Окошко света под землёй

Сначала я считала дни. Потом — часы. Теперь я считаю удары собственного сердца, потому что каждый может оказаться последним. Камера постоянно меняется, принимая форму моего страха. Стены смыкаются, размыкаются снова, и только окошко наверху неизменно. Это узкая щель, через которую пробивается серый, равнодушный свет.
Тишина здесь плотная, как смола. Но иногда её прорезает писк — крысы. Они шныряют в темноте и трутся о мои ноги. Смелые, потому что я уже практически не шевелюсь. Но каждый раз при этом звуке я вспоминаю вечер в его замке. Вино в серебряных кубках кружило голову и придавало опасной смелости… Кажется, я назвала его жестоким. Он улыбнулся тогда. Он всегда улыбался перед тем, как ударить.
Иногда мне чудится, что окошко растёт. Я всматриваюсь в него часами — серый четырёхугольник то сжимается в нитку, то расширяется, словно зрачок. Быть может, это меняется свет. Или устают глаза. Я тру их и вижу двоящиеся тени. Одна из них напоминает человека. Пытаюсь окликнуть, но из горла рвётся лишь хрип. Тень не оборачивается.
Но в ней вдруг угадывается его силуэт. Как тогда, после ужина. Он улыбался — я уже рассказывала? Его холодная улыбка и ослепительная боль. Не сразу. Нет. Весь вечер он целовал мои пальцы, называл своей королевой, а уже после в спальне, когда мы остались одни... Не стану. Не хочу вспоминать его шёпот. Наутро синяки и мысль, которую я тогда приняла за правду: заслужила.
Я пытаюсь встать. Ноги не слушаются — они чужие, налитые свинцом, будто не мои вовсе. Падаю на колени. Раньше я бы вскрикнула. Теперь только выдох — тихий, сухой, похожий на треск сучьев. Горло пересохло, но воды нет. Я жадно облизываю стену, и шершавый камень царапает язык. Хоть что-то влажное. Этого достаточно, чтобы прожить ещё немного. Зачем? Не знаю.
Крысы привыкли. Они больше не прячутся, когда я шевелюсь. Одна, самая крупная, сидит в углу напротив и смотрит. Я знаю, чего она ждёт. И понимаю, что когда-нибудь — может быть, скоро — она подойдёт ближе. Но я не отгоню её. Даже не пошевелюсь. Или сама позову... Но пока я здесь и помню, кем ещё недавно была — хотя имени у меня больше нет. Остался только тот, кто замуровал эту стену. Стена и я. Нас двое. Ах, да ещё крысы...
Время здесь — не время. Оно растягивается, как гнилая нить, и рвётся в самых неожиданных местах. Я уже перестала отличать утро от ночи. Окошко единственный маяк: когда оно сереет — день; чернеет — ночь. Но иногда оно меняет цвета, а я даже не успела моргнуть. Значит, снова проваливалась. В сон? В забытье? В смерть? Если смерть, то слишком скупую на милость, чтобы позволить мне уйти быстро.
Я начинаю слышать цвета. Серое окошко звучит как… как ничего. Беззвучно. А вот когда солнечный луч, редкий, колючий, пробивается внутрь, раздаётся звон. Тонкий и высокий, словно подлетевший к уху комар. А бывает его голос, зовущий меня издалека. Я давно не слышала его по-настоящему, лишь в голове. Он поселился там. Чужой и бессмертный. Шепчет и шепчет. Не разобрать. Может, просит прощения? Или проклинает меня за то, что я всё ещё дышу? А может просто повторяет имя — то, которого сам же меня лишил.
Он снова смеётся. Я зажимаю уши ладонями — бесполезно, смех идёт изнутри. Я знаю его. Тихий, почти ласковый. Таким же он смеялся, когда в последний раз позвал меня к себе.
Я вижу ту комнату. Кресло с резными подлокотниками. Свечи, капающие воском на каменный пол. Он сидит, положив ногу на ногу, а в руке кубок. Но не пьёт, только смотрит поверх него. На меня. Я стою. Нет, я на коленях — когда я успела упасть? Он ставит кубок, поднимается медленно и вальяжно. Подходит, останавливается в шаге. Я не поднимаю глаз, вижу только пряжку его пояса. Он кладёт ладонь мне на макушку. Вес. Не грубый, но ощутимый — как благословение, которое душит.
— Ты моя навеки, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает.
Я поднимаю взгляд. И вижу глаза. Не злые. Не жестокие. В них лишь интерес. Так смотрят на мышь, которую принесла кошка: не страшно, не мерзко, любопытно. Как долго будет шевелиться? Он не ненавидит меня. Ненависть была бы человечней. Ему просто интересно как же я буду умирать.
В ту секунду я поняла всё. Не умом — телом. Где-то внизу живота, в позвонках, в том месте, которое сжимается перед падением. Но не сказала ни слова. Зачем? Он бы только улыбнулся. Он всегда улыбался, когда я понимала его слишком поздно.
Тогда, в той комнате, я ещё не знала, что он лишил меня даже выбора. Теперь знаю. Я обыскала каждый угол, каждый шов между камнями. Нет ни осколка, ни гвоздя, ни щепки. Он выскреб темницу, как чашу перед пиром. Ничего, чем можно перерезать вены. Даже острый край — и тот сточил.
Яда тоже нет. Он знал, что я могла бы приберечь дозу для быстрого конца. Знатные женщины всегда носят кольца с ядом — это наша последняя гордость. Но он обыскал меня, пока я была без памяти. Снял кольца, серьги, даже пряжки. Оставил лишь одежду. Но здесь не было крюка или решётки, ничего, за что можно зацепиться.
Он предусмотрел всё. Даже моё желание уйти достойно. Здесь не было ничего, кроме камня, тьмы и времени. Он хотел, чтобы я медленно умирала от голода и жажды, терзаясь лишь одним вопросом: как же я была настолько глупа, что поверила ему?
Я очнулась. Или не спала вовсе? Тело дрожит так, что зубы стучат. Холодный пот стекает по вискам, смешиваясь с чем-то липким — кровью или грязью. Я тру лицо, но руки не слушаются, пальцы сводит судорогой. Стены на месте. Окошко также безразлично смотрит на меня из тьмы. Крыса замерла в углу, следит за мной — ждёт. Я смотрю на неё, а вижу его глаза. Точно такие же. Спокойные. Любопытные.
— Убирайся, — шепчу я. Или думаю, что шепчу. Горло выдаёт только сип. Крыса не уходит. Я отворачиваюсь к стене, упираюсь лбом в холодный камень. Хорошо, что он холодный. Хорошо, что я ещё чувствую холод. Значит, пока жива.
Голод пришёл не сразу. Сначала он просто напоминал о себе пустой тянущей болью под ложечкой. Я терпела. Терпеть я умела. Но потом он начал говорить. Сначала тихий шёпот: «Ты не ела давно». Затем громче: «Съешь что-нибудь, всё равно что». А сейчас он кричит — так, что я зажимаю уши, хотя это бессмысленно. Стены не предлагают ничего. Я уже облизала все камни, где была влага. Я жевала свою одежду, пока ткань не начала разваливаться на нити. Я пробовала жевать собственную руку, но это оказалось слишком больно, а мой разум ещё не ушёл настолько, чтобы перемахнуть через эту преграду.
Крыса смотрит. Та, крупная. Она уже не прячется, а сидит в двух шагах и ждёт. Знает, что я слабее. Я смотрю на неё. И впервые думаю не о том, как отогнать, а как поймать её. Рука сама тянется. Сердце колотится. Не от страха — надежды. Какая низость. Или правда. Я медлю. Пальцы всего в дюйме от её хвоста. Но что-то останавливает — не страх или брезгливость, а тихий смех за спиной. Я оборачиваюсь. Никого. Но смех продолжается, теперь уже внутри меня. И голос — его голос — иронизирует: «Княгиня ловит крыс. Как низко пали знатные дома». Я замираю. Взгляд невольно ищет его тень. Крыса срывается с места и исчезает в щели. Я остаюсь с пустыми руками и его смехом, который всё не умолкает.
Я уже не помню, когда спала в последний раз. Окошко теперь не просто растёт — оно открывается. И в нём виднеется не серый камень или темнота, а тропинка. Мягкая, травянистая, она спускается к морю. Я слышу шелест волн — тот самый, который иногда мерещился мне здесь, в тишине. Но теперь он настоящий. Тёплый ветер касается лица, пахнет солью и водорослями. Я иду босиком, хотя не помню, когда сняла туфли. Земля под ногами нагрета солнцем. Чайки кричат где-то далеко, но этот крик не пугает, а успокаивает. Вот оно, море. Бескрайнее, светлое, переливающееся на солнце, словно живое. Я стою на берегу, а вода лижет мне пальцы. Холодно? Нет. В самый раз. Я поднимаю голову к небу — синее-синее, без единого облака. На минуту мне кажется, что я никогда отсюда не уходила. Что не было ни замка, ни его рук, ни каменного мешка. Только море, песок и я. Свободная. Я делаю шаг в воду, и волны поднимаются выше, до колен, пояса. Я улыбаюсь. Впервые за... не помню какое время. Но вдруг вода становится тяжёлой, холодной. Она сжимает грудь, и я открываю глаза. Окошко снова лишь серая щель.
В темноте кто-то есть. Я слышу дыхание — не своё, не крысиное. А ровное, спокойное. Он стоит в углу, привалившись плечом к стене, скрестив на груди руки. Я не вижу лица, но знаю — это он. Хочу плюнуть в него, но во рту сухо. Губы шевелятся, складываясь в слова: «Ты убил меня». И он отвечает:
— Нет. Ты убиваешь себя сама. Медленно и со вкусом.
Улыбается — я чувствую эту высокомерную улыбку, хотя не вижу её. Делает шаг, подходит, садится на корточки напротив, и в его руке возникает кубок. Откуда? Неважно. Он протягивает его мне:
— Хочешь?
Я смотрю на воду. Она чуть колышется, пахнет прохладой. Я тянусь — и вижу свои пальцы: чёрные, обкусанные, дрожащие. И резко отдёргиваю руку.
— Боишься, — не спрашивает. Утверждает. — Правильно. Вода тебе не поможет.
Он ставит кубок на пол. Я сжимаю кулаки — и просыпаюсь.
Камера пуста. Никого. Только писк.
Я вновь закрываю глаза. Пролетает минута. Или вечность. Окошко равнодушно сереет. Я поднимаю к нему взгляд и пробую молиться.
Но вместо священных слов писания — поток обвинений. Почему Ты не прерываешь мои страдания? Почему смотришь, как я лижу стены и ловлю крыс? Где чёртова справедливость? И где Ты сам, когда мне так нужен?
Тишина. Ни знака. Ни луча.
Господь, Ты отвернулся от меня?
Я улавливаю шевеление у стены. Не Смерть ли сжалилась и пришла за мной? Я вижу её. Она стоит в проёме — там, где когда-то была дверь. Просто тень в длинном плаще, без лица. И ждёт. Я беззвучно шевелю губами: «Забери». Кое-как встаю, делаю шаг в её сторону — последний, на который ещё способна. Но она качает головой. Нет. Не сейчас. Пока не время.
Уходит. Растворяется в камне.
— Почему? — сиплю я в пустоту. — Почему Ты продлеваешь это?
Но ничего не происходит. Я просто замолкаю. Навсегда.
Я больше не знаю, где моё тело кончается, а стена начинается. Мы срослись. Кажется, если я прижмусь щекой к камню, то услышу пульс. Свой или его? Того, кто снаружи. Иногда я думаю, что он стоит прямо за этой стеной и с упоением слушает мою агонию. Но сейчас я молчу. Я молчу уже так долго, что забыла звук собственного голоса. В голове остался лишь шелест. Шелест крысиных лапок. Шелест его плаща. Шелест моря, которое больше никогда не увижу. Шелест времени, напоминающего маленького зверька, который не может выбраться из клетки.
Я больше не ползу к окошку. И не считаю удары сердца. Я просто лежу, прижавшись щекой к холодному камню, и слушаю, как стены дышат. Медленно. Глубоко. Я растворяюсь в них. Скоро я перестану себя чувствовать — это будет как погружение в тёплую воду. Не больно. Даже почти хорошо. Крысы же пусть делают что захотят. Мне всё равно.
Мгла наконец уютной стала. И жажду, голод, сырость, хлад — всё заменил покой и спад.
Я исчезаю. Вечность. Рай.
Что уготовано? Пускай Господь решает жребий мой.
Я под землёй найду покой.