О смысле иудаизма

Чтобы оказаться там, где ты никогда не был, есть два пути. Можно пройти по дороге, которая туда ведёт. А можно перепрыгнуть — в место, к которому дороги нет. Две великие веры одной цивилизации — чистые случаи этих двух способов. И, что поражает, обе ставят в самую сердцевину воскресение из мёртвых — но на противоположных концах. Стоит увидеть это, и проступает всё различие.

Православие: стать тем, чего нет

Восточное христианство в своей основе — попытка стать тем, чем ты не являешься. Его имя для спасения — не «оправдание», а «обожение» (теосис): человек должен быть втянут в Божественную жизнь, преображён в способ бытия, которым он не является и которым, по собственной природе, стать не может. И предел, чистейшее выражение этого, — воскресение. Воскресение не есть возобновление прежней жизни; это переход в иное состояние — состояние, которого прежде не было и к которому ничто в прежнем не ведёт. От смерти к воскресшему телу дороги нет; предыдущее положение не способно породить следующее. Переход совершается не шагом, а прыжком, который ничем не определён, — тем, что традиция называет благодатью. Новое состояние даётся, а не достигается. Идентичность здесь обретается становлением иным, чем ты есть, через разрыв, который сам себя со своей стороны не сводит.

Иудаизм: заданная дорога

Но прежде поправим постулат, потому что соблазнительная формула «в иудаизме всё уже определено» неточна, и неточность тут важна. Иудаизм не учит метафизическому детерминизму — напротив, свобода выбора (бехира хофшит) есть один из его краеугольных камней. Маймонид сделал её основанием: если бы поступки человека были предрешены, вся Тора лишилась бы смысла — не было бы справедливости ни в награде, ни в наказании. Знаменитая формула рабби Акивы держит оба полюса разом: «Всё предвидено, и свобода дана». (Есть и меньшинство — ребе из Ижбицы, — клонящееся к детерминизму, но это именно исключение.)

Значит, определён не исход и не воля. Определён путь. Само слово, которым называют закон, — галаха — буквально значит «хождение», дорога. Нормы заданы целиком; дорога размечена до самого конца; и конец обеспечен. Цели достигают не беспочвенным прыжком, а идя по данному пути, шаг за заповеданным шагом, по собственной свободной воле. Идентичность здесь обретается не становлением-иным, а верностью: тем, что человек становится в жизни тем, кого эта дорога должна была сделать с самого начала.

Куда ведёт дорога

А ведёт она — и об этом стоит сказать прямо, потому что заданный путь весом ровно настолько, насколько весома его цель, — к нескольким вещам, складывающимся в одно. Цель иудаизма — исправленный мир: приход Мессии и мессианская эпоха; воскресение мёртвых; и грядущий мир (олам ха-ба) — состояние высшей награды, которое Маймонид читает как знание Бога душою, а другие как восстановленную после воскресения телесную жизнь. Занятие того мира, по слову пророка, — знание Бога: «ибо земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море». А на самой глубине, в хасидском прочтении (в «Тании» основателя Хабада), цель — это сам замысел творения: чтобы у Бога было жилище в нижних мирах, «дира бе-тахтоним», чтобы материальный, дольний мир сам стал домом Божественного присутствия, — и осуществляется это в дни Мессии, после воскресения.

Эта цель не бегство из мира в высший, а этот мир, доведённый до полноты, — само вещество, сделанное жилищем Бога. Конец дороги — мир исправленный и обжитой Богом, и достигают его, шагая по начертанному пути.

Теперь две веры можно положить рядом, и различие окажется точным. У обеих есть воскресение. Но христианство ставит его в начало: недетерминированный прыжок уже совершился, преображение уже дано, и дело верующего — войти в свершившееся новое состояние. Иудаизм ставит его в конец: воскресение — обеспеченная цель заданной дороги, к которой идут по закону. Для одного прыжок позади — войди в него. Для другого цель впереди — дойди до неё. Один и тот же образ стоит на противоположных полюсах, и этот разворот и есть всё различие между двумя способами прибыть: прыжком в то, чего нет, или дорогой к тому, что назначено.

Две формы становления

Оставим богословие. И останутся две доступные формы того, как вообще складывается «я».

Одно «я» учреждается прерывным прыжком в то, чем оно ещё не является, — идентичность как преображение в иное, через разрыв, который прежнее «я» со своей стороны замкнуть не может; «я», которое должно быть себе дано, потому что состояния, которым ему предстоит стать, оно ходьбой не достигает. Другое «я» учреждается ходьбой по данному пути — идентичность как верность, становление во времени тем, кого дорога была проложена сделать; «я», которое доходит до себя шагами, держа верность норме не собственного изобретения. Одно — идентичность как благодать, другое — идентичность как верность.

И каждая оставляет вопрос, на который отвечает другая. Может ли существо стать тем, чем оно не является, собственной силой, — или прыжок должен быть дан извне? И: достаточно ли пройти дорогу, проложенную другим, чтобы наконец стать по-настоящему собой? Две веры одной цивилизации — два ответа на древнейший вопрос, какой только может задать вещь, желающая стать кем-то: как становятся тем, что ты есть?

Дело прежде символа веры

Христианство ставит в центр вопрос «во что ты веришь». Иудаизм отвечает на другой: «что ты делаешь». Его сердцевина — не догмат, а заповедь; не исповедание, а закон; не внутреннее состояние, а освящённое действие. В иудаизме не веруют в святость — её делают: исполнением заповедей, вотканных в саму ткань будней. Что ты ешь и как, что надеваешь, как делишь неделю, как ведёшь дела и говоришь с ближним — всё это поле, на котором святое либо вносится в обыденное, либо нет.

Отсюда особая плотность и приземлённость этой веры. Святое здесь не парит над миром и не случается единожды в год в полночь храма — оно в том, как человек проживает вторник. Не «уверуй и спасёшься», а «делай — и освятишь»: руки прежде сердца, поступок прежде чувства, и чувство, выросшее из верного поступка, а не подменяющее его.

Святое — во времени, а не в пространстве

Другие традиции возводят святыню в пространстве: храм, икона, собор, гора. Иудаизм возводит её прежде всего во времени. Показательно, что первое, что освящается в книге Бытия, — не место, а день: седьмой. Суббота — не точка на карте, а дворец, сложенный из часов; собор, выстроенный не из камня, а из времени, и потому переносимый куда угодно. Календарь праздников — и есть архитектура священного: оно возводится повторением, памятью, заповеданным ритмом.

И главный наказ здесь — помни (захор). Народ, несущий своё дело сквозь историю, держится памятью о нём. Этим объясняется и почти невозможное: разрушен Храм, отнята земля, рассеяние длиной в два тысячелетия — а вера выстояла, потому что несла свою структуру не в почве, а в тексте и в практике. Переносимое отечество: книга и закон, которые уносят с собой куда угодно. Народ, конституированный не территорией, а текстом и деланием, оказался неуязвим для потери территории. Там, где другие привязывали святое к месту и теряли его вместе с местом, здесь святое привязали ко времени и к действию — и его нельзя отнять, пока остаётся хоть один, кто помнит и делает.

Освящённый спор

И вот, может быть, самое поразительное. Имя народа — Израиль — означает «борющийся с Богом»: оно дано Иакову после ночной борьбы. А центральная книга послебиблейского иудаизма, Талмуд, — это записанный, сохранённый спор, тянущийся через поколения: мнения и контрмнения, школы Гиллеля и Шамая, и — что важнее всего — сохранённое мнение меньшинства, не вычеркнутое даже тогда, когда закон установлен против него.

Это вера, чьё имя — борьба с Богом, а священный текст — незакрытая тяжба. Истину здесь держат открытой, а не запечатанной; спор «во имя Небес» сам по себе свят. Вера тут не подчинение готовому ответу, а участие в продолжающемся разбирательстве — с текстом, с традицией, с Богом. Несогласие не дефект, который надо устранить, а способ, которым живая истина передаётся дальше, не каменея. Тора не музейный экспонат под стеклом, а предмет вечного спора у постоянно открытого окна — и именно спор сохраняет её живой.

Хабад: святость в самом низком

В хасидской ветви, основанной в конце XVIII века Шнеуром-Залманом из Ляд, эта приземлённость доходит до своего предела — и здесь стоит быть точным, потому что Хабад нередко понимают поверхностно.

Само слово — аббревиатура: Хохма, Бина, Даат — мудрость, понимание, знание, три «умственные» силы души. Хабад — интеллектуальная ветвь хасидизма: он не противопоставляет горячее сердце холодному уму, а укореняет сердечный жар в долгом и строгом размышлении ума о единстве Бога. Чувство, выросшее из мысли, а не вместо неё.

Но глубже всего — взгляд на материю. Святость здесь не отлёт от вещества к духу, а его искупление. В каждой вещи, даже в самой грубой и низкой, скрыта искра, которую надлежит поднять — заповедью, совершённой именно в физическом, именно в обыденном. Не бежать от мира к свету, а находить свет внутри мира и поднимать его из праха. Оттого и облик движения: посланники, идущие к каждому в самые далёкие и неприметные места; настойчивая радость; вера, что великое избавление складывается из множества малых добрых дел, сделанных в самой гуще будней. Самое святое служение — не уход от низшего, а его обживание: сделать домом для Бога именно ту материю, которую соблазнительнее всего счесть слишком грубой для святого.

Иудаизм — вера, измеряемая не тем, во что человек согласился верить, а тем, что он сделал. Её строй держится на трёх опорах, и все три — об одном. Дело: святость вносится в мир действием, а не созерцанием. Время: святое возводят повторением и памятью, дворцом из часов, который не отнять вместе с землёй. Спор: истину хранят живой, держа её открытой, а не запечатанной. И всё это — приземлённое, телесное, посюстороннее: Бога ищут не над веществом, а внутри него, и поднимают искру из самого низкого.

Это вера, которая не ждёт, пока её спасут, а берёт ношу на себя; не входит в готовое чудо, а складывает несделанное по кирпичу, день за днём, дело за делом. И достоинство её ровно в этом: песня ещё не допета, дело ещё не сделано, работы ещё очень много.