несмотря на то что был чуть больше крупного рисового пирожка…

Первый выпад лишил Мать пальцев. Крик сменился неуверенным скулежом.

Второй выпад разорвал горло, и скулёж превратился в кровавый клёкот…

Отточенная десятками лет техника двух касаний сделала своё дело.

Ветеран не заметил, как сознание покинуло серьёзно раненое тело.

В забытьи он провёл трое суток, и первым увиденным оказался старик в белом халате.

Он широко улыбнулся и поздоровался на чужом языке.

Выяснилось, что от рук Матери погибло семь пациентов, четверо солдат и два офицера, а сама она на глазах, уцелевших шестидесяти человек и раненого полковника, превратилась в молодую красивую женщину лет сорока, своими светлыми волосами очень похожую на первого бакэмона…

Следствие было незаметно прекращено.

С годами дружба между полковником, ставшим впоследствии трёхзвёздным генералом, и князем окрепла.

И привела к тому, что Девочка отправилась учиться в Калифорнийский технологический институт, который, бывают же такие совпадения, год назад закончил её двухметровый жених.

Сын полковника, которому пятнадцать лет назад спасли жизнь Девочка, Мышь, старый вакидзаси, ну и немного Ветеран…

Он обнажил запястье и посмотрел на циферблат «Grand Seiko», невольно залюбовавшись их тончайшей отделкой, напоминавшей в этот поздний счастливый час о скором цветении сакуры.

Уже совсем скоро гости начнут разъезжаться…

Ветеран пожелает Девочке и зятю хороших снов, простится с «полковником» и даймё, прихватит немного мясных гостинцев и поедет к чудом встреченному Девочкой по дороге в госпиталь подарку богини Аматэрасу.

-Мышь, — подумал улыбаясь Ветеран, — милый Мышь, в ту волшебную ночь ты не только пробежал более десяти километров, но и так бесстрашно рычал на обезумевшую от ненависти Мать бакэмона…