Фикус

Мне приснился фикус.

Он стоял в комнате у окна, как и положено фикусу: в глиняном горшке, с тёмной землёй у корней, с листьями, на которых вечерами оседала пыль, похожая на серый городской снег. Ничего особенного в нём не было. Обычный комнатный фикус, немного усталый, немного обиженный, будто его когда-то купили не из любви, а потому что в углу было пусто.

Комната была такая, как бывает только во сне: вроде бы наша, но стены чуть шире, потолок чуть ниже, а вещи стоят на своих местах с таким выражением, будто знают обо мне больше, чем я сам.

Дочка сидела на полу и раскладывала какие-то кубики. Кубики были деревянные, старые, с облупившимися буквами. Из них она пыталась составить слово, но всё время получалось что-то вроде «ЛИСТ», «СТИЛ», «ТЛИС» — то есть слова, которые язык почти понимает, но ещё боится произнести.

Я смотрел на фикус и вдруг заметил, что он шевелится.

Сначала мне показалось, что это сквозняк. Листья дрогнули, потом потянулись вниз, словно у растения заболели плечи. Ствол его начал выгибаться, земля в горшке потрескалась, и из неё вылезли две грязные ступни.

Фикус медленно поднялся.

Горшок раскололся пополам, как старая скорлупа, и из него вышел человек.

Он был высокий, сутулый, заросший. Волосы у него торчали клочьями, борода висела, как мох на трубе, одежда была непонятная: то ли кора, то ли старый ватник, то ли листья, слипшиеся от дождя и времени. От него пахло землёй, подъездами, прелой листвой и чем-то ещё — таким запахом, который появляется у людей, если на них слишком долго никто не смотрит.

Дочка подняла голову.

— Папа, — сказала она спокойно, — фикус вышел.

— Вижу, — ответил я.

Фикус посмотрел на нас. Глаза у него были человеческие, но очень тёмные, как будто внутри зрачков стояла вода в заброшенном колодце.

— Не бойтесь, — сказал он. Голос у него был хриплый, с шорохом. Так мог бы говорить пакет, который много лет гоняло ветром по двору. — Я уже никого не трогаю.

— А раньше трогали? — спросила дочка.

Фикус сел прямо на пол. Движения у него были неловкие, будто он забыл, как пользоваться коленями.

— Раньше меня трогали, — сказал он. — Всё время.

Он помолчал. Листья, оставшиеся у него на плечах, дрожали.

— В прошлой жизни я был человеком. Почти таким же, как ваш папа, только без комнаты. Без кухни. Без чашки, в которую можно налить чай и сказать: это моя чашка. Я был бомжом.

Дочка слушала очень внимательно. Дети умеют слушать страшные вещи иначе, чем взрослые. Взрослый сразу ищет, куда спрятать услышанное: в объяснение, в жалость, в раздражение, в телевизор. А ребёнок просто открывает в себе место, куда это может войти.

— Меня гнали, — продолжал фикус. — От подъездов, от магазинов, от лавочек, от теплотрасс. Иногда били. Иногда смеялись. Иногда делали вид, что меня нет. Это было хуже всего.

— Почему хуже? — спросила дочка.

Фикус повернул к ней голову.

— Потому что если тебя бьют, значит, ты ещё есть. А если тебя не видят — ты уже почти растение.

Я хотел что-то сказать, но не сказал. Во сне часто чувствуешь, что любое слово будет лишним, потому что реальность и так говорит за тебя.

— Я тогда решил, — сказал фикус, — что больше не хочу быть тем, кого видят неправильно. Не хочу лица. Не хочу имени. Не хочу просыпаться в теле, которое всем мешает. Я хотел стоять в углу. Молчать. Пить воду, когда дадут. Расти, если получится. И чтобы меня не спрашивали, почему я такой.

— И ты стал фикусом? — спросила дочка.

— Да. В следующем воплощении.

Он произнёс это так буднично, будто речь шла о переезде на другую станцию метро.

— Сначала мне было хорошо, — сказал он. — Никто не требовал документов. Никто не говорил: «Уйди отсюда». Люди подходили и говорили: «Какой большой фикус». Иногда протирали листья. Иногда забывали поливать. Но забыть полить — это всё-таки не то же самое, что выгнать на мороз.

Он поднял руку. Пальцы у него были длинные, узловатые, с зелёными прожилками под кожей.

— А потом я узнал, что я не один.

— Другие фикусы? — догадалась дочка.

— Да. Другие фикусы. Они разговаривали корнями. Очень тихо. Так тихо, что люди принимают это за тишину. Сначала я слышал только обрывки. Потом научился. Оказалось, фикусы разумные.

— Все?

— Не все одинаково. Есть глупые фикусы. Есть заносчивые. Есть фикусы, которые считают себя пальмами. Есть один фикус в районной поликлинике — он думает, что он главный врач.

Дочка засмеялась.

Фикус тоже улыбнулся, и от этой улыбки лицо его стало не таким страшным. На мгновение в нём проступило что-то почти детское, как в старом пне, из которого вдруг пошёл новый росток.

— А потом, — сказал он, — мне рассказали правду. Мы не с другой планеты, как думают некоторые люди. Мы с планеты растений.

— Это далеко? — спросил я.

Фикус посмотрел на меня с жалостью.

— Вы, люди, всё спрашиваете: далеко или близко. Вам кажется, что планета — это шарик в чёрной пустоте. А планета растений — она не там.

Он постучал себя по груди.

— Она в зелёном способе быть. В каждом листе, который умеет ждать. В каждом корне, который знает, куда тянуться. В каждом семени, которое лежит в земле и притворяется мёртвым, пока не наступит его век.

Дочка перестала трогать кубики.

— А там есть города?

— Есть. Только они растут, а не строятся. Есть университеты — в кронах старых деревьев. Есть библиотеки — в годовых кольцах. Есть музыка — её играют травы, когда ветер не спешит. Есть театр — цветы раскрываются на рассвете и закрываются к ночи, и это трагедия в одном акте. Есть наука. Очень серьёзная.

— Какая? — спросила дочка.

— Наука света. Наука влаги. Наука терпения. Наука превращать грязь в жизнь.

Я вдруг почувствовал стыд. Не перед ним даже, а перед всеми комнатными растениями, которые когда-либо умирали у меня на подоконнике, пока я был занят чем-то важным: новостями, письмами, тревогами, покупками, доказательством того, что я существую.

— А зачем ты нам всё это рассказываешь? — спросил я.

Фикус долго молчал.

— Потому что ваша дочь меня услышала, — сказал он наконец. — Дети иногда слышат. Потом перестают. Им объясняют, что шкаф — это шкаф, кошка — это кошка, растение — это растение, а человек — это человек. И мир становится удобным. Но не настоящим.

Дочка посмотрела на него серьёзно.

— А ты опять станешь фикусом?

— Наверное. Мне трудно долго быть человеком. Слишком много боли в форме.

Он поднялся. Из его плеч посыпалась сухая земля.

— Только запомните: когда кто-то молчит, это не значит, что он пустой. Может быть, у него просто другой язык.

После этих слов я почему-то вышел в другую комнату. Во сне такие поступки не требуют причины: ты уходишь именно тогда, когда нужно остаться, и возвращаешься именно тогда, когда уже поздно.

В другой комнате было темно. На стене висело зеркало, но отражало оно не меня, а окно с улицей, хотя окна на той стене не было. За стеклом стояли какие-то растения, похожие на людей в ожидании автобуса.

Я хотел включить свет, но выключатель был мягкий и тёплый, как лист.

Тогда я вернулся.

Фикуса не было.

На полу лежали две половинки горшка. Земля была рассыпана. Кубики дочки стояли столбиком, и на них было сложено слово: «ВИДЕТЬ».

— Где он? — спросил я.

Дочки в комнате тоже не было.

Я пошёл на кухню.

Кухня была залита жёлтым светом. За столом сидела моя дочка, а напротив неё — какая-то маленькая девочка. Совсем маленькая, лупоглазенькая, с круглым лицом и мягкими волосами, которые пушились вокруг головы, как одуванчик после дождя. Она была очень приятная: не красивая в обычном смысле, а именно приятная, как тёплая ладонь или молоко в чашке. На коже у неё кое-где тоже был лёгкий пушок — на щеках, на руках, у висков.

Они разговаривали вполголоса.

— Это фикус? — спросил я.

Дочка посмотрела на меня с удивлением.

— Нет, папа. Это котёнок.

Девочка повернулась ко мне и моргнула. Глаза у неё были огромные, внимательные, с вертикальной тенью внутри.

— Здравствуйте, — сказала она тоненьким голосом. — Я не хотела вас пугать.

— Ты котёнок? — спросил я.

— Была, — сказала девочка. — Или есть. Это не так просто.

Она сидела на стуле, поджав ноги, и время от времени осторожно трогала пальцами край тарелки, будто проверяла, можно ли его столкнуть со стола.

— А ты тоже с планеты животных? — спросил я.

Девочка-котёнок задумалась.

— Нет. У животных всё иначе. Мы не с планеты. Мы из щели.

— Из какой щели?

— Между тем, что вы думаете, и тем, что есть.

Дочка кивнула, будто уже слышала это объяснение и нашла его удовлетворительным.

— Котята знают, — сказала девочка, — что мир не твёрдый. Он шуршит. Его можно лапой подцепить за край. Люди ходят по нему сверху, как по полу, а мы видим, что под полом есть ещё один пол, а под ним — тёплая труба, а под трубой — темнота, а в темноте кто-то дышит.

— Кто? — спросил я.

Она улыбнулась.

— Иногда никто. Иногда вы сами.

Мне стало не по себе.

Дочка налила ей в блюдце молока. Девочка наклонилась и начала пить. Пила она совсем как ребёнок, но в этом движении было что-то кошачье: полная сосредоточенность, отсутствие стыда и древнее право на молоко.

— А почему ты решила поговорить? — спросил я.

Она подняла лицо. На губах у неё осталась белая полоска.

— Потому что фикус ушёл.

— Куда?

— Обратно. В зелёное. Ему нельзя долго быть видимым.

— А тебе можно?

— Мне можно ненадолго. Котята вообще всё делают ненадолго. Спят ненадолго, играют ненадолго, живут иногда тоже ненадолго. Зато мы успеваем заглянуть туда, куда большие не пролезают.

Я сел напротив неё. Сон становился всё тише, как квартира ночью, когда выключили холодильник.

— Что он хотел сказать? — спросил я. — Фикус.

Девочка посмотрела на дочку, потом на меня.

— Что вы слишком быстро решаете, кто перед вами. Растение. Бомж. Ребёнок. Котёнок. Стул. Мусор. Человек. Вы называете — и перестаёте смотреть.

Она вытянула руку и коснулась моей ладони. Пальцы у неё были маленькие, тёплые. На секунду мне показалось, что из-под кожи у неё втянулись коготки.

— А надо смотреть дольше, — сказала она. — Пока название не отпадёт.

Дочка вдруг зевнула.

— Папа, — сказала она, — давай оставим её у нас.

— Кого? — спросил я.

— Котёнка.

Я посмотрел на девочку. Она уже не казалась девочкой. На стуле сидел маленький пушистый котёнок, лупоглазый, серый, с белым пятном на груди. Он смотрел на меня так, будто только что рассказал мне главное, а теперь проверял, способен ли я не испортить это словами.

Я хотел сказать: «Конечно, оставим».

Но вместо этого проснулся.

Утро было обычное. Комната стояла на месте. Дочка спала в своей кровати. Фикус у окна не двигался. Горшок был цел. Листья молчали.

Я подошёл к нему и увидел на одном листе тонкую дорожку пыли, будто кто-то провёл по ней пальцем.

На кухне стояло блюдце.

Я точно помнил, что вечером его там не было.

В блюдце высохла белая капля молока.

Я долго смотрел на неё, потом налил воды и пошёл поливать фикус. Делал это осторожно, без прежней рассеянности, словно давал пить не растению, а человеку, который очень давно хотел, чтобы его просто не прогоняли.

А когда вода впиталась в землю, листья чуть дрогнули.

Может быть, от сквозняка.

А может быть, фикус сказал спасибо.