17. Новый век

А пока Любовь Дмитриевна "ждала событий, была влюблена в свое тело и уже требовала у жизни ответа", в жизни Блока наступила полоса разочарований.

1900 год оказался переходным в жизни Блока. Поэт убеждает себя, что знакомство с Л. Д. прекратилось, но думает о ней неотступно. В начале января он идет в Малый театр на гастроль Сальвини в роли "Короля Лира". "Мы оказались рядом с Любовь Дмитриевной и ее матерью. Л. Д. тогда кончала курс в гимназии (Шаффе)".

Воспоминание об Офелии с полевыми цветами в руках на бобловском спектакле, о Сириусе и Веге, горевшими над ними в ту летнюю ночь, отражены в стихах:
   
   Прошедших дней немеркнущим сияньем
   Душа, как прежде, вся озарена.
   Но осень ранняя, задумчиво грустна,
   Овеяла меня тоскующим дыханьем.
   Близка разлука. Ночь темна.
   А все звучит вдали, как в те младые дни: --
   Мои грехи в твоих святых молитвах,
   Офелия, о нимфа, помяни!
   И полнится душа тревожно и напрасно
   Воспоминаньем дальним и прекрасным.
   (28 мая 1900)
   
   Напрасно волнение любви - она его не разделяет:
   Я пред тобой о счастьи воздыхал,
   А ты презрительно молчала.
   (12 окт. 1900)
   
Мечты о сцене тоже обманывают А. Блока. В январе он поступает в "Петербургский драматический кружок" и ему поручают "большую драматическую роль первого любовника". Спектакль назначен на 6 февраля в зале Павловой. Он с увлечением рассказывает об этом в письме к отцу: "Стихи подвигаются довольно туго, потому что драматическое искусство - область более реальная, особенно когда входишь в состав труппы, которая хотя и имеет цели нравственные, но, неизбежно, отзывается закулисностью, впрочем, в очень малой степени и далеко не вся: профессиональных актеров почти нет, во главе стоят присяжные поверенные... Я надеюсь получить некоторую сценическую опытность, играя на большой сцене". Но Блоку не удалось сыграть "ответственной роли" из-за интриг другого героя-любовника. M. A. Бекетова сообщает, что один из старых членов кружка открыл ему на это глаза. "После разговора с ним Александр Александрович вышел из кружка, и актерская карьера перестала казаться ему столь заманчивой, а понемногу он и совсем отошел от этой мысли".

Кроме того и занятия на юридическом факультете продвигаются туго. Блок остается на второй год на втором курсе, юриспруденция вызывает в нем отвращение. В конце года он откровенно признается отцу: "В Университет я уже не хожу почти никогда, что кажется мне правильными на том основании, что я второй год на втором курсе, а кроме того, и слушать лекции для меня бесполезно, вероятно, вследствие, между прочим, моей дурной памяти на вещи этого рода". Поэту кажется, что жизнь его остановилась; все безнадежно и безысходно:
   
   Поэт в изгнаньи и в сомненьи
   На перепутьи двух дорог.
   Ночные гаснут впечатленья,
   Восход и бледен и далек.
   Все нет в прошедшем указанья,
   Чего желать, куда идти?
   И он в сомненьи и в изгнаньи
   Остановился на пути...
   (31 марта 1900)
   
Запись в "Дневнике": "Отъезд в Шахматове был какой-то грустный". Первое шахматовское стихотворение ("Прошедших дней немеркнущим сияньем") показывает, что овеяла опять грусть воспоминаний о 1898 годе, о том, что представлялось, но в действительности было  утрачено... Начинается чтение книг, история философии. "Начинается покорность Богу и Платону". Вернувшись осенью в Петербург, он слушает в Университете лекции проф. А. Введенского по истории философии и ""специально" занимается Платоном по переводам Вл. С. и Мих. Серг. Соловьевых" (письмо к отцу 26 сент. 1900 г.). Изучение Платона оставило легкий, поверхностный след на некоторых стихах сборника "Ante Lucem" ("перед светом"). Поэт говорит о том, что в душе его язычество борется с христианством, называет себя "поклонником эллинов", вещает о мире идей:
   
   Из мрака вышел разум мудреца
   И в горней высоте - без страха и усилья --
   Мерцающих идей ему взыграли крылья.
   
Однако Блок читал только "сократические диалоги" Платона и - скучал над ними. Он признается отцу: "Философские занятия, по преимуществу Платон, подвигаются не очень быстро. Всё еще я читаю и перечитываю первый том его творений в Соловьевском переводе - "Сократические диалоги", причем прихожу часто в скверное настроение, потому что всё это (и многое другое, касающееся самой жизни во всех ее проявлениях) представляется очень туманным и неясным". Блок еще не стал "эллином". Платоновские идеи вошли в его сознание позднее, сквозь призму мистической поэзии Владимира Соловьева. В "Дневнике" он пишет: "К концу 1900 года растет новое. Странное стихотворение 29 декабря ("В полночь глухую"), где признается, что Она победила морозом эллинское солнце во мне (которого не было)".
Стихотворение это знаменательно. "Она" связывается с луной, севером, полночью и морозом. Она - "серебристая в морозной пыли", "леденит душу". И эти мотивы "Снежной маски" появляются еще до "Стихов о Прекрасной Даме".
   
   В полночь глухую рожденная
   Спутником бледным земли,
   В ткани земли облеченная,
   Ты серебрилась вдали.
   Шел я на север безлиственный,
   Шел я в морозной пыли,
   Слышал твой голос таинственный,
   Ты серебрилась вдали...
   
Дальше в "Дневнике" отмечено: "Осенью Л. Д. поступила на курсы. Первое мое петербургское стихотворение-: 14 сентября... Начало богоборчества. Она продолжает медленно принимать неземные черты. На мое восприятие влияет и филология, и болезнь, и мимолетные страсти с покаянием после них".

Стихи конца 1900 года - переход к новой эпохе, к царству Прекрасной Дамы. Звеном, соединяющим эти два периода, считается известное стихотворение "Ищу спасенья".
   
   Она наконец является.
   Ищу спасенья.
   Мои огни горят на высях гор --
   Всю область ночи озарили.
   Но ярче всех - во мне духовный взор
   И Ты вдали... Но Ты ли?
   Ищу спасенья...
 
   Устал звучать, смолкает звездный хор.
   Уходит ночь. Бежит сомненье.
   Там сходишь Ты с далеких светлых гор.
   Я ждал Тебя. Я дух к Тебе простер.
   В тебе - спасенье.
   (25 ноября 1900)
   
"Ты" с большой буквы, молитвенный тон, торжественная оркестровка, взволнованный ритм - на землю сходит Она, - та, которую он скоро назовет "Закатная Таинственная Дева".

К осени 1900 года относится первая попытка Блока напечатать свои стихотворения. Он рассказывает в "Автобиографии": "Как-то в дождливый осенний день отправился я со стихами к старинному знакомому нашей семьи, Виктору Петровичу Острогорскому, теперь покойному. Он редактировал тогда "Мир Божий". Не говоря, кто меня к нему направил, я с волнением дал ему два маленьких стихотворения, внушенные Сирином, Алконостом и Гамаюном В. Васнецова. Пробежав стихи, он сказал: "Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в Университете Бог знает что творится!"  - и выпроводил меня с свирепым добродушием. Тогда это было обидно, а теперь вспоминать об этом приятнее, чем обо многих позднейших похвалах".

1900 год - печальный год разочарований: в науке, в театре, в поэзии, в любви. Тетке Софии Андреевне Кублицкой Блок пишет грустное письмо (31 ноября 1900): "Мы с мамой частенько находимся по отношению к земному в меланхолическом состоянии... Веселиться-то вообще трудновато, зима настала, небо большей частью серое, а Петербург всё, как всегда, волнуется, шумит, впрочем, от нас довольно далеко, а Платон и Христос говорят о бессмертии души, в Университете внушают юридические и другие науки..."

За период с 1898 по 1900 гг. Блок написал 290 стихотворений, впоследствии он отобрал из них 70 и объединил в отдел под заглавием "Ante Lucem". В "Автобиографии" он объясняет "старомодность" этих юношеских опытов: "Детство мое прошло в семье матери... Здесь господствовали в общем старинные понятия о литературных ценностях и идеалах. Говоря вульгарно, по-верлэновски, преобладание имела здесь 'eloquence (красноречие- П.Р.). Одной только матери моей свойственны были постоянный мятеж и беспокойство о новом, и мои стремления к musique (музыке- П.Р.) находили поддержку у нее... Милой же старинной 'eloquence обязан я до гроба тем, что литература началась для меня не с Верлэна и не с декадентства вообще... Семейные традиции и моя замкнутая жизнь способствовали тому, что ни строки так называемой "новой поэзии" я не знал до первых курсов университета... До этих пор - мистика, которой был насыщен воздух последних лет старого и первых лет нового века, была мне непонятна; меня тревожили знаки, которые я видел в природе, но все это я считал "субъективным" и бережно оберегал от всех. Серьезное писание началось, когда мне было около 18 лет. Года три-четыре я показывал свои писания только матери и тетке".

Действительно, юношеские стихи Блока ("Ante Lucem") продолжают традицию "старой поэзии". Поэт учится стихотворству у Пушкина и Лермонтова, подражает лирическому стилю Полонского и Майкова, перепевает даже романсы Апухтина ("Пусть светит месяц-- ночь темна"). Но главное русло, по которому течет его поэзия, - лирика Жуковского и Фета. Сентиментальный романтизм автора "Светланы", заглушенная гармония его напевов - овладевают душой юного поэта. На голос Жуковского отзывается эхо в стихах Блока:
   
   Я стремлюсь к роскошной воле,
   Мчусь к прекрасной стороне,
   Где в широком чистом поле
   Хорошо, как в чудном сне...
   (7 авг. 1898)
   
Те знаки, которые тревожат его в природе, он пытается разгадать сквозь лирику природы Фета. Мелодия "Ante Lucem" рождается из музыки "Вечерних огней". Та же символика природы, те же таинственные соответствия между жизнью мира и жизнью духа, тот же образ Возлюбленной в блеске дня и в звездах ночи. Как у Фета, ранние стихи Блока построены на параллелизме явлений природы и состояний души. Любовная тема вводится "ремарками" о "пейзаже". Вот первые строчки нескольких стихотворений: "Полный месяц встал над лугом", "О край небес - звезда Омега", "Спустилась мгла, туманами чревата", "Лениво и тяжко плывут облака", "Разверзлось утреннее око", "Звезда полночная скатилась", "На небе зарево", "Глухая ночь мертва", "Последний пурпур догорал". Месяц, звезды, утренние туманы, облака, вечернее зарево, тучи и ветер - космические знаки душевных движений.
Фет был восприемником, то есть тем лицом, которое выступает свидетелем и его наставником в поэзии молодого Блока. Но ученик, овладевая техникой стихотворства, - главным образом четырехстопным ямбом, - усваивая строфические формы и вариации ритма, поет уже своим голосом; голосом еще неуверенным и негромким, но мы уже узнаем этот единственный в мире глуховатый и надтреснутый звук.
   Одно стихотворение Фета в сборнике "Вечерние огни" начинается строфой:
   
   Опавший лист дрожит от нашего движенья,
   Но зелени еще свежа над нами тень,
   И что-то говорит средь радости сближенья,
   Что этот желтый лист - наш следующий день...
   
У Блока в "Ante Lucem" - похожие пронзительные фразы:
   Медлительной чредой нисходит день осенний,
   Медлительно кружится желтый лист,
   И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист -
   Душа не избежит невидимого тленья.
   Так каждый день стареется она,
   И каждый год, как желтый лист кружится,
   Все кажется, и помнится, и мнится,
   Что осень прошлых лет была не так грустна.
   
Зависимость стихотворения Блока от стихотворения Фета очевидна: тот же образ-символ (желтый лист - предзнаменование смерти), та же осенняя прозрачность тона, тот же размер, та же протяжная мелодия.
   
Заглавие юношеского сборника Блока "Ante Lucem" ("Перед светом") - не поэтическая метафора. Стихи эти были написаны до явления Света, до нисхождения Прекрасной Дамы. Они полны предрассветного томления. Еще ночь - но близится утро...
   
   Я шел во тьме дождливой ночи,
   И в старом доме у окна
   Узнал задумчивые очи
   Моей тоски...
   (16 марта 1900)

На пороге нового, ХХ-го столетия многие русские поэты пережили мистический опыт в виде восходящей зари. Она была реальностью их духовного сознания, событием огромной важности. И Блок, и Белый, и все поколение ранних символистов свидетельствуют об этом; в их правдивости нельзя сомневаться. Из этого мистического ощущения выросло символическое искусство. По сути это была трагическая попытка выразить словами по существу невыразимое. Критикам легко встать в позу "трезвого реалиста" и отвергнуть "бред больного воображения". Но от этого духовная реальность не перестанет быть реальностью: к тому же ни у Блока, студента-юриста, воспитанного в духе старинного "eloquence" (красноречие, фр.), ни у Белого, естественника, не было болезненной экзальтации. Вспоминая то время, Блок пишет в "Автобиографии": "Трезвые и здоровые люди, которые меня тогда окружали, кажется, уберегли меня тогда от заразы мистического шарлатанства". А Белый подчеркивает "неожиданность факта и неумение обосновать его". Но факт был: изменилась атмосфера сознания. Описать это "событие" с помощью логических понятий было так же невозможно, как слепому объяснить цвет или глухому - звук. Оставалось изъясняться намеками, символами, словесными жестами. "Подул новый ветер", "заря восходит", "свет борется с тьмой", "что-то звучит", "И - зори, зори, зори"...

Свечение атмосферы первоначально было воспринято музыкально, и из музыки родились "Стихи о Прекрасной Даме"; впоследствии явились попытки философского обоснования, строились гипотезы, Белый и Вячеслав Иванов воздвигали сложнейшие теории символизма.

В 1901 году среди "реалистов" и "натуралистов" появляется новая порода людей - "видящие". Между ними завязываются таинственные нити, основывается братство, вырабатывается особый тайный язык. Это "посвященные", хранящие в себе новое откровение, предчувствующие, что "заря" означает начало новой эры в жизни человечества. Пока она только "душевное событие" немногих, но ей суждено разгореться в плане историческом и космическом. Ранние символисты - провидцы и пророки: они охвачены тревогой и ожиданием мировых катастроф.

Андрей Белый в "Воспоминаниях о Блоке" свидетельствует: "Молодежь того времени слышала нечто подобное шуму и видела нечто подобное свету: мы все отдавались стихии грядущих годин: отдавались отчетливо слышимым в воздухе поступям нового века"... Братство "видящих" объединяло Блока, Белого, семью М. С. Соловьева, братьев Метнеров, З. Гиппиус, Г. А. Рачинского, А. С. Петровского и многих других. Среди них были церковники, атеисты и теософы; но все они жили в романтической атмосфере "зари", были людьми нового мироощущения. Символической "школы" еще не было: в Москве и в Петербурге жило несколько "чудаков", которые "что-то" видели и "чего-то" ждали.

З. Н. Гиппиус писала о зорях; Э. К. Метнер прослеживал тему зари в музыке от Бетховена до Шумана; его брат композитор выражал ту же тему в своей первой С-moll'ой сонате. Сергей Соловьев углублялся в "Апокалипсис"; Белый работал над своей первой "Симфонией"; Блок встречал зарю среди полей и лесов Шахматова:
   
   Весь горизонт в огне - и ясен нестерпимо,
   И молча жду - тоскуя и любя.