Ученик Авиценны. Человек который помнил

(из цикла «историческая проза»)

Часть первая. Утро
Старинный восточный город, 1037 год. Абу проснулся от того, что кто-то жевал его одежду.
Он открыл один глаз. На груди у него примостилась голова верблюжонка. Маленький. Грязно-белый. И с огромными ресницами, которые хлопали с каким-то философским спокойствием.
— Это не твоя рубаха, — сказал Абу верблюду.
Верблюжонок не ответил. Он мило доедал левый рукав.
Вокруг на циновках спали другие ученики Лекаря. Раньше здесь торговали пряностями. Потом пришёл Авиценна, сказал, что исцеление — это наука, а не шаманство, и теперь в этой комнате спало двенадцать человек, а в углу стояли три глиняных сосуда с мочой больных, и никто уже не помнил, какой именно принадлежит умирающему купцу из Бухары.
Абу сел. Верблюжонок нехотя отошёл.
— Ты здесь откуда? — спросил Абу.
Верблюжонок моргнул.
История была такая. Три дня назад пришёл караван из Балха. Вместе с шёлком и перцем привезли верблюдицу. Она была беременна, но никто не знал. Потому что верблюдица была худая и старая. На базаре её не купили. Тогда хозяин сказал: «Оставьте её у лекарей, может, вылечат». И ушёл.
Ночью верблюдица родила. И умерла.
А этот остался.
— Как тебя зовут? — спросил Абу.
Верблюжонок посмотрел на него. Взгляд был одновременно бессмысленный и глубокий, как у старика, который уже всё понял, но забыл зачем.
— Хорошо, — сказал Абу. — Будешь Страданием.
Страдание попыталось съесть его штаны.
Великий шейх Абу Али ибн Сина, которого на западе называли Авиценной, умер прошлой осенью в Хамадане.
Абу узнал об этом через два месяца.
Он тогда промывал рану кожевеннику, который поспорил с ножом. Вошёл Исмаил, ученик, который всегда бегал быстрее всех, и сказал:
— Учитель умер.
Абу не остановил руку. Он продолжал промывать рану. Потом спросил:
— От чего?
— Говорят, от болезни живота. Говорят, его отравили. Говорят, он сам себя неправильно лечил.
— Когда люди говорят много, — сказал Абу, — они говорят мало правды.
Исмаил заплакал. Абу не плакал. Он закончил с раной. Вымыл руки. Вышел во двор. Сел на камень. И просидел так до темноты.
Он был учеником Авиценны семь лет.
Он не был лучшим учеником. Лучшим был Масджиди, который запоминал всё с первого раза. Абу запоминал со второго или с третьего, зато потом никогда не забывал. Авиценна говорил: «Масджиди — мой счётчик. Абу — моя память. Если потеряю Абу — потеряю себя».
Абу тогда не понял, что это была шутка. Или не шутка.
Теперь он был в этом старинном городе. Ему было двадцать восемь лет. Он лечил заболевших животных, ремесленников и иногда — купцов, которые не могли позволить себе лучшего лекаря. И он всё ещё помнил каждое слово учителя.

Часть вторая. Больной
— Ты видел его мочу? — спросил Абу утром.
— Видел, — сказал Исмаил. — Красная.
— С осадком?
— С белым осадком.
— Пахнет?
— Как сырая земля после дождя.
Абу кивнул. Старый купец из Бухары лежал в углу уже семь дней. Никто не знал его имени. Он пришёл с караваном, упал у ворот, и его принесли к лекарям, потому что умирающих приносят к лекарям.
— Он умрёт через два дня, — сказал Абу.
— Может, через три? — спросил Исмаил.
— Через два.
— Ты уверен?
— Я не уверен никогда. — Абу поднялся. — Просто говорю, что вижу.
Он подошёл к купцу.
Старик лежал с закрытыми глазами. Дышал часто и поверхностно. Кожа на лице была жёлтая, как старая бумага. Абу взял его руку. Пульс был нитевидный, частый. Сто пять ударов. Но слабый. Слабый, как мышь, которая уже не хочет бежать.
Абу посмотрел на глаза купца.
— Ты меня слышишь?
Купец не открыл глаз. Но его губы шевельнулись.
— Слышу, лекарь.
— Тебе больно?
— Нет. — Купец открыл глаза. Они были ясные. Слишком ясные. Абу знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые уже не чувствуют своего тела. Боль ушла. Вместе с жизнью. — Мне не больно. Мне страшно.
— Чего?
— Умереть во сне. Я хочу умереть днём. Чтобы видеть солнце.
Абу молчал. Он думал о том, что сказал бы Авиценна. Авиценна сказал бы: «Больной, который выбирает время смерти, уже не больной. Он мёртвый, который ещё дышит».
— Я тебя не вылечу, — сказал Абу.
— Я знаю.
— Но я дам тебе отвар. Ты не будешь спать три дня.
Купец посмотрел на него. И улыбнулся.
— Ты похож на моего сына. Он тоже врал, что может сделать невозможное.
— Я не вру.
— Тогда давай свой отвар.
Абу пошёл к своему сундуку. Среди глиняных сосудов, банок, корней, высушенных трав и костей летучей мыши он нашёл нужное. Смесь коры ивы, семян укропа и корня валерианы. Он растолок в ступке. Залил тёплой водой. Настоял ровно столько, сколько нужно.
Когда он вернулся, купец уже не дышал.
Абу стоял с чашкой в руках. Потом поставил чашку на пол. И сказал:
— Я ошибся. Не через два дня. Через час.
Исмаил смотрел на него с ужасом.
— Ты не мог знать.
— Мог.
— Но ты же не бог.
— Я ученик Авиценны. — Абу сел на циновку рядом с мёртвым купцом. — Это почти то же самое.
Страдание подошёл и попытался съесть чалму мёртвого.
Абу не стал его отгонять.

Часть третья. Письмо
Через два дня пришло письмо.
Его принёс мальчик лет десяти. Грязный. Босой. С огромными глазами, которые смотрели на Абу как на чудо или как на опасность.
— Ты лекарь?
— Я.
— Тебе письмо.
Мальчик протянул сложенный лист. Восковая печать была красная. Сломанная. Абу взял письмо. Воск был тёплым. Значит, мальчик нёс его быстро.
— Кто дал?
— Старуха. У западных ворот. Она сказала, что ты прочитаешь и придёшь.
— Как её зовут?
— Она не сказала.
Абу посмотрел на письмо. Он не умел читать.
Это была его тайна. Семь лет у Авиценны. Семь лет он слушал, запоминал, лечил, но так и не научился читать. Он видел буквы. Понимал, что они что-то значат. Но для него они были как птицы — красивые, но не понятные.
Авиценна знал. И однажды сказал: «Ты не умеешь читать, но запоминаешь всё, что слышишь. Ты — моя живая книга. Это ценнее».
Абу не был уверен.
— Исмаил! — крикнул он.
Исмаил вышел из комнаты. Он нёс миску с какой-то пахучей субстанцией.
— Прочитай.
Исмаил взял письмо. Прочитал. Побледнел.
— Что там?
— Там… — Исмаил сглотнул. — Там написано: «Абу, ученик Авиценны. Приходи. Моя дочь умирает. Я слышала, ты лечишь, когда другие не могут. Приходи. Я у западных ворот. Спроси дом с синей дверью».
— И всё?
— И всё.
Абу помолчал.
— Она не написала, от чего умирает дочь?
— Нет.
— Не написала, сколько ей лет?
— Нет.
— Не написала, сколько она готова заплатить?
Исмаил посмотрел на него с укором.
— Она написала только: «Приходи».
Абу встал. Поправил пояс. Проверил, есть ли у него скальпель. Кремень. Маленькую баночку с камфарой.
— Я схожу.
— Но ты не умеешь читать, — сказал Исмаил. — Ты не знаешь, что там на самом деле.
— Я знаю. — Абу натянул сапоги. Потрескавшаяся кожа. Левый порвался ещё в прошлом году. Он зашил его верблюжьей жилой. — Если бы она хотела меня обмануть, она написала бы много. Чем больше слов, тем легче ложь. А здесь одно слово. «Приходи». Это правда.
Страдание попыталось выйти за ним.
— Нет, — сказал Абу. — Ты останешься.
Страдание посмотрело на него с такой обидой, какой Абу не видел даже у людей.

Часть четвёртая. Синяя дверь
Западные ворота были грязные. Торговцы овощами, нищие, женщины с кувшинами на головах, мужчины, которые спорили о цене на муку. И запахи. Кизяк. Кориандр. Пот. И сладкий запах — кто-то торговал халвой в трёх шагах от кучи навоза.
Абу спросил про синюю дверь.
Ему показали.
Дом был маленький. Дверь и правда синяя. Когда-то краска была яркой. Теперь она облупилась, как кожа прокажённого.
Абу постучал.
Открыла старуха. Лицо в морщинах. Глаза красные. Руки — как корни старого дерева.
— Ты лекарь?
— Я.
— Ты пришёл.
— Я пришёл.
Она отступила, впуская его.
Внутри было темно. Пахло дымом, кислым молоком и — Абу узнал этот запах сразу — гноем.
— Где она?
Старуха показала на дверь.
— Там.
Комната была маленькая. На циновке лежала девушка. Лет шестнадцати. Может, меньше. Может, больше. В этом возрасте все выглядят одинаково — как цветы, которые ещё не поняли, расцвели они или уже завяли.
Абу сел рядом с ней.
Она была в сознании. Смотрела на него. Глаза большие. Тёмные.
— Ты лекарь? — спросила она.
— Я.
— Ты вылечишь меня?
— Посмотрю.
Он взял её руку. Пульс сто десять. Горячая. Слишком горячая. Он посмотрел на её шею. Увеличенные лимфоузлы. Открыл рот. Налёт на языке. Белый. Толстый.
— Что болит?
— Всё.
— Это не ответ.
— Грудь, — сказала она. — И горло. И живот.
— Кашель есть?
— Есть.
— С кровью?
Она кивнула.
Абу закрыл глаза.
Он знал эту болезнь. Авиценна называл её «горячка изнутри». Лёгкие поражаются. Потом печень. Потом разум. Сначала жар. Потом кашель. Потом кровь. Потом смерть.
— Я смогу, — сказал он вслух, хотя обращался не к ней.
— Что? — спросила старуха из двери.
— Я смогу её вылечить.
— Правда?
— Правда. — Он открыл глаза. — Но вам придётся делать всё, что я скажу.
— Всё.
— Даже если это будет больно.
— Даже.
— Даже если это будет выглядеть как безумие.
Старуха молчала.
Абу повернулся к девушке.
— Как тебя зовут?
— Фатима.
— Фатима, — повторил он. — Это хорошее имя. Мою мать звали Фатима. Она умерла, когда мне было три года.
— От чего?
— От лекаря, который не знал, что делает.
Он достал скальпель.
Девушка не отшатнулась. Она смотрела на лезвие спокойно. Как смотрят на дождь, когда уже всё равно промокнешь.
— Я тебе не сделаю больно, — сказал Абу.
— Ты уже сделал, — ответила Фатима. — Ты сказал, что твоя мать умерла. Это больно.
Абу замер.
Она была права.

Часть пятая. Кровопускание
Он делал кровопускание.
Не на руке. На ноге. Над внутренней лодыжкой. Тонкий надрез. Кровь потекла тёмная. Густая.
— Считай до ста, — сказал он.
— Раз, — сказала Фатима.
Он смотрел на кровь.
— Два.
Слишком тёмная. Значит, застой в печени.
— Три.
Он думал об Авиценне. Учитель всегда говорил: «Если не знаешь, что делать — пусти кровь. Хуже не будет».
— Четыре.
Абу сомневался. Авиценна не был богом. Авиценна ошибался. Он сам говорил: «Мой главный учитель — это мёртвые, которых я не смог спасти».
— Пять.
Он убрал чашку. Прижал рану тряпицей.
— Всё.
— Я не дошла до ста, — сказала Фатима.
— Ты дошла до пяти. Этого достаточно.
Старуха принесла воду. Абу вымыл руки. Потом смешал отвар. Полынь. Мёд. Имбирь. Маленькую щепотку чего-то, что он держал в отдельном мешочке.
— Что это? — спросила старуха.
— Это ревень. И корень солодки.
— Пахнет странно.
— Лекарство не должно пахнуть хорошо. Хорошо пахнет только то, что не лечит.
Он дал отвар Фатиме. Она выпила. Не поморщилась.
— Тебе нужно пить это три раза в день, — сказал Абу. — И есть мёд. Много мёда. И не вставать три дня.
— Три дня?
— Три дня. Если встанешь — умрёшь.
Он сказал это спокойно. Как говорят о погоде. Потому что это была правда.
Фатима посмотрела на него.
— Ты боишься смерти? — спросила она.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я видел её тысячу раз. Она скучная.
— Скучная?
— Всегда одно и то же. Сначала останавливается дыхание. Потом пульс. Потом глаза становятся пустыми. Потом приходят мухи. — Он помолчал. — Только однажды я видел смерть красивой. Когда умирала женщина на родах у  моего учителя.
— Авиценна?
— Откуда ты знаешь?
— В этом городе все знают про Авиценну. И про тебя.
— Про меня?
— Ты — ученик, который запоминает всё. Но не умеет читать. Это смешно.
Абу хотел обидеться. Но не смог. Потому что это и правда было смешно.
— Лежи, — сказал он. — Я приду завтра.
— Придёшь?
— Сказал же.
Он поднялся. Старуха в дверях смотрела на него с надеждой. Такой взгляд Абу ненавидел больше всего. Потому что надежда — это долг. А долги тяжелее болезни.
— Она выживет? — спросила старуха.
— Увидите.
— Ты не знаешь?
— Я знаю только то, что вижу. Сейчас я вижу, что она жива. Завтра увижу, жива ли она завтра. А послезавтра…
— Что?
— Послезавтра я ничего не вижу. Потому что послезавтра — это послезавтра.
Он вышел на улицу. Солнце уже садилось. Западные ворота были почти пусты. Только один старик сидел у стены и ел хлеб. И пахло халвой. И пахло навозом. И где-то кричал ишак.
Абу пошёл домой.
На полпути он остановился. Достал из кармана письмо. Посмотрел на него. Буквы плясали, как огонь в ветреную погоду.
Он не понимал их.
Но он понял другое. Старуха не умела писать. Письмо писал кто-то другой. И этот кто-то знал, что Абу не умеет читать.
Значит, Исмаил сказал ему правду. Но не всю правду.
— Исмаил, — прошептал Абу. — Зачем ты врёшь?
Никто не ответил.

Часть шестая. Ночь
Ночью он не спал.
Страдание спало. На его одежде. И на его сапогах. И на его подушке. Верблюжонок умудрялся занимать собой всё пространство, хотя был размером с собаку.
Абу сидел у окна. Смотрел на луну.
Он думал о Фатиме.
Её жар спал бы через день. Если бы он ошибся с дозой ревеня — не спал бы никогда. Её лёгкие очистились бы через неделю. Если бы он ошибся с кровопусканием — не очистились бы.
Он думал о том, что Авиценна говорил: «Врач должен верить в себя. Но должен помнить, что вера — это не знание».
Он думал о том, что Исмаил прочитал не всё письмо. Или прочитал что-то другое.
Он думал о том, что завтра нужно будет вернуться к старухе.
Он думал о том, что у него нет денег на новый отвар. И нет денег на мёд.
Он думал о том, что, если Фатима умрёт, старуха скажет: «Ты обещал».
Он не обещал. Но люди слышат то, что хотят слышать.
Абу вздохнул. Страдание открыло один глаз. Посмотрело на него. Закрыло глаз.
Верблюды спят спокойно, потому что им не нужно лечить людей.
Абу завидовал верблюжонку.

Часть седьмая. Утро второго дня
На рассвете он пошёл на базар.
Купил мёда. У торговца, который не спросил, зачем ему мёд. Потому что торговец спросил: «Для больной?» И Абу сказал: «Для себя». Торговец не поверил. Но продал.
Купил ревеня. Купил корня солодки. И маленький кусочек мускуса — для запаха. Лекарство не должно пахнуть плохо. Это он соврал старухе.
Когда он вернулся, Страдание жевало его левый сапог.
— Зачем? — спросил Абу.
Страдание икнуло.
Он пошёл к западным воротам босиком.
По дороге он чувствовал: горячие камни, холодную грязь в тени, острую солому, которую кто-то рассыпал. И один раз — что-то мягкое. Лучше было не думать, что именно.
Фатима была жива.
Она сидела на циновке. Плечи — острые, как лезвия. Глаза — всё такие же большие.
— Я встала, — сказала она.
— Я вижу.
— Ты сказал, что если встану — умру.
— Я соврал.
— Ты врёшь так же плохо, как лечишь.
Она улыбнулась. Это была первая улыбка. Кривая. Слабая. Но настоящая.
Абу сел рядом с ней. Пощупал пульс. Семьдесят. Жар спал. Лимфоузлы уменьшились.
— Ты будешь жить, — сказал он.
— Знаю.
— Откуда?
— Я чувствую. Боль уходит. Как вода в песок. Медленно. Но уходит.
Старуха плакала в углу. Молча. Чтобы не мешать.
Абу смотрел на свои босые ноги. Грязные. Пятки порескались. И подумал: «Если мать увидит меня босого, она снова будет ругаться, как в детстве».
Мать умерла двадцать пять лет назад.
Он улыбнулся.

Часть восьмая. Исповедь
Исмаил пришёл вечером.
Он стоял в дверях. Смотрел на Абу. На верблюда. На разорванные сапоги.
— Ты злой на меня? — спросил Исмаил.
— За что?
— Я не дочитал письмо.
— Я знаю.
— Там было ещё. В конце. Старуха написала: «Если ты не сможешь её вылечить, я тебя убью. У меня есть нож».
Абу помолчал.
— Хороший нож?
— Не знаю. Я не спрашивал.
— Почему ты не сказал?
— Потому что ты бы не пошёл.
— Пошёл бы.
— Нет. Ты умный. Ты не ходишь туда, где тебя могут убить.
Абу посмотрел на Исмаила. Юноше было двадцать лет. Он был хорошим лекарем. Но он был плохим человеком. Потому что хорошие люди не врут. Даже чтобы спасти.
— Я не злой на тебя, — сказал Абу. — Но больше так не делай.
— Хорошо.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Исмаил врал. Абу это знал. Но знал и другое — иногда ложь нужна, чтобы человек сделал правильную вещь.
Как вчера. Если бы он знал про нож, он бы не пошёл. И Фатима бы умерла.
Значит, ложь Исмаила спасла жизнь.
— Иди, — сказал Абу. — Завтра рано вставать. У нас ещё двое больных.
Исмаил ушёл.
Абу остался один. Страдание жевало его рубаху.
— Ты хотя бы не врешь, — сказал Абу верблюжонку.
Он не ответил.

Часть девятая. След
Прошло несколько лет.
Абу всё ещё жил в том городе. У него было три ученика. Маленькая комната. И взрослый верблюд, который уже не помещался в дверях и спал во дворе. Самый первый пациент, чью рану Абу промывал в тот день, когда умер Авиценна, в благодарность Лекарю назвал своего сына в его честь. Сына назвали Абу.
Старуха умерла через год. От старости. Ей было восемьдесят. Абу не смог её спасти. Потому что старость — это не болезнь. Старость — это когда организм устаёт быть живым.
Исмаил уехал в Бухару. Открыл свою лечебницу. Лечил плохо, но брал дёшево. Бедные его любили.
Абу получил письмо. Настоящее. От учёного из Багдада, который слышал о нём. Учёный писал: «Приезжай. Здесь нужны такие, как ты. Ты помнишь Авиценну».
Абу не уехал.
Потому что однажды утром он проснулся и понял: он больше не ученик. Он — лекарь. И его место здесь. Среди запаха мокрой шерсти, горячих камней и кислого вина.
Среди людей, которые пока ещё не знают, что такое микробы. Но знают, что такое боль.
Через сто лет никто не помнил имени Абу…
Но каждый вечер в маленьком доме у западных ворот старинного города жена ремесленника зажигала лампаду. И говорила внучке: «Это в честь лекаря, который однажды пришёл босиком. И спас молодую и красивую девушку».
Но это сильно забегая вперёд…
— А что стало с Фатимой?
— Фатима вышла замуж. За любимого. И стала любимой.
— И если тебе интересна их история, моя сладкая, я расскажу тебе про них.
Внучка молча кивнула головкой с мелкими косичками, которых было не счесть…

Конец эпизода