От индустриальной империи к цифровому феодализму

Принято считать, что история человечества движется в одном направлении. От раздробленности — к единству. От хаоса — к порядку. От мелких княжеств и городов-государств — к крупным централизованным державам. От Средневековья — к современности. Мы настолько привыкли к этой картине мира, что воспринимаем её как нечто само собой разумеющееся. Нам кажется очевидным, что развитие технологий должно усиливать государства, укреплять централизацию и делать большие политические системы ещё более могущественными. Но что если это заблуждение? Что если сильное централизованное государство XIX–XX веков было не вершиной исторического развития, а лишь кратким эпизодом мировой истории?

Если посмотреть на историю человечества в целом, то индустриальная эпоха выглядит скорее исключением, чем правилом. На протяжении большей части человеческой истории мир был устроен иначе. Политическая власть была распределена между множеством конкурирующих центров силы. Империи возникали и распадались. Короли постоянно сталкивались с сопротивлением крупных феодалов. Города обладали значительной автономией. А возможность центра контролировать огромные пространства была весьма ограниченной. Лишь промышленная революция изменила эту ситуацию.

Железные дороги. Телеграф. Массовая армия. Промышленное производство. Централизованная бюрократия. Впервые в истории государство получило возможность эффективно управлять огромными территориями, быстро перебрасывать войска, собирать налоги, контролировать население и концентрировать ресурсы в невиданных ранее масштабах. Так родился мир больших государств. Так возникла эпоха империй. Так появилась индустриальная цивилизация. Но сегодня возникает всё больше признаков того, что этот исторический цикл подходит к своему завершению. Парадоксальным образом именно новые технологии могут подорвать те самые основания, на которых держался индустриальный мир.

Автоматизация уменьшает значение массового труда. Искусственный интеллект снижает издержки управления. Беспилотники меняют военное равновесие. Цифровые технологии позволяют небольшим группам людей решать задачи, которые ещё недавно требовали ресурсов целых государств. Возможно, мы наблюдаем не дальнейшее укрепление индустриального мира, а начало его демонтажа. И тогда возникает неожиданная гипотеза. Новые технологии могут не усиливать централизацию, а наоборот возвращать человечество к естественному для большей части его истории состоянию — множеству конкурирующих центров силы. Если это так, то речь идёт уже не просто о новом Средневековье. Речь идёт о цифровом Средневековье.

Бог больше не на стороне больших батальонов.

На протяжении последних двухсот лет могущество государства измерялось достаточно просто. Численность армии. Размер экономики. Количество заводов. Объём производства стали, угля, нефти. Чем больше ресурсов могла мобилизовать страна, тем выше были её шансы на победу. Индустриальная эпоха породила знаменитую формулу, которую обычно связывают с Наполеоном: «Бог находится на стороне больших батальонов». В сущности, вся военная история XIX и XX веков подтверждала эту мысль. Большие армии побеждали меньшие. Крупные государства побеждали слабые. Промышленная мощь превращалась в военное превосходство. Так возникли блицкриг, глубокая операция, массовое применение танков, авиации и механизированных соединений. Все эти концепции строились на одном и том же принципе: концентрация ресурсов должна привести к стратегическому результату.

Однако в XXI веке эта логика начинает давать сбои. Современные средства разведки делают практически невозможным скрытое сосредоточение крупных сил. Спутники наблюдают за полем боя непрерывно. Беспилотники обнаруживают цели в режиме реального времени. Высокоточное оружие способно поражать их на больших расстояниях. Логистика становится уязвимой. Тыл перестаёт быть безопасным. Концентрация сил, которая раньше считалась главным условием успеха, всё чаще превращается в источник опасности. Чем больше войск собрано в одном месте, тем легче их обнаружить и тем привлекательнее они становятся в качестве цели.

Возникает парадокс. Армии становятся всё более технологичными и всё более смертоносными. Но способность превращать военное превосходство в быструю политическую победу уменьшается. Сильный по-прежнему может нанести слабому огромный ущерб. Но всё чаще оказывается неспособен быстро навязать ему свою волю. Именно поэтому современные войны всё меньше напоминают кампании индустриальной эпохи. Зато всё больше начинают напоминать конфликты мира, существовавшего до промышленной революции. Мира, в котором даже могущественный король далеко не всегда мог быстро подчинить крупного феодала.

Средневековый замок нельзя было взять с ходу. Его приходилось осаждать. Тратить время. Тратить ресурсы. Рисковать собственным положением. И очень часто цена победы оказывалась выше её реальной ценности. В результате слабый игрок получал возможность сопротивляться намного более сильному противнику. Не потому, что был сильнее. А потому, что стоимость его уничтожения становилась слишком высокой.

Сегодня роль средневекового замка начинают играть современные оборонительные системы. Роль крепостных стен — эшелонированная оборона, средства радиоэлектронной борьбы и беспилотные комплексы. Роль рыцаря — профессиональный высокотехнологичный воин, способный нанести противнику ущерб, несоразмерный своей численности. Именно поэтому всё чаще возникает ощущение, что на наших глазах заканчивается эпоха, начавшаяся с Наполеона. Эпоха, в которой размер автоматически превращался в преимущество. Бог больше не находится на стороне больших батальонов. По крайней мере, уже не так безоговорочно, как прежде.

И если первым признаком наступления цифрового Средневековья становится кризис военного могущества больших государств, то следующим признаком оказывается нечто ещё более важное — постепенное исчезновение экономических преимуществ масштаба.

Почему технологии работают против больших государств.

Если военная сфера первой подала сигнал о кризисе индустриальной эпохи, то экономика начинает показывать ещё более интересные процессы. На протяжении последних двухсот лет преимущество почти всегда находилось на стороне крупных государств. Причина была проста. Индустриальная экономика требовала концентрации ресурсов. Для строительства заводов были нужны огромные инвестиции. Для производства автомобилей, самолётов, кораблей и сложного оборудования требовались миллионы рабочих, разветвлённая логистика, крупные рынки сбыта и доступ к сырью.

Маленькие государства почти всегда проигрывали большим. Большой внутренний рынок давал преимущество. Большое население давало преимущество. Большая территория давала преимущество. Именно поэтому XIX и XX века стали эпохой гигантских государств и экономических пространств. Но технологии XXI века постепенно начинают разрушать эту логику. Автоматизация уменьшает потребность в массовом труде. Роботизация снижает зависимость от численности населения. Искусственный интеллект сокращает управленческие издержки. Цифровые технологии позволяют координировать деятельность без огромных бюрократических аппаратов. А развитие аддитивного производства постепенно меняет само представление о промышленности.

Если индустриальная эпоха строилась вокруг гигантских заводов, то новые технологии всё чаще позволяют переносить производство ближе к потребителю. Трёхмерная печать пока не способна полностью заменить промышленность, но сама тенденция уже очевидна. Для производства многих изделий требуются всё меньше людей, всё меньше площадей и всё меньше капитала. То, что раньше могли делать только крупные корпорации и государства, постепенно становится доступным гораздо меньшим структурам.

Меняется и ситуация с продовольствием. Индустриальная логика предполагала, что крупные государства обладают преимуществом благодаря масштабам сельского хозяйства. Однако практика показывает, что многие небольшие страны не только полностью обеспечивают себя продовольствием, но и являются его крупными экспортёрами. Размер территории сам по себе больше не гарантирует успеха. Всё чаще решающим фактором становится уровень технологий и качество управления. Возникает парадокс. На протяжении двух столетий развитие технологий усиливало централизацию. Теперь те же самые технологии начинают создавать предпосылки для децентрализации.

Маленькая территория получает возможность производить всё больше товаров самостоятельно. Небольшая страна получает возможность поддерживать высокий уровень жизни без огромного внутреннего рынка. Отдельный регион получает всё больше экономической автономии. Конечно, это не означает полного исчезновения крупных государств. Но это означает, что преимущества масштаба постепенно уменьшаются. А вместе с ними начинает меняться и вся архитектура индустриального мира.

Средневековая Европа была политически раздробленной не только потому, что короли были слабыми. Она была раздробленной потому, что тогдашние технологии делали локальную экономику относительно самодостаточной. Индустриальная революция эту самодостаточность уничтожила. Но сегодня новые технологии неожиданно начинают её возвращать. И тогда возникает вопрос. Если современные технологии позволяют небольшим территориям обеспечивать себя продовольствием, энергией, промышленной продукцией и цифровыми услугами, то насколько устойчивой останется модель гигантских централизованных государств, возникшая в XIX веке?

Возможно, именно здесь проходит одна из главных границ между индустриальной эпохой и эпохой цифрового Средневековья. Но если военная и экономическая логика начинают напоминать Средние века, то самое поразительное сходство обнаруживается в социальной сфере. Потому что вслед за кризисом больших армий и кризисом преимуществ масштаба всё чаще говорят ещё об одном явлении — кризисе среднего класса.

Смерть среднего класса: уроки падения Рима.

Если военная сфера показывает кризис больших армий, а экономика — кризис преимуществ масштаба, то в социальной сфере можно увидеть ещё одну тревожную параллель. Возможно, самую важную из всех. Речь идёт о судьбе среднего класса. На протяжении XX века именно средний класс стал главной опорой индустриального общества. Именно он обеспечивал политическую устойчивость демократических государств. Именно он был главным потребителем товаров и услуг. Именно он формировал спрос на образование, культуру, технологии и развитие экономики. Фактически средний класс стал главным заказчиком индустриальной цивилизации.

Но сегодня всё чаще звучат разговоры о его постепенном исчезновении. И речь идёт не только о публицистике. Во многих развитых странах наблюдается рост имущественного неравенства. Стоимость активов растёт быстрее доходов большинства населения. Жильё становится менее доступным. Социальные лифты работают всё хуже. Молодые поколения всё чаще живут беднее своих родителей или, по крайней мере, имеют меньше возможностей для социального продвижения. Одновременно растёт число миллиардеров. Концентрация капитала достигает уровней, которые ещё несколько десятилетий назад казались невозможными.

На первый взгляд эти процессы не имеют отношения к Средневековью. Но история знает похожий пример. Поздняя Римская империя. Традиционно её падение объясняют варварскими нашествиями, политическими кризисами и экономическими трудностями. Однако за этими событиями скрывался более глубокий процесс. Постепенное исчезновение слоя самостоятельных граждан, который когда-то составлял основу римского общества. Мелкие землевладельцы разорялись. Городская торговля приходила в упадок. Ремесленники теряли самостоятельность. Всё больше богатств концентрировалось в руках крупных землевладельцев — владельцев огромных латифундий. Именно они постепенно превращались в реальных хозяев страны.

Формально Римская империя ещё существовала. Но её социальный фундамент уже разрушался. Исчезал тот самый слой людей, который был заинтересован в сохранении единого государства, единого рынка и единого правового пространства. Можно сказать иначе. Исчезал заказчик империи. Когда этот слой ослаб настолько, что перестал удерживать систему, политическая конструкция начала распадаться. Разумеется, современный мир не является копией позднего Рима. История никогда не повторяется буквально. Но некоторые аналогии выглядят слишком заметными, чтобы их игнорировать.

Сегодня глобализация принесла огромные выгоды крупнейшим корпорациям, финансовым центрам и владельцам капитала. Но значительная часть среднего класса всё чаще воспринимает её как угрозу. Именно поэтому растёт недовольство открытыми границами. Именно поэтому усиливается сопротивление массовой миграции. Именно поэтому всё большую популярность получают политики, обещающие вернуть контроль над национальной экономикой и ограничить влияние глобальных элит. За многими политическими конфликтами последних лет скрывается один и тот же вопрос: Кто является главным выгодоприобретателем современной экономической системы? И если всё больше людей начинают считать, что эта система работает не в их интересах, то её устойчивость неизбежно оказывается под вопросом.

Поздний Рим столкнулся не только с кризисом власти. Он столкнулся с кризисом социальной базы собственной цивилизации. Возможно, сегодня мы наблюдаем нечто похожее. И если это действительно так, то разговор о цифровом Средневековье становится уже не метафорой. Потому что Средневековье началось не тогда, когда варвары вошли в Рим. Оно началось тогда, когда исчезли люди, заинтересованные в существовании самого Рима. И здесь сам собой возникает вопрос. Если средний класс был главным заказчиком индустриальной эпохи, то кто станет заказчиком мира будущего?

Цифровые бароны нового времени.

Если главной фигурой Средневековья был феодал, то кто становится главной фигурой цифровой эпохи? На первый взгляд такое сравнение может показаться странным. Средневековый барон владел землёй. Современный миллиардер владеет корпорацией. Средневековый замок контролировал окружающую округу. Современная технологическая компания работает одновременно на всех континентах. Однако если смотреть не на внешнюю форму, а на функцию, сходство оказывается неожиданно большим.

В основе власти средневекового феодала лежал контроль над ключевым ресурсом своей эпохи — землёй. Земля давала доход. Земля обеспечивала продовольствие. Земля позволяла содержать вооружённую силу. Земля была основой политического влияния. Сегодня главным ресурсом становятся уже не гектары пашни. Главным ресурсом становятся данные. Информация. Алгоритмы. Цифровая инфраструктура. Платформы, через которые проходят финансовые потоки, коммуникации, торговля и управление.

Если в Средние века человек зависел от владельца земли, то сегодня всё больше людей зависят от владельцев цифровых экосистем. Разница лишь в том, что границы современных владений проходят не по лесам и рекам, а по серверам, платформам и информационным сетям. Именно поэтому крупнейшие технологические корпорации всё чаще начинают напоминать своеобразные цифровые княжества. Их аудитория сопоставима с населением крупнейших государств. Их бюджеты превосходят бюджеты многих стран. Их влияние на общественное мнение зачастую оказывается сильнее влияния национальных правительств.

Они обладают собственными правилами. Собственными механизмами контроля. Собственными способами наказания и поощрения. Фактически возникает новая система власти, которая существует параллельно традиционному государству. Более того, в некоторых вопросах она уже оказывается эффективнее государства. Средневековый король далеко не всегда мог заставить крупного феодала подчиниться своей воле. Сегодня всё чаще складывается впечатление, что и национальные правительства не всегда способны полностью контролировать крупнейшие технологические платформы и финансовые структуры.

Отсюда возникает ещё одна характерная черта нового времени. Ослабление национального суверенитета. Индустриальная эпоха строилась на представлении о государстве как о высшей форме политической организации. Но если ключевые ресурсы постепенно перемещаются из физического пространства в цифровое, то вместе с ними начинает перемещаться и власть. И тогда всё большее значение приобретают не государства, а сети. Не территории, а платформы. Не границы, а доступ к информации и технологиям. Именно поэтому многие современные политические конфликты выглядят столь необычно.

Государства пытаются вернуть контроль над пространством, которое по своей природе плохо поддаётся традиционному управлению. Они стремятся восстановить монополию на власть в мире, где сама природа власти начинает меняться. Возможно, именно этим объясняется растущее напряжение между государствами и технологическими гигантами. Между бюрократией индустриальной эпохи и новой цифровой аристократией. Но история подсказывает ещё одну важную мысль. Феодализм возник не потому, что кому-то понравилась политическая раздробленность. Он возник потому, что старые механизмы управления перестали соответствовать новой реальности.

Поздняя Римская империя сохраняла прежние институты ещё долго после того, как они утратили способность эффективно управлять обществом. Возможно, нечто подобное происходит и сегодня. Мы продолжаем жить в мире национальных государств, созданном индустриальной эпохой. Но всё больше процессов уже развивается по правилам другой эпохи. Эпохи сетей. Эпохи платформ. Эпохи цифровых баронов. И если это действительно так, то главный вопрос заключается уже не в том, наступает ли цифровое Средневековье. Главный вопрос состоит в другом. Сумеют ли государства приспособиться к новой реальности, или их судьба окажется похожей на судьбу Западной Римской империи, которая слишком долго пыталась управлять новым миром старыми методами?

Почему глобализация может закончиться так же, как закончилась римская глобализация.

Когда говорят о глобализации, её обычно представляют как естественный и необратимый процесс. Мир становится единым. Товары свободно пересекают границы. Капитал движется между континентами. Люди мигрируют туда, где выше уровень жизни. Технологии распространяются по всей планете. Кажется, что так будет всегда. Но история учит обратному. Глобализация — не норма. Глобализация — редкое историческое явление. До недавнего времени человечество большую часть своей истории жило в мире локальных экономик, региональных рынков и ограниченных связей между различными цивилизациями. И одним из первых крупных экспериментов по созданию единого экономического пространства стала Римская империя. От Британии до Египта. От Испании до Сирии.

Рим создал пространство, внутри которого действовали единые законы, единая денежная система, единые торговые маршруты и относительно безопасные условия для торговли. Купцы могли перемещаться на тысячи километров. Товары пересекали весь Средиземноморский мир. Экономика становилась всё более взаимосвязанной. В каком-то смысле это была первая глобализация. Однако у неё существовала одна особенность. Она держалась не только на торговле. Она держалась на выгоде. Пока большинство участников системы считали себя, её выгодоприобретателями, империя сохраняла устойчивость.

Но когда значительная часть общества начала воспринимать существующий порядок как источник проблем, а не преимуществ, начался обратный процесс. Усилилась регионализация. Ослабли экономические связи. Локальные интересы стали важнее общеимперских. Люди всё чаще искали защиту не у далёкого центра, а у ближайшего землевладельца, военачальника или местного правителя. В конечном итоге единое пространство начало распадаться. Любопытно, что современная глобализация сталкивается с похожими вызовами.

На протяжении десятилетий считалось, что открытые рынки, свободное движение капитала и свободная торговля выгодны всем. Однако сегодня всё больше людей в развитых странах начинают сомневаться в этом. Для значительной части общества глобализация перестала ассоциироваться с ростом благосостояния. Гораздо чаще она связывается с переносом производств за рубеж. С ростом конкуренции на рынке труда. С массовой миграцией. С удорожанием жилья. С усилением социального неравенства. Не случайно именно в наиболее развитых странах всё чаще возникают движения, выступающие против дальнейшей глобализации.

Ещё двадцать лет назад подобные идеи считались маргинальными. Сегодня они становятся частью официальной политики. Государства вводят тарифы. Ограничивают экспорт технологий. Возвращают производства домой. Ужесточают миграционное законодательство. Фактически мы наблюдаем процесс, который ещё недавно казался невозможным. Мир начинает двигаться не к большей интеграции, а к большей фрагментации. Конечно, это не означает полного распада мировой экономики. Никто не собирается возвращаться в XII век. Но сам вектор развития начинает меняться. На смену глобализации приходит регионализация. На смену универсальным правилам приходят блоки и зоны влияния. На смену единому мировому рынку постепенно приходит система нескольких крупных экономических пространств.

И здесь возникает самый интересный вопрос. Что стало причиной этого процесса? Многие считают, что виноваты политики. Другие обвиняют миграцию. Третьи говорят о геополитическом соперничестве. Но, возможно, причина глубже. Возможно, глобализация начинает сталкиваться с той же проблемой, с которой когда-то столкнулась Римская империя. Она постепенно теряет свою социальную базу. Система существует до тех пор, пока большинство считает её полезной. Когда число людей, считающих себя проигравшими, начинает быстро расти, устойчивость системы неизбежно снижается.

Именно поэтому вопрос о будущем глобализации на самом деле является вопросом о будущем самого индустриального мира. Потому что глобализация была не просто экономической моделью. Она была политическим выражением индустриальной эпохи. Эпохи больших рынков. Больших государств. Больших корпораций. Больших армий. Но если технологии действительно начинают разрушать преимущества масштаба, если средний класс теряет своё прежнее положение, если власть всё чаще переходит от государств к сетям и платформам, то под вопросом оказывается не только глобализация. Под вопросом оказывается вся конструкция мира, возникшего после промышленной революции. И тогда становится возможным самый неожиданный вывод.

Возможно, мы наблюдаем не кризис глобализации. Возможно, мы наблюдаем конец индустриальной эпохи как исторического исключения. И возвращение мира к тому состоянию, в котором он находился большую часть своей истории.

Потеря мышления: главный признак цифрового Средневековья.

Но, возможно, самая тревожная параллель между современным миром и Средневековьем лежит вовсе не в сфере войны, экономики или политики. Она лежит в сфере мышления. Украинский философ Сергей Дацюк ещё несколько лет назад выдвинул любопытную гипотезу. По его мнению, Новое Средневековье начинается не тогда, когда рушатся государства. И не тогда, когда деградируют технологии. Оно начинается тогда, когда цивилизация теряет способность к сложному мышлению. После падения Западной Римской империи человечество не лишилось полностью знаний античности. Сохранились книги. Сохранились архивы. Сохранились тексты философов. Но исчезло нечто более важное. Исчезла массовая способность создавать новое знание. Исчезла интеллектуальная среда, в которой рождались новые идеи.

Сложное мышление сменилось повторением уже известных истин. Вместо поиска нового началось комментирование старого. Вместо творчества — хранение наследия. Именно поэтому Средние века часто называют эпохой интеллектуального упрощения. Но не происходит ли сегодня нечто похожее? Парадоксально, но самые совершенные технологии в истории человечества могут вести не к усложнению мышления, а к его упрощению. Поисковые системы избавляют человека от необходимости помнить. Искусственный интеллект избавляет от необходимости анализировать. Социальные сети поощряют быстрые эмоциональные реакции вместо долгих размышлений. Короткое видео вытесняет книгу. Лозунг вытесняет аргумент. Эмоция вытесняет рассуждение.

Мы имеем доступ к большему объёму информации, чем любое поколение в истории. Но одновременно всё чаще сталкиваемся с дефицитом понимания. Информация растёт. Мышление упрощается. Знаний становится больше. Способность связывать их в целостную картину уменьшается. В результате возникает ещё один парадокс. Технологическая сложность мира растёт. Но когнитивная сложность общества может снижаться. Человечество создаёт всё более совершенные инструменты и одновременно всё меньше понимает принципы их работы. Мы всё чаще пользуемся технологиями как магией. Так же, как средневековый крестьянин пользовался мельницей, не понимая законов механики.

Именно поэтому XXI век демонстрирует неожиданное возвращение архаики. Растёт популярность конспирологических теорий. Возрождаются племенные идентичности. Усиливается политический и культурный реваншизм. Рациональные дискуссии всё чаще уступают место борьбе символов, эмоций и верований. То, что казалось давно преодолённым, неожиданно возвращается. Возможно, именно здесь находится самая глубокая аналогия между ранним Средневековьем и нашим временем. Потому что цивилизации погибают не тогда, когда у них заканчиваются технологии. Цивилизации погибают тогда, когда они утрачивают способность создавать новые смыслы.

И если военная, экономическая и политическая децентрализация действительно сопровождается упрощением мышления, то перед нами уже не просто кризис индустриальной эпохи. Перед нами может оказаться начало настоящего цифрового Средневековья.

Возвращается ли мир к своей исторической норме?

Мы привыкли считать историю движением вперёд. От раздробленности к единству. От локального к глобальному. От слабого государства к сильному. От примитивных технологий к сложным. От невежества к знанию. Но что если эта картина слишком прямолинейна? Что если последние двести-триста лет были не началом новой исторической нормы, а наоборот — исключением из неё? Ведь если посмотреть на историю человечества в целом, то сильное централизованное государство существовало сравнительно недолго. Глобальная экономика существовала сравнительно недолго. Массовое образование существовало сравнительно недолго. Даже сама идея единого мирового пространства является совсем недавним явлением.

На протяжении большей части истории человечество жило иначе. Эпоха меди сменялась эпохой бронзы, а затем железа в течение тысяч лет. Мир состоял из множества центров силы. Ни одна власть не могла полностью контролировать всё пространство. Ни одна экономика не была по-настоящему глобальной. Ни одна политическая система не обладала абсолютным превосходством. Именно поэтому многие процессы XXI века выглядят столь неожиданными. Мы наблюдаем ослабление преимуществ масштаба. Видим, как военная мощь всё хуже превращается в политический результат. Видим кризис глобализации. Видим рост влияния локальных идентичностей. Видим усиление региональных центров силы.

Видим, как государства всё чаще вынуждены конкурировать не только друг с другом, но и с транснациональными сетями, платформами и структурами, которые не вписываются в привычную политическую карту мира. Каждый из этих процессов обычно рассматривается отдельно. Но, возможно, все они являются проявлением одного и того же явления. Завершения индустриальной эпохи. Эпохи, которая создала крупнейшие государства в истории. Крупнейшие армии. Крупнейшие корпорации. Крупнейшие рынки. И одновременно породила представление о том, что концентрация ресурсов неизбежно ведёт к концентрации власти.

Сегодня эта связь начинает разрушаться. Новые технологии уже не обязательно усиливают центр. Иногда они усиливают периферию. Не обязательно укрепляют большие системы. Иногда делают более устойчивыми малые. Не обязательно увеличивают управляемость. Иногда создают новые зоны автономии. Именно поэтому будущее может оказаться, гораздо менее централизованным, чем представлялось ещё несколько десятилетий назад. Не потому, что человечество деградирует. И не потому, что технологии перестают развиваться. А потому, что сами технологии начинают менять правила организации общества. Возможно, мы стоим не на пороге новой глобальной империи. Возможно, мы стоим на пороге новой эпохи политической, экономической и социальной фрагментации. Эпохи множества конкурирующих центров силы. Эпохи новых цифровых княжеств и цифровых баронов. Эпохи, которая будет выглядеть совершенно современной по своим технологиям, но удивительно средневековой по своей логике.

 И тогда главный вопрос XXI века состоит не в том, наступит ли цифровое Средневековье. Главный вопрос состоит в другом. Не наблюдаем ли мы уже сейчас возвращение мира к тому состоянию, которое было для человечества наиболее привычным на протяжении тысячелетий? Если это так, то будущее окажется не продолжением индустриальной эпохи. Оно окажется её историческим преодолением.