Человек, которому хочется верить

(Записки о Марте Георгиевне Михайловой)


   Когда я задумываюсь о Марте Георгиевне Михайловой, первое, что приходит на ум – ей всегда хотелось верить. Просто верить. И я верил, как только может себе позволить студент, который у нее учился.
   В моей жизни (не только творческой, но и студенческой, и повседневной) М. Г. Михайлова сыграла огромную роль. Можно без преувеличения сказать, что она сделала из меня человека… И только многие годы спустя у меня возник вопрос: а как же я сам? Смог ли я отдать ей взамен хотя бы частичку того добра, что получил от нее?
   Мы познакомились на вступительных экзаменах. Стоял июль 1996 года. Я сдавал литературу. Помню, нас (абитуриентов) завели в аудиторию (716, УЛК ЯГУ) раньше преподавателей. Они появились чуть позже. Их было двое. Конечно, легко представить себе волнение абитуриента и боязнь произвести на людей неблагоприятное впечатление, если ты «засыплешься» на экзамене, вытянешь не тот билет и т.д. Я был сплошной комок нервов. И тут я увидел невысокую женщину, которая сидела с краю, напротив меня.  У нее было очень приятное доброе лицо, волосы уложены в пышную прическу, глаза, улыбающиеся сквозь стекла очков. И милый приятный завораживающий голос… Она читала наши мысли, как раскрытую книгу, понимала, что мы волнуемся перед экзаменом, и мягко попросила нас… успокоиться.  Не знаю, как другие, но я почувствовал уверенность.
   Мы подходили к столу поодиночке и брали билеты. Мне показалось, что она на меня посмотрела… с неким интересом. По странному стечению обстоятельств и я посмотрел на нее. Хотелось бы верить, что в тот момент между нами сверкнула некая искра взаимопонимания. С моей стороны то было Доверие с первого взгляда. Не потому, что я надеялся получить «десятку» баллов, об этом в тот момент и не помышлял – тут бы не забыть рассказать все, что я знаю про Печорина… От растерянности я вообще не узнавал никого, а между тем знакомые были… Рядом с Мартой Георгиевной сидела… другая преподавательница – тетя моего одноклассника.    Разумеется, в отличие от меня, она узнала сидящего перед ней будущего студента филологического факультета и очень удивилась, что я не подсел к ее столику отвечать на билет. Наверное, это и сыграло впоследствии свою роль, и укрепило возникшее Доверие. Я показал, что знаю, кто такой Печорин, да еще Сергей Есенин.    Тут я сел в лужу, слегка перепутав стихи – рассказал стихотворение Есенина в соавторстве с самим собой. Тут-то и выяснилось, что я горю желанием… продолжать в том же духе. Марта Георгиевна одобрила стремление молодого человека и выбор факультета, запомнила мое имя, хотя речь о моем зачислении в разряд студентов еще не была решена окончательно. Она назвала его в первый день занятий на торжественной «линейке». И была первой, кому я показал свои еще детские и наивные «творения».
   Я не боялся показывать ей рукописи. После того, как на первом курсе она, говоря откровенно, размазала по стенке все мое творчество, мне уже было ничего не страшно. Конечно, сначала я обиделся – шесть лет работы фактически коту под хвост. Но потом взял себя в руки и постарался… осознать и, главное, научиться ВИДЕТЬ свои погрешности. Так моя наставница влияла на мое перевоспитание. Я даже подумал о том, что в этом и заключается главная суть всякой критики – сначала «завысить» планку требований, чтобы ученик осознал себя, прочувствовал всю степень ответственности и научился внутренне бороться с критикой (самим собой). И я убедился на практике, что к третьему курсу этой самой «критики» от Марты Георгиевны стало меньше. Как-то, принеся ей на дом одну слабенькую поэму, я ожидал шквала возмущения и неодобрения. Но М. Г. Михайлова сказала только, что тему я выбрал «избитую». Позже, на полях она сделала ряд пометок, а в самом конце приписала: «Неплохо. Как видишь, руку ты уже «набил», хоть огрехов еще хватает».    Вспоминая об этом сейчас, я вдруг подумал, что, наверное, этих самых слов не хватало там, в газете, в которой данная поэма была опубликована три года спустя.
   Благодаря Марте Георгиевне я научился заново ценить и любить Пушкина. А ведь совсем еще недавно клялся, что ни одной книжки в руки не возьму, где только упомянуто это имя – настолько приелся он со школьных лет. Но Пушкин в интерпретации Марты Георгиевны – это нечто святое, что можно лишь ощутить, но не потрогать; настолько сильно он вошел в мое сердце. О лекциях Михайловой М. Г. ходили легенды, как замечательно она читала. И я смог убедиться в этом на втором курсе, когда постигал дисциплину «История русской литературы первой трети XIX века».
   На втором же курсе я напрямик сказал ей, что буду писать дипломную работу на кафедре русской и зарубежной литературы. Я не сказал «у нее», но это уже было решено на все 100 %. Я увлекся Батюшковым, и, хоть Марта Георгиевна и отговаривала меня от слишком сложной и неразработанной темы, я уже все решил окончательно. Здесь следует сказать, что мне в прямом смысле повезло: долгое время М. Г. Михайлова вела спецкурс, посвященный поэзии Серебряного века, и мой Батюшков, как говорится, был ни к селу, ни к городу. Но в 1998 году Марта Георгиевна меняет спецкурс. Ее «Литературное зазеркалье» явилось неким Новым аспектом в русской литературе. Во всяком случае, для меня. Это было то «новое», в чем я так нуждался. И М. Г. Михайлова не раз говорила нам, студентам, что «погружается в зазеркалье вместе с нами». Я очень любил спецкурс Марты Георгиевны. Было весело и сказочно. Очень часто мы вместе с преподавателем видели то странное и загадочное, где ничего загадочного или необычного (ирреального) не было. Например, в луне. Луна – одно светлое пятно на фоне черного беззвездного неба. И тут же все «погружались» в атмосферу этого видения. Часто на практических занятиях мы устраивали своего рода театральные представления. Так, обсуждая одну из повестей Белкина (т.е. Пушкина) «Выстрел», мы с однокурсником устроили показательный пример, захватив с собой пару игрушечных пистолетов и показав прилюдно, как происходила дуэль в XIX веке. Марта Георгиевна была не против этих детских, по своей сути, проявлений показать себя. И первая смеялась наравне со студентами.   
   За годы студенчества мне казалось, что мы через многое прошли вместе с нашей дорогой преподавательницей. Есть что вспомнить, и эти воспоминания – добрые. 1999 год – юбилейный – 200 лет со дня рождения ее любимого Александра Сергеевича Пушкина. Она заранее готовилась к этому празднику. И всегда напоминала нам, что мы – особенные студенты, потому что ЗАСТАЛИ столь грандиозное событие мирового масштаба. Было множество конкурсов, связанных с юбилеем Пушкина. В конце года вышел «Литературный сборник», куда вошли работы наиболее «отличившихся» студентов с разных факультетов. Я был одним из них, и скажу не без пафоса – только благодаря Марте Георгиевне. Я думал отказаться, но она сделала такое расстроенное лицо и напрямик заявила: «Зачем вообще устраивать конкурс, если еще И ТЫ не будешь участвовать?!» Подействовало. Согласился. И она была права, как и всегда. Ведь благодаря данному конкурсу я нашел не только множество новых знакомых, но и свое личное счастье.
   Тема знакомств – тема особенная. На литературных вечерах, которые часто устраивала Марта Георгиевна, мы встречались со многими видными и известными людьми, как писателями, так и представителями других направлений в искусстве. Я помню, как на встрече с Яной Угаровой в библиотеке УЛК не нашлось мест для всех желающих. Я сам стоял где-то в закутке павильона и больше слышал, нежели видел. Всю культурную ценность подобных вечеров я научился понимать много позже. Марта Георгиевна всегда старалась нас поддерживать и в духовном плане, быть культурными, всезнающими людьми.
   Таким образом, весь мой студенческий путь неразрывно был связан с Мартой Георгиевной – от вступительных экзаменов до дипломной работы. И все это время было проникнуто каким-то особенным чувством. Рядом с М. Г. Михайловой я ощущал чувство успокоения, ДОВЕРИЯ… Я не слишком откровенный человек, но с Ней быть не откровенным было нельзя. Иной раз подобные «откровения» приводили к некоторым комическим ситуациям.
   Мне вспоминается эпизод, случившийся в канун празднования 60-летнего юбилея Марты Георгиевны, хотя она сама непосредственно не имела к нему никакого отношения. Итак, 17 марта 1998 года в актовом зале библиотеки им. А. С. Пушкина состоялся поэтический турнир в честь юбиляра. Каждый из трех участников состязания читал стихи, пел песни и т.д. А поскольку турнир есть турнир, то я вырядился во что-то среднее между рыцарем и мушкетером, с рапирой, плащом, кинжалом за поясом и проч.
   Все прошло на «ура». Марта Георгиевна осталась довольна. В конце состязания я обратился к своим соперникам и – ПУБЛИЧНО – вызвал обоих на дуэль. Это слышал весь зал (так было задумано по ходу действия). Ребята приняли вызов. На этом сценка «Поэтического турнира» была благополучно окончена. Я выхватил рапиру из ножен и вышел вслед за остальными участниками действия.
   Вот здесь-то и случился казус. 17 марта, в день рождения М. Г. Михайловой, Кожевников вызывает на дуэль гг. Сапунова и Березовского, а 18-го, на другой день… НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НА ЗАНЯТИЯ!!!  Еще через день, 19-го, он приходит, обильно хромая на обе ноги. Скажу не без конфуза, надо мной смеялся весь курс. Кто вспомнит о том, что со мной в действительности произошло, когда я на весь зал вызвал на дуэль двух соперников? И ведь кто-то «донес» эти сведения до самой Марты Георгиевны. На следующем же занятии она «любезно» поинтересовалась, как я себя чувствую… Ну, как говорится, «язык мой – враг мой…».
   Но особенное, даже, я бы подчеркнул, до сих пор неосознанное, «зазеркальное» ощущение осталось у меня воспоминание о комнате Марты Георгиевны в ее доме, где она меня часто принимала. Как дипломник, я был вхож к ней в дом, и время от времени мы встречались с ней в домашней обстановке. Правда, эти свои ощущения я не рассказывал ей, боясь прослыть нескромным.
   Казалось бы, что такого странного – посещение дома преподавателя? Но для меня это был целый ритуал. Перво-наперво – собака. Не успевал я нажать кнопку дверного звонка, как слышалась возня и сердитый, страшный и звериный рык. Это был огромный пес, а поскольку я его больше слышал, нежели видел (к счастью), то в воображении он казался еще громадней и напоминал некоего исполина, волкодава. Марта Георгиевна при этом достаточно ехидно улыбалась (она как никто умела необидно и весело смеяться), видя мою неловкость. Я чувствовал себя уверенней лишь тогда, когда младший сын М. Г. Михайловой уводил «чудовище» от греха подальше. А Марта Георгиевна провожала меня в гостиную комнату. И здесь начинались самые настоящие чудеса…
   Комната небольшая, но она казалась длиннее благодаря полумраку, который окутывал все углы и закоулки помещения. Вдоль стены – большая книжная полка от потолка до пола. Рядом – небольшой столик. Пара кресел. Обычно Марта Георгиевна приглашала меня занять боковое кресло и усаживалась напротив меня. На столе всегда стояла зажженная лампа с красивым абажуром… Именно она как никто напоминала мне сияние лампады пушкинских времен. От дивного переливающего света – я бы сказал, ирреального что ли, какого я нигде больше не встречал в своей жизни – меня пронизывала умиротворяющая атмосфера. Некое спокойствие, где можно было сбросить весь груз «уличных» и бытовых проблем. Несмотря на окружающую меня, кроме света лампы, темноту, все вокруг отнюдь не напоминало ничего страшного, и разные комические привидения не нарушали гармонию обстановки. В комнате Марты Георгиевны время для меня просто останавливалось. И как никогда и нигде хотелось говорить… о Пушкине. Мне казалось, что им (Пушкиным) проникнут весь дом. И разговор М. Г. Михайловой то и дело переходил именно на Александра Сергеевича.    Если мы говорили о поэзии, Марта Георгиевна обязательно вспоминала мимоходом: «Сегодня просматривала стихи Пушкина и нашла много поучительного». Помню, ее поразило «Воспоминание в Царском Селе», написанное, по сути, мальчишкой! И в том возрасте, в каком был Пушкин, это вообще необычайно сложно, что еще раз доказывает гениальность великого русского поэта. И, странно, слушая Марту Георгиевну, я забывал об университетских лекциях, потому что обсуждение Пушкина совсем не напоминало лекцию; и в то же время сам получал нечто для себя новое, ранее неизвестное.   
   Последний раз я был у Марты Георгиевны в 2005 году, в год окончания университета. Принес букет цветов. Наверное, впервые за все время, что я ее знал, она не сделала мне ни одного замечания. Наоборот, улыбалась, многократно хвалила. Значит, не зря учился… Здесь следует отметить тот прискорбный факт, что я не был слишком «усердным» студентом. Что греха таить, поступил я в 1996 году, а закончил по разным причинам лишь в 2005-м. И я не могу не сказать, что все эти годы Марта Георгиевна «ждала» меня, не отказывалась от незадачливого дипломника, хотя только потом я понял, чего ей это стоило – каждый год вносить меня в список дипломников, не зная твердо, закончу я, наконец, или нет. Далеко не каждый преподаватель будет с таким усердием «ждать» своего студента…   
   Покидая в тот последний вечер дом Марты Георгиевны, я почувствовал, что мне будет не хватать именно этой комнаты, этой «лампады», с которой связано столько воспоминаний. Уходить не хотелось. Казалось, какой-то невидимый, но осязаемый отпечаток, оставленный Временем, с тайной грустью давит на сердце. Сколько еще подобных мыслей и чувств будет вот так жать на сердце!.. Но ничего ПОДОБНОГО уже не будет никогда. И я выходил из комнаты, а слабое мерцание «лампады» светило мне вслед одиноким сумрачным отблеском, словно намекая на некое продолжение пути…
   …Когда я узнал, что М. Г. Михайлова ушла от нас, почему-то в памяти сразу возник… образ пушкинских строк: «Погасло дневное светило…». Я рациональный человек, но как-то не осмеливаюсь ВСЛУХ говорить о Ней в прошедшем времени. Была…  Для меня она – ЕСТЬ, живет в моей памяти, такая, какой я ее знал (знаю). Часто слышу ее голос. Мне кажется, что она, как и в годы студенчества, остается где-то в подсознании и следит за каждым моим шагом, особенно если это касается какого-нибудь нового литературного произведения. Заканчивая то или иное сочинение, я словно прокручиваю в голове, как бы вела себя Марта Георгиевна, что бы сказала, похвалила или пожурила. И мне слышится ее необидный и добродушный смех… И на душе становится теплее.
   «Проходя мимо старого дома, обязательно прикоснитесь к нему рукой, - говорила Марта Георгиевна на одной из лекций, - Ощутите всю красоту древнего строения. Пока еще есть возможность, пока здание не снесли, и есть возможность прикоснуться к Прошлому…».
   Мне хочется верить, что память о Марте Георгиевне навсегда останется в наших сердцах, как о человеке, которому… хочется ВЕРИТЬ…