Глаза времени

Взгляд человека «из себя» на окружающий мир статичен. Мы не ощущаем себя во времени. Для нас оно сиюминутно и постоянно. Поэтому время, это скорее отношение изменения, окружающего к самоощущению, которое отождествляется не столько с рассудком, сколько с необъяснимым чувством сопричастности и слияния. Преодолев, свое статичное во времени Я, человек получает откровение и познаёт тайну творчества. Себестоимость подобного откровения и есть искусство. Это жертвоприношение, где любовь и страдание удел человека. Пронести первое через второе смысл человеческого существования. И как экзистенция невозможна вне «потока сознания», так познание и откровение невозможны вне рамок реальной жизни. Движение сознания сквозь толщу времени, это то, что делает время историческим, что лежит в основе психологической тектоники, тех глубинных процессов, которые должны находиться в поле зрения пишущего.
Невозможно переоценить значение прозы в молодежной литературе шестидесятых. Помню в юности буквально зачитывался повестями в журнале «Юность». С годами происходила переоценка не только нашей тогдашней действительности, на глазах становящейся историей, но и личная мировоззренческая, менявшая и отношение к литературе. Была ведь и другая жизнь, которую мы толком не знали. Была литература Астафьева, Шаламова, Солженицына. Многие из шестидесятников, не преодолев увлечений молодости, повзрослев и состарившись, не заметили, как забрели со своими героями в исторический тупичок. Где «стоячие воды канала», никому и ничему не угрожавшие обструкцией, по большому счету, так и остались стоячими. Только уже похожими не «на запыленную крышку рояля», а скорее на общую столешницу пивного бара с неубранными остатками рыбьей шелухи и пивными лужицами, да с не стихающими в прокуренном помещении крикливыми молодыми голосами, рассуждающими о литературе, джазе, кино. Рассуждающими о чем угодно, но только не о жизни, реалии которой старались не замечать потому, что они были не в “стиле”.
 Шло время. Символическая киношная фантасмагория Шахназарова «город «Зеро», пытавшаяся вступить в отношения с литературной и политической метрополией, по сути дела ничего кроме «стиля» противопоставить тогдашней рутине не могла. «Стиль», ставший со временем своего рода метрополией литературных «декабристов». «Стиль» как предтеча не только литературной, но и социально-политической перестройки государства. «Новый сладостный стиль». 
Тогда многим казалось, что они вырвались из духоты идеологических запретов и заблуждений. Слово «модерн» не сходило с языка и на все, что не соответствовало «стилю» навешивался ярлычок «лажа-модерато», «немодерново». Если в моих рассуждениях сегодня и уместен упрек, то это упрек всему поколению, увлеченному джазом, «битлаками», фарцовкой, девчонками и ресторанами. Поколению, не желающему знать, что творилось за колючей проволокой Гулага, тешащего себя надеждой в связи с «оттепелью», что минует их чаша сия. Для чего придя в литературу, многие «тонули в стиле» безопасном, беззубом, навеки. Оставаясь при этом новаторами.


 Когда-то в комнатке с окошком
любил прислушиваться к жизни.
К тем голосам, что были в прошлом,
с пиров, спешащих к тяжкой тризне.

Увлёкся и я воскрешеньем живого,
и дух оказался мой явно причём,
спешащим туда - за пределы земного
подпереть грешный мир своим хилым плечом.