Глава 8

 Для достойного нету достойных наград,
Я живот положить за достойного рад,
Хочешь знать существуют ли адские муки,
Жить среди недостойных, вот истинный ад.
                (Омар Хайям)

      Сидя в небольшом уютном кафе, попивая кофе, Александр подумал: ну что ж, видать не судьба по знакомиться мне поближе с Ириной. Назначенная ею встреча задерживалась уже более чем на десять минут.
      Едва он успел об этом подумать, как заметил только что вошедшую в кабак Ирину.
      Она замерла на пару секунд, обвела взглядом зал, затем уверенно направилась к тому столику, за которым сидел Александр.
      Пока она шла к нему, он успел её достаточно хорошо рассмотреть. Зимин смотрел на неё удивлённо, немного приоткрыв рот.
      Она выглядела совсем иначе, чем тогда, при первой и второй встрече. На ней был сиреневого цвета пиджак из тончайшей, облегающей тело кожи и такого же цвета юбка, на ногах туфли на низком каблуке, на левом плече болтается дамская сумочка. Пиджак имел глубокий вырез; немного смущённый взгляд Зимина на какое-то мгновение нескромно задержался на её ногах, вонзился, как будто случайно в декольте… но покрой и форма этого пиджака были таковы, что главные прелести — а это лишь разжигало любопытство — хотя и волнующим образом чуть приоткрывались взору, но всё в меру, по-женски грамотно и лукаво, без вульгарного перебора.
    Голова её была туго повязана косынкой ярко-голубого цвета. В ушах серёжки, которых прежде не было, на знакомом, чуть переменившемся лице искусно наложенный макияж…
      «Ну ты, Иринушка, и актриса, — несколько озадаченно подумал Зимин. — Вообще-то все женщины – хамелеоны, но у тебя, сразу видно, особый талант».
      Александр хотел было разыграть из себя галантного мужчину, поухаживать за дамой, но затем, вспомнив, что их сюда привело, ограничился тем, что привстал со стула и поприветствовал подошедшую к нему женщину кивком головы.
— Госпожа Вебер. — Александр наградил её потрясающей, соблазнительной улыбкой, когда она задумчиво присаживалась за столик.
      В животе у Ирины появилось какое-то странное чувство. Его улыбка обещала продолжения едва начавшегося приключения.
— Я подумала, вы должны знать, что ваша кандидатура одобрена на вакансию учителя физкультуры и вы сможете приступить к работе с начала нового года, — выпалила Ирина. — Хотя, возможно, мне не следовало приходить сюда.
— Это верно, не следовало, — произнёс, иронически улыбнувшись Александр. — Но раз уж вы здесь, то я чувствую себя обязанным вам.
      Ирина с трудом скрыла охватившее её облегчение.
— Может, вы хотите ещё что-нибудь узнать обо мне? — продолжал Зимин. — А то вдруг в будущем вас ещё что-то смутит.
      Её глаза встретились с его ироничным взглядом. Ирина даже представить себе не могла, что окажется в столь неудобной для себя ситуации.
— Думаю, в сложившейся ситуации мне известно достаточно, — проговорила она с тихим вздохом. — Хотя интересно, почему вы ушли из милиции.
— Начальство всегда недовольно, — смиренно сказал Александр, чувствуя, как лёгкое раздражение охватывает его. — Все эти «господа» давно уже мотали бы сроки и не было бы новых дел, если бы оно нам, по крайней мере, не мешало…
— Что вы имеете в виду, Александр? —  улыбнувшись краешком губ спросила Ирина. — Может быть перейдём на — ты?
— Ты отлично понимаешь, Ирина, о чём я говорю. Надоело работать в холостую, зная, что все эти новые «хозяева» жизни, всё равно отделаются лишь лёгким испугом. Судят мелкую сошку, да и та не сидит подолгу. Боссы откупают своих. Они уже настолько обнаглели, что смеются нам в лицо, дескать, всё равно ничего не сможете сделать против нас. — Зимин не пытался скрыть горечи, звучавшей в его словах. — А почему? Да потому, что всё насквозь прогнило, всё куплено ими на корню. У них везде свои люди: и в прокуратуре, и в акиматах, и в судах, и даже в нашем управлении. Есть и более высокие заступники…
— Согласна, конечно, наверное, ты прав Саша. Как работать, когда ты видишь, что все твои труды напрасны из-за кучки мерзавцев.
— Я часто задавал себе вопрос: — продолжал Александр. — Почему любой самый незначительный человек, состоявший на государственной службе и имеющий хоть малейшую власть, непременно желает воспользоваться ею в своих личных интересах? Боже, насколько развращено наше общество! Неужели мы никогда не будем цивилизованными? Неужели мы обречены на пожирание друг друга и вечные страдания? Неужели этому безумству не будет конца?! Сколько бы я не задавал себе эти вопросы, ответов не находил…
      Подобные невесёлые размышления стали посещать меня слишком часто, с тех самых пор, когда рухнули мои радужные надежды, что у нас в стране будет справедливое общество. Хочется почувствовать себя наконец Человеком, а не никчёмной букашкой, от которой ровным счётом ничего не зависит, как бы ни старался…
— И по этому, ты решил пойти работать в школу? — спросила Ирина.
— Думаю, что здесь от меня будет больше пользы, чем в милиции, — задумчиво произнёс Александр. — Надоело служить продажным властям, которые спускают свои указания.
      Неожиданно для себя Александр напомнил себе о необходимости внимательнее следить за собою во время беседы с Ириной. Если бы только она не была такой хорошенькой! Её кожа была притягательно-розоватой, что, естественно, натолкнуло Александра на мысль, как было бы приятно прикоснуться к ней. Александр внимательно смотрел на сидящую на против его женщину и это навевало ему мысли о сексе. Он не знал, что делать с Ириной. На вид она очень чувствительна, а внутри её наверняка тлеет такой огонь, о котором она сама даже и не подозревает. Он был бы не прочь побыть с ней наедине, чтобы удовлетворить своё любопытство.
      Александр вдруг поймал себя на мысли, что внезапная вспышка гнева на наши органы вызвана всё ещё не закончившейся внутренней борьбой с самим собой, и быстро остудил свой пыл добрым глотком кофе. Нет уж, все сомнения позади и обратной дороги нет! Я выбрал свою тропу, сворачивать нет смысла.

      В этот же день Александр пригласил Ирину в ресторан.
      Дверь квартиры открылась в то же мгновение, когда палец Зимина коснулся звонка.
— Здравствуй, Ира, — войдя в прихожую он плотно закрыл за собой дверь. — Гм… В этом наряде ты выглядишь великолепно! Я уже говорил тебе, что ты очень красивая женщина?
      Ирина действительно выглядела в этот вечер весьма недурственно. Во-первых, на ней красовалось вечернее платье с большим вырезом на спине, — это обстоятельство он уж позже открыл для себя, — оставляющее обнажёнными её гладкие красивые плечи и руки, а так же частично открывающие взору нежные упругие полушария грудей, каковые оказались даже более высокими нежели мог предположить Александр ранее. Во-вторых, она чуть поменяла причёску, ещё сильнее забрав волосы вверх, открыв высокую шею, от чего всё её лицо с высокими скулами и красивым разрезом рта приобрело более тонкие, законченные черты… куда только подевалась наивная мордашка румяной провинциалки? Ну и, в-третьих, наконец, она несла в себе такой заряд сексапильности, что у Александра, немного отвыкшего от амурных приключений, даже голова пошла кругом.
— Спасибо за комплимент, Саша, — сказала она, улыбнувшись как-то по-другому, нежели прежде. — Проходи пожалуйста… Можешь не снимать обувь.

— Не могу поверить… — прошептала Ирина, когда они вышли на улицу.
— В то, что мы идём ужинать в лучший ресторан? — с усмешкой спросил он.
— Если ты намерен вывести меня из себя своими шуточками и язвительными замечаниями, — Ирина делано сдвинула брови, — даже не старайся, у тебя всё равно ничего не получится. У меня превосходное настроение. Отличный аппетит и…
— Вот как? Я-то наивно полагал, что ты счастлива оттого, что ужинаешь со мной.
      Ирина приподнялась на цыпочках и поцеловала Александра в губы.
— Глупый, естественно, я счастлива, потому что у нас сегодня первое настоящее свидание.
— Тогда предлагаю его начать согласно заранее утверждённому сценарию. — Александр перешёл на официально-деловой тон и подал Ирине руку.
      Она не заставила себя долго упрашивать и взяла спутника под руку. Официально — деловой тон и некоторое хладнокровие Александра слегка озадачило Ирину. Неужели их первое свидание закончится на печальной ноте? Неужели они снова поссорятся и их пути разойдутся, возможно, навсегда?
      Нет, Ирина не могла этого допустить. Она решительно взяла Александра за руку. К её удивлению, ладони Александра оказались холодными. Похоже, он нервничал не меньше неё. Неожиданное открытие обрадовало Ирину.
— Саша, разве тебе недостаточно того, что мы будем вместе проводить свободное время?
      Александр промолчал. Через несколько минут она продолжила уже менее твёрдо:
— Мы… мы ведь будем вместе, правда?
      Он вздохнул и медленно повернулся к спутнице.
- Разумеется. Если у тебя нет возражений…
      Ирина не дала ему договорить, закрыв рот жарким поцелуем.
— О, ты и впрямь проголодалась. Если мы не возьмём такси прямо сейчас, ты обглодаешь меня до костей. — Александр рассмеялся.
— Ты хоть когда-нибудь бываешь серьёзным?
— Да, когда занимаюсь любовью.
— Нескромное признание, — проворковала Ирина.
— А я вообще не отличаюсь скромностью, если ты ещё не заметила. Думаю, твоей нам на двоих будет достаточно. А ты когда-нибудь раскрепощаешься по полной программе?
— Да, когда занимаюсь любовью, — скопировала она интонацию Александра.
— Отличный альянс, не находишь? Серьёзность и раскованность. А теперь поедем в ресторан. Я тоже прилично проголодался.
— С удовольствием.
      Александр и Ирина по-прежнему держались за руки. Разжать пальцы их заставила лишь необходимость сесть в такси. Но, через мгновение их руки вновь соединились.

      На следующий день, как ушёл Григорий Ильич пасеку накрыл мелкий моросящий дождь. Птицы и насекомые попрятались в своих убежищах, но не молчали, продолжая весеннюю перекличку. В природе чувствовалось оживление — значит, дождь ненадолго. Действительно, побарабанил он по крыше, взбаламутил ручьи и реку и, убегая на запад утащил за собою послушные тучи. В небесах появились голубые проталины, и день продолжался в песнях птиц, в их любовном щебетанье. Перевалило за полдень. Артёму не сидится в избе. После дождя должна быть хорошая видимость. Ну как удержаться, не взойти ли на гору и не взглянуть на окружающую нас тайгу!
      В лесу сыро. С веток гулко падают на землю тяжёлые капли. В прохладном воздухе душок нагретых гнёзд. Под ногами крутой подъём в Морашок, плешинами прикрывшему каменистый склон сопки. А позади солнце уже коснулось нижним краем своей колыбели.
      Вот и вершина. Артём достаёт бинокль. Смотрит в сторону Постанова, спрятанного за взлохмаченными грядами ближних сопок. Взору открылась широкой панорамой тайга. Куда ни посмотришь, всё лес и лес. Из вечерней мути через обожжённые закатом мари, бугры, перелески ползёт река Сержиха. И там, где она, выгибаясь в последнем усилии, вырывается из объятий тайги идёт дымок из трубы — единственное пристанище человека на всём видимом с горы пространстве.

      Артём поворачивается к убежавшему солнцу. Лиловым сумраком наполняются провалы. По распадкам в пихтаче белеют снежники. А ближе по дну широкой долины полноводьем беснуется Сержиха, ревёт, точит ненавистные карнизы скалистых берегов. В схватке с гранитом волны дыбятся, хлещут друг друга и, отступая, уходят гигантскими прыжками в невидимую даль. А за рекой, от каменного русла до далёких гор, распласталась ширь лиственничной тайги, прошитая жилами студёных ручейков.
      Странно, почему-то стих ветер и очень тихо вокруг. Но на Артёма эта тишина и сгущающиеся сумерки произвели странное действие. Словно далеко отсюда, над его родиной, кто-то вырезал кусок воздуха, перенёс сюда и опустил над этой высокой прекрасной горой, а там, дома, осталось пустое пространство. Заколдованное место в первозданном лесу. Он ясно различал запах прели и смолы, проникающий вместе с тишиной и сумраком. Артёму фронтовой дух товарищества был чужд. Он был похож на рысь. Она тоже выходит на дорогу одна, одна дерётся и одна умирает — от пули, либо забравшись, обессиленная, в чащу.
      Разбойники! «Чёрные парни»! Как редко им улыбается обстоятельства да удача молодецкая, гораздо чаще тела их находятся в тюрьмах, а ещё чаще они кончают жизнь, повалившись головой в мох, в кровавую лужу, сражённые ударом в спину. Но и в этих случаях удел их — тоже слава, даже громче президентской. Они славны тем, что не перешли в чужие ряды правителей, не оставили по себе династий, а взяв на свои плечи общие страдания и тяготы, доказали возможность того, на что жители этих гор не отважились, хотя так страстно этого жаждали: возможность мстить за обиды, бить новых зажравшихся хозяев, отнимать у них награбленное, а то, чего нельзя унести, предавать огню — ради мести, на страх будущему и из страха перед ним. Эти люди — воплощённая мечта. Мечта тех, кто не разу в жизни не отважился на восстание. Кому не пришлось изведать счастья дружной мести. Артём глубоко осознавал, что жизнь — тяжёлая ноша и кругом сплошная грязь, невежество, подлость и предательство, хотя и создал Господь неописуемой красоты природу. И только войны, большая беда или тюрьма со всей ясностью раскрывают внутренний мир человека. Завистники, трусы, коварные подлецы, как правило становятся на путь предательства и измены. А добрый и надёжный человек не имеет цены — и в итоге, можно не сомневаться станет героем.
      Артём  проходит чуть выше за Черепановский хребет и перед ним неописуемой красотой открывается панорама гор, внутри которых образовалась огромная Чаша покрытая небольшими сопками и лиственной тайгой. Где-то в потемневшей тайге забубнил филин. В Чашу вниз со скал ползёт туман, расстилаясь низко между многочисленных речек и ручейков. На пушистых лишайниках лежит ещё нежно-розовая плёнка исчезнувшей зари, а уж тьма затянула вершины. Пора возвращаться на пасеку.

      Возвратившись в избу Артём не застал Сергея, Белки тоже не было. Он решил развести костёр на улице. Из тайги, разомлевшей от тёплых весенних ветров, от первых весенних дождей, от солнца, несёт пахучей прелью, слежавшимися мхами, запахом отогретой коры и ещё чем-то ласковым и дразнящим.
      Из лесу прибежала Белка, отряхнула мокрую шерсть и лежа недалеко от костра принялась себя вылизывать. Следом пришёл Сергей. За плечами у него ружьё. В руках он держит заполненную чем-то шапку, бережно прижимая её к телу.
— Ягод принёс? — съязвил Артём.
— Яйца, — сказал он, вешая ружьё под навесом.
— Яйца?.. — Откуда, где ты их взял?
— В тайге нашёл, смотри… Они все свежие. — И Сергей раскрыл свою шапку.
      В ней лежало несколько яиц, величиной почти с куриные, светло-пепельного цвета, с мелкими крапинками на утолщённой стороне.
— Чего смотришь? Не узнаёшь?.. Глухариные, — добавил Сергей.
— Узнаю и удивляюсь. Зачем разорил гнездо? Нужно их отнести обратно.
— Да ты чего! — возмутился он. — Они ещё лучше домашних. Лучше поправь огонь, мы сейчас их сварим.
— Нехорошо, Сергей! Разве ты не понимаешь, что из каждого яйца вылупился бы глухарь?
— Это мне Ильич объяснил, как яйца собирать.
— Вот уж этому я никогда не поверю! Ильич без надобности веточку в тайге не сломит, а ты говоришь учил гнёзда разорять.
— Старик мастер искать яйца, лучше лисы. А оттого, что он их собирал, глухарей меньше не родилось.
— Ты, я вижу, шутками хочешь отделаться. Верни яйца в гнездо.
— Не сердись Артём! — И его толстые губы растянула добродушная улыбка. — Каждая птица хорошо знает, сколько в гнезде должно быть яиц, чтобы бросить нестись. Но она не умеет их считать. Если понемногу таскать у неё яйца, не все сразу, а оставлять одно-два, птица не догадается о пропаже, она будет нестись, пока в гнезде не станет их столько, сколько нужно. Это правда.
— Но ведь капалуха не может нестись бесконечно!
— И то верно. Нужно знать, когда брать. А за капалуху ты не переживай: ей делать нечего, пусть меленько на нас поработает. Курица не умнее её, а сколько яиц даёт, а?.. Кстати, знаешь, рыба пошла, — проворковал Сергей. — Валом валит, торопится, будто её кто-то гонит… А подумаешь — и у неё своя забота. Хариусы и всякая мелюзга спешат к вершине ключей, там им летовать безопаснее. Какая покрупнее рыба — кормистее места хочет захватить. Вот она что, весна-то, делает! Не зря говорят: она и мёртвого расшевелит.
— Вода посветлеет, попробуем, авось кого-нибудь и поймаем.

      Возвратившись домой, на следующий день Григорий Ильич завёл свой уазик и отправился на рынок, нужно запастись провизией и немедленно отправляться обратно в горы. Он отчётливо понимал, что молодых людей не следует оставлять одних на долго.
      Хмурится долгий вечер. Дождливые тучи ложатся на горы. В высоте гудит ветер, точно старый лес, когда по его вершинам проносится буря. Здесь, в поднебесье, на суровых вершинах гор, среди скал, как нигде, тягостно ненастье. Всё кругом таится, цепенеет в непробудном молчании. Сырость сковывает мысли, кажется, даже и камни пропитываются ею.
      Никто не имеет права играть жизнью людей, нельзя вторгаться к ним в душу, потешаться над их чувствами. Твоё слово, взгляд, улыбка, нахмуренные брови не проходят бесследно, они будят в другом человеке тот или иной отклик: приязнь или отвращение; ты плетёшь паутину, у которой нет ни начала, ни конца, нити соединяются с другими нитями, переплетаются между собой так, что один ты вырваться из неё не можешь, твоя борьба, твоя свобода зависит от всех остальных. Чтоб быть порядочным, просто молиться и постится — ещё не достаточно, но если ты действительно смирён и чист сердцем, на тебя может вдруг, без предупреждения, снизойти Божья благодать. Старый пасечник отлично понимал, что нужно всегда сохранять холодную голову и думать о том, как помочь другому, ближнему, а значит — помочь самому себе.

      Заехав в лес Григорий Ильич сделал остановку. Он всегда останавливал свой уазик перед затяжным подъёмом в горы. Здесь его первыми встретили комары, и буквально через несколько минут орды этих кровопийц уже кружились над головой, липли к лицу, к рукам, заполняли воздух своим отвратительным гудением. Тайга!
      Подъехав к Сержихе пасечник обратил внимание, что вода в реке заметно посветлела, открывая любопытному взгляду свои тайны. У самого берега, изгибаясь между камнями, тянется живая тёмная полоска. Даже незначительная волна, набегающая на гальку, разрывает её на несколько частей, и тогда сотни серебристых искр на мгновение вспыхивают в воде. И тут же тёмная полоска опять смыкается и тянется вверх, против течения.
      Это мальки — потомство хариусов и других рыб. Сколько же их! Вот уж много суток идут они вверх, возможно будут идти весь июнь. Они, кажется, не кормятся, не отдыхают, какая-то неведомая сила гонит их вперёд. Позже, достигнув зрелости, они разбредутся по закоулкам реки и притокам, станут непримиримыми врагами. Но сейчас держатся сообща, так им легче обнаружить опасность. А опасность подстерегает их всюду: в мутной глубине, за камнями, в складках песка. Вот и жмутся они к самому берегу, ищут мель, там меньше врагов. Как интересно устроена природа! Врагами этих мальков чаще всего являются сами рыбы, родившие их. Тут уже не доверяй родственному чувству!..
      Пасечнику стало интересно, как мальки будут пересекать струи безымянного притока при его слиянии с Сержихой. Идёт вдоль берега. Вдруг впереди  всплеск, мелькнула тень, и брызги серебра рассыпались по поверхности. Это мальки, спасаясь от страшной пасти бобра, выскочили на поверхность воды. Тёмная полоса, разорванная внезапным хищником, снова сомкнулась и поползла вверх.
      Мальки тугой полоской подходят к устью, ещё больше жмутся к мелководному берегу, как бы понимая, что здесь, под перекатом, их давно поджидают те, с кем опасно встречаться. Но сила инстинкта гонит их дальше. И вся эта масса исчезает распылённая речною струёю.
      Многие малявки откалываются от общей полоски и устремляются вверх по притоку. Быстрое его течение отбрасывает их назад, бъёт о камни, будто пытаясь заставить повернуть обратно, но не может. В этих крошечных существах живёт упрямое желание попасть именно в этот приток, а не в какую-то другую речку, пусть она будет во много раз спокойнее. Вот и бъются мальки со струёю, лезут всё выше и выше. За перекатом небольшая заводь, там передышка. И снова перекат. И так до места…
      Невольно хочется узнать: где же конец их пути? Они спешат к местам, где родились и откуда били снесены водою совсем крошечными, ещё не умевшими сопротивляться течению. И в этом их неудержимом движении к родным местам есть неразгаданная тайна.
      И всколыхнулась душа у бывшего егеря ко всякому земному растению, ко всякой живой душе. Пробудила в нём потребность перенять из природы звуки, превратить их в музыку, зачерпнуть краски земные и небесные и перенести на камень, на доску, выткать узоры на холсте — так создаётся душа человеческая.
      Неизбежно то, что творя хлебное поле, оберегая природу, человек сотворил самого себя.
      Сколько времени, склонившись над землёй, хлебороб вёл свою борозду, думал свою думу о земле, о Родине, о народе, тем временем воспрянул на земле стыда не знающий дармоед, одеваясь в рыцарские доспехи, в религиозные сутаны, в мундиры гвардейцев, прикрываясь то крестом, то дьявольским знаком, дармоед изловчился отнимать у крестьянина, у народа главное его достояние — хлеб. Какую наглость, какое бесстыдство надо иметь, чтобы отрывать человека от земли, плевать в руку, дающую хлеб. Крестьянам бы сказать: «Хочешь хлеба — иди и работай», да замутился их разум, осатанели и они, уходя во след за новыми «хозяевами». Ушли от земли в расхристанные банды, к весёлой щебутной жизни, присоединились к всеобщему равноправному хору бездельников, орущим о новом демократическом строе.
      Какой же излом, какое уродство, какие извращения, какие чудовищные изменения произошли в человеческом сознании, когда пахарь и сеятель, когда человек стал терять уважение к хлебному полю. Перестал ему молиться, почитать его. Забросил скотоводство, а ведь это тоже — хлеб. Ибо всё что насыщает человека — есть хлеб. Й всякий, кто отрывает человека от земли, ограничивает в достойной плате — есть кровопийца.

      Ветров Николай Михайлович имел огромное влияние в городе и не сомневался, что рано или поздно Ольга отдастся ему, как отдавались многие другие девушки, покорённые его щедростью или заворожённые страхом перед человеком, жестокой власти которого подчинялись сотни людей.
       Приставив к ней своего друга Алексея, он надеялся повлиять на неё и ускорить ход событий. Так как несмотря на все его ухаживания и знаки внимания, он пока не сумел добиться от неё физической близости, а это ещё сильнее возбуждало и разжигало Ветрова. Ольга же, держала его на расстоянии, но не отвергала ухаживаний, будто давая понять, что в перспективе всё возможно, но не следует торопить события, и это было огромной ошибкой. Последнее время она вежливо, но твёрдо отказывалась от дорогих подарков, но благосклонно принимала цветы, и это приятно поражало Ветрова, привыкшего к меркантильности своих любовниц, хватающих без разбору любое его подношение. Ольга ему нравилась всё больше и больше, так как не была похожа на других его подружек, превосходя их и красотой, и обаянием, и умом, и Николай решил терпеливо добиваться любви этой необыкновенной девушки.
      Обычно он брал, что хотел, не спрашивая при этом желания кого-либо, но с Ольгой был особый случай. Николай мог бы, конечно, запугать её, сломать или взять силой, но тогда бы пропал весь шарм любовных отношений, а он хотел именно этого. Насильно мил не будешь, а «резиновых кукол» для сексуальной разрядки у него было в избытке. Самолюбие Ветрова жаждало покорения женщины не грубой силой или принуждением, а притягательностью собственной личности, ещё сохранившей в себе остатки человечности. Как бы то ни было, но Николай не переходил рамок приличия в отношениях с Ольгой, хотя конечная цель его домогательств была ясна всем.
      Конечно же, можно было уважать такое решение. Но было очевидно ясно, что она не могла слишком долго играть на чувствах Ветрова, а время шло, и он становился всё настойчивее.

      Ольга же, уже пару раз встречалась с Алексеем тайно. Вот и сегодня некоторое время она провела в забытьи, но постепенно сознание вернулось, и Ольга вдруг сообразила, что она сидит практически на коленях у Алексея. То есть даже не на коленях, а…
      Румянец вернулся на бледные щёки, и она начала торопливо отползать, но Алексей железной рукой вернул её на место.
— Сиди. Мы сейчас поедем к тебе домой.
      Но ехать пришлось минут десять, и к этому времени Ольга окончательно потеряла голову. Её руки вновь обвились вокруг шеи Алексея, ноги лежали у него на бёдрах, а всё тело изнывало от желания. Она старалась не смотреть ему в лицо, но это было невозможно, и постепенно она растворилась в его глубоких глазах, превратилась в желе, забыла своё имя…
     Алексей остановил мотоцикл у дверей её дома и наконец-то притянул Ольгу к себе. Ольга с облегчением встретила его губы и ответила на поцелуй так, как и хотела на самом деле ответить — со страстью и жаром изголодавшейся влюблённой женщины. Сомнений не оставалось. Они с Алексеем становились единым целым, и она понимала, что никогда в жизни ещё не испытывала такого полного доверия, такого спокойствия, такого блаженства.
      Алексей ещё пытался контролировать себя. Он сопротивлялся - глубоко в душе, — понимая, что не должен это делать, но… Было слишком хорошо. Слишком.
      Это происходило с ним впервые. Никогда ещё Алексей не поступал наперекор собственному рассудку, а он сейчас вопил, орал в голос: «Отступись! Тебя ждут большие неприятности!»
      Но аромат духов уже затуманивал голову, и прекраснейшая из женщин в его объятиях умирала от желания, а потому рассудок вместе с интуицией могли отправляться к чёртовой мамочки. Сердце не признавало логики. Алексей погибал и делал это с удовольствием.
      В спальне, одно долгое невыносимое мгновение Ольга опасалась, что Алексей просто засмеётся. Вместо этого он опустил голову и ответил ей поцелуем, унесшим её в тёмный водоворот ощущений. Она застыла и закрыла глаза, даже не пытаясь сопротивляться. Какой стыд! Но она даже не пыталась сделать вид, что хочет оттолкнуть его. Едва её губы приоткрылись, язык Алексея проник в тёплую полость её рта, отчего по её телу расползлась сладкая истома.
— Боже мой, Оленька! — Его горячие губы принялись осыпать её лицо и шею, а затем спустились вниз, к скромному вырезу, под которым пряталась её грудь. — С тех пор как мы встретились, я только и думаю о том, как хочу тебя.
      Желание овладело Ольгой, жгло её живот, дрожью пробегало по её спине. Ей доводилось слышать подобные признания, но впервые её тело так отозвалось на них. Этот мужчина опасен не тем, что берёт, то что хочет, а тем, что заставляет её тоже хотеть этого.
— Это… — С трудом приподняв руку, Ольга взялась за его запястье. Она держится за Алексея или хочет оттолкнуть его? Возможно ли делать то и другое одновременно? Возможно ли притворяться, что она не понимает, что делает?
— Что?.. — Его пальцы прикоснулись к её плечу — никто никогда так не трогал плечи Ольги, и от этого её дрожь стала ещё сильнее. — Что «это»? — шепотом спросил он. — Скажи мне.
— Не знаю.
— И я тоже, — произнёс он.
      Она ощутила, как его руки погладили её шею и опустились к груди. Кончики пальцев Алексея касались изнывающих по его ласкам выпуклостей, проступающих сквозь ткань платья. Она бы скорее умерла, чем позволила другому мужчине сделать тоже самое. Но это был не другой мужчина, это был Алексей, поэтому Ольга выгнулась и закрыла глаза, молча моля его не останавливаться.
— Ты везде такая мягкая? — спросил он. — Я хочу это знать.
      Ольга со стоном качнулась, от звука его голоса её возбуждение стало ещё сильнее. С какой лёгкостью Алексей заставил её желать его! Его губы обхватили её сосок и принялись сосать его. Господи, да это же распутство, но как же приятно!
      Ольга сделала всего лишь шаг назад — и оказалась прижатой к стене. Рука Алексея сильно стиснула её запястье, а ещё через мгновение их губы вновь встретились.
      Его жадный рот пил её прерывистое дыхание из полуоткрытых губ, а теперь уже вкрадчиво скользил по мочке уха, по виску, прикусывал, согревал, ласкал кончиком языка. В её лёгких словно не хватало кислорода, и ноги слабели, а в груди разгоралось пламя яростного и жадного желания.
      Алексей потерял голову мгновенно и с удовольствием, он ласкал Ольгу с исступлением и нежностью, не осознавая, что изо всех сил прижимает её к стене. Он целовал её так, как не целовал никого и никогда — потому что никогда и ни кого не хотел с такой неумолимой жаждой и страстью. Если сейчас он не возьмёт её, то умрёт от разрыва сердца…
      Алексей со сдавленным вскриком подхватил её за бёдра, с силой разжал судорожно стиснутые ноги коленом, заставил её обхватить его ногами. Словно наездник — лошадь, мелькнуло в голове у Ольги… Она обвила его шею руками, зажмурилась, откинула голову назад и отдалась его безудержным ласкам. Постепенно их тела стали двигаться в едином ритме, потом она почувствовала, что он ласкает её рукой, настойчиво, жадно, словно готовя к чему-то более сладостному… На секунду ей стало страшно, но это прошло, потому что с насмешливым и дерзким Алексеем не могло быть страшно, а могло быть только так, как надо…