Надежда

(совсем уж любительского уровня дерьмо)

               

Иван Ликёров ехал на работу. Он уже свернул (вместе с троллейбусом) на Руставели и, как казалось, имел все основания рассчитывать на то, что минуты через три благополучно прибудет на "Огородный проезд", а там будет его поджидать родной Останкинский пивоваренный завод, где названный Иван работал наладчиком разливочных линий.
Давно искал, в плане работы, нечто подобное! Успел, если честно, потерять всякую надежду, найти-то… И вдруг — спасибочки полузабытому на тот момент армейскому дружку Илюше — опа: вот она, маза!..
На заводе оказалось настолько хорошо, что теперь Ликёрову почти не удавалось разглядеть суровый мир без посредства радужных очков непреходящей алкогольной эйфории — умело, впрочем, маскируемой при помощи "Антипохмелина" и жевательных резинок "Ригли".
Вот и сейчас Иван цвёл лицом навстречу нарождающемуся рабочему дню, но тут на очередной остановке в салон поднялся по металлическим ступенькам контролёр. Хм…
Всем вокруг должно быть известно, что у такого человека, как Иван, нет, не было и не будет никакого билета — потому что не может быть по определению: ведь давным-давно же всё рассчитал Иван, сравнил стоимость легального проезда с суммой возможного штрафа, резонно идентифицировал вероятность взятия за жопу как исчезающе малую и — рассудил так, что, мол, да подавИтесь вы своими штрафами-то! только не слишком часто за ними наведывайтесь!
…Войдя, контролёр прямо направился к Ивану и без приглашения сунул под нос ксиву. "Ваша очередь предъявлять", — тихо произнёс затем он. "Иди давай!" — Иван был настроен говниться, и ожидаемо: в последний-то раз выложить свои кровные пришлось всего неделю назад: следовательно, приходится констатировать, гады зачастили (а ведь не было же такого уговору). "Я-асно, — протянул мэн, и в глазах его появилось трудно определимое выражение. — На халяву прожить планируете, да?" — "Чего тебе надо-то? — Ликёров перешёл к бычке, — в рыло хочешь?"
И с этими словами сделал соответствующее движение, но завершить его оказался не в состоянии: синим светом блеснули глаза чувака, и так силён был взгляд этих глаз, что Ивану мгновенно расхотелось не то что действовать, а и вообще… что бы то ни было.
"Ты вОт что, — сказал контролёр. — Со мнОй сейчас выйдешь"
"Не-не-не! — заволновался Иван. — Вы чего! Мне на работу! Мне ещё жить не надоело!"…
И снова сверкнули эти глаза напротив: "Не надоело? Жаль. Впрочем, выйти всё равно придётся. Выйдем и поговорим", — и тотчас же Иван понял, что да, придётся-таки.
Следующая была — "Улица Гончарова". Ежели припустить дворами, можно и вырваться на Огородный, угу. Однако осиянному лучистым взглядом становилось ясно, что ни о каком "припустить" не может быть и речи. И дело было не в том, что этот xep выглядел заметно более физически сильным, нежели Иван, или что, допустим, возникло ощущение исходящей от него опасности… да и силы-то особой не чувствовалось, это Ликёров перепутал. Сила, она была — у НЕГО, у Ликёрова, это ОН, Ликёров, двумя пальцами руки, что правой, что левой, без особого труда комкал в мелкий комок жестяную пивную банку! — а тут было другое… Было понимание того, что контролёр — что-то ЗНАЕТ. И это "что-то" — нечто ГЛАВНОЕ… нечто, не узнав чего, можно, конечно, убежать — да только жить дальше уже смысла не будет.
И всё же особой опасности не чувствовалось. То, что чувствовалось, — не было похоже на опасность. Ничто не предвещало… собственно, ничего! (Да и может ли ничто предвещать что-либо иное!)
Они вышли. Пахло свежестью: только что по улице проследовала поливалка. В лужах отражалось небо, безоблачный вид которого нёс дополнительное умиротворение. Было, в общем-то, кайфово. Но рядом… рядом — маячил контролёр.
На лацкане его пиджака сиял круглый белый значок — доселе внимание Ивана не привлекавший, а вот теперь вдруг попавшийся на глаза и более внимания уже не отпускающий; смутно знакомая надпись кричала: "Надежда — мой конь под землёй".
— Ну, чего надо? — повторил Иван.
— Да, собственно, ничего, — контролёр пожал плечами.
— Не, ну ты же чего-то сказать хотел…
— Да я тут подумал: ну что мне тебе рассказывать! Ты ведь уверен, что жизнь прекрасна… Так что мне пора.
— Погоди-ка! — Ивана проняло. — Ты что же, думаешь, можно так просто сказать человеку что угодно и за свой базар не отвечать?! (Привычно сжались сами собой волосатые кулаки.)
— А я тебе ничего особенного и не сказал, — контролёр оставался безмятежен и непрошибаем.
— Ладно, не говорил, — Иван с шумом выдохнул подогретый лужёным нутром воздух. — Так теперь-то скажи, чего хотел!
Лицо контролёра стало мечтательным. Он посмотрел вверх; проследив направление его взгляда, Иван увидел одинокую птицу, пересекавшую пространство между домами. От птицы веяло тревогой и одиночеством. Насмотревшись, контролёр произнёс:
— Значит, жизнь прекрасна?
Птица скрылась из поля зрения. Ликёров перевёл взгляд на гладко выбритое лицо стоящего рядом. Тень сомнения заволокла сознание подобно туче.
— Ну, допустим, — процедил он сквозь нестройные зубы. — И что дальше?
— А человек создан для счастья, словно птица для полёта? — не унимался гад.
— Слушай, мужик, что-то не пойму я тебя никак, — руки Ивана принялись нервно ощупывать карманы в поисках сигаретной пачки. — Меня лечить дохлый номер, знаешь ли…
Последняя реплика, как и все предыдущие, не произвела на контролёра никакого впечатления.
— Человек создан для счастья, как птица для полёта? — повторил тот, и от его улыбки сделалось вдруг тоскливо и жутко.
— Ё-мое! Да откуда ж я знаю, для чего кто создан! — вытащив наконец сигарету, Иван прикурил, с удивлением отметив про себя, что пальцы его дрожат.
— Из источника знания черпают, используя цепи, звеньями которым служат наблюдение, анализ и сопоставление. Непрерывны те цепи и безмерны числом. Человеческий разум опутан этими цепями. — Нудила тоже достал курево и даже не побрезговал воспользоваться рефлекторно предложенной Ликёровым зажигалкой. Затянувшись, продолжал: — Однако главная проблема не в том, что цепи трудно разорвать, а в том, что люди, за редким исключением, не подозревают об их, цепей, существовании, — и он опять нестерпимо улыбнулся. Ивану вдруг захотелось заплакать и, как в детстве, прижаться к тёплому боку, обхватив мать руками. Но мать умерла семнадцать лет назад, а чужого дядю обнимать не хотелось. Оставалось лишь одно — продолжать разговор:
— Ну и что же из этого всего следует?
— О, из этого следует масса интересного! — контролёр спокойно втягивал дым. — Куда, по-вашему, девалась та птица?
— Туда же, куда и по-вашему! — вытаращил глаза Иван. — Ясное дело, улетела куда-то.
— Бесспорно. — Глаза напротив лучились. — Но куда?
— Ну откуда я знаю! — в сердцах бросил Иван и закашлялся.
Контролёр улыбнулся ещё шире.
— Итак, мы обнаружили, — ласковый голос его, казалось, разъедал самую сердцевину головы (хотя ведь нам доподлинно известно, что голова это кость, она твёрдая), — что скованный цепочками разум не в состоянии постичь самое элементарное: куда девается нечто, птица или вообще всё что душеньке угодно, после того как мы утрачиваем способность к наблюдению. Рвётся звено в цепи, — казалось бы, разум обретает свободу?! Но вместо свободы приходит — что? Неведение.
Значит ли это, что свобода недостижима? Нет, это значит, что она — рядом, уже почти совсем… просто разум интерпретирует её как неведение, то есть — как наступившее бессилие. Следовательно, страшны не цепи, а привычка к ним, потребность в неких цепях, хоть каких-то, не важно в каких! — Проговорив эту галиматью, контролёр выжидательно уставился на Ивана. Видя, что тот не догоняет, пояснил. — Это не праздные логические построения, напротив, это поиск выхода из проблемы, не решив которую, человек обречён испытывать массу неудобств самого что ни на есть практического свойства. И тому факту, что до поры до времени никто не подозревает о существовании проблемы, ни в коем случае не следует нас, так сказать, расхолаживать: безмятежное состояние больного, пока ещё не догадывающегося о прогрессирующей напасти, разумеется, комфортнее, чем шок, испытываемый человеком, узнавшим о ней, однако спасётся-то именно вовремя узнавший, ибо уж он-то — постарается принять меры, необходимые для спасения.
Иван молча переваривал. Переваривалось с трудом.
Речь контролёра текла, между тем, легко и привольно; теперь он прерывал её, только чтобы затянуться.
— Куда девалась птица? Мы не знаем. До того как мы задумались над этим вопросом, мы не подозревали о своём неведении и были спокойны… Мы и сейчас спокойны, однако же — ведь и практическое значение этого неведения для нас ничтожно, не так ли? Но дело-то не в данном, конкретном неведении, а в прецеденте риторического, как нам казалось прежде, вопроса: задав один, мы начинаем задавать следующие — и вдруг с ужасом убеждаемся, что ни на один не можем внятно ответить, так как разум, скованный цепями, ущербен, и ущербны знания, добываемые им с помощью цепей! Ведь разница между относительным и абсолютным знанием бесконечно мала — а посему ускользает через любую сеть логических умозаключений, сколь бы мелкоячеистой она ни была.
— Откуда сеть-то взялась? — заинтересовался Ликёров, чувствуя, что окончательно тупеет.
— Сеть?.. А сеть крепится к разуму на тех цепях, да-с: ведь одними цепями ничего путного не выловишь… Но и в сеть попадается лишь самое неповоротливое, самое прогорклое, самое несъедобное. Например, такая мысль: "Окей, птица улетела, а куда конкретно — не известно, да и не важно".
И, пожалуй, в случае с птицей подобный ответ может считаться вполне удовлетворительным. Тем не менее — ничтожно мала ведь разница между причинами, вызывающими мимолётный интерес к тому, куда улетела птица, и гораздо более томительное любопытство к тому, где границы нашего мира! а также — что находится по ту сторону этих границ!
Впрочем, я вполне допускаю, что вас не слишком огорчит отсутствие вразумительной информации и по означенной теме. Ладно, пускай… ведь существуют вопросы и менее отвлечённые. Например, где теперь ваша мама.
Иван вздрогнул. Потом сглотнул.
— Она умерла, — хрипло сказал он.
Контролёр слегка поморщился.
— Ах да, вы ведь полагаете, что это всё объясняет… Но не торопИтесь с выводами: она умерла или НЕ умерла — в зависимости от того, какое значение вы вкладываете в слово "она". — Он прикурил следующую сигарету. Иван последовал его примеру. Подумав, осторожно сказал:
— Ну… она. Мама.
— Понятно, понятно. Я не о том. — Улица и небо над нею отражались в глазах контролёра чрезвычайно чётко, со всеми подробностями, и два маленьких Ликёрова кидали изнутри огромных зрачков безумные взгляды. — Меня, честно говоря, мало интересует судьба ПЛОТИ вашей мамы — очевидно, весьма прискорбная; гораздо важнее, мне кажется, понять, где теперь обретается то трудноопределимое нечто, которое некогда было кропотливо выстроено из кирпичиков маминого сознания, чтобы вмещать в себя весь мир, весь набор знаний о нём и всю сумму отношений к этим знаниям! а также — да, и небо, и пролетающих по небу птиц… наконец, улицу, на которой помещается тот единственный дом, в подъезде которого, в по-своему уникальной квартире можно обнаружить вас, — контролёр перевел дух.
— Ну и где же? — с нажимом уточнил Иван.
— А что, если на этот вопрос не существует ответа? — последовал ответ.
— Слушай, достал уже! А ну, колись, ЧТО тебе известно! — крикнул Иван, внутренне мертвенно зеленея (и даже покрываясь своего рода плесенью).
— Ага! Значит, ЭТИМ вопросом вы заинтересовались! — удовлетворённо отметил контролер. — Что ж. Значит, теперь мы можем перейти к главному: как правильно отвечать на возникающие вопросы. — Он выдержал паузу. — Вернёмся к исходной точке: ЧЕМ человек может компенсировать безбилетный проезд в троллейбусе и неоднократные хамские выпады в адрес должностного лица, надзирающего надо всей этой фигнёй? Каковы размер и, так сказать, характер адекватного штрафа?
Иван похолодел.
— Так ты чего ж, издевался всё это время, да? — Руки его безвольно повисли, и общий вид стал от этого столь жалким, что если бы при разговоре присутствовала мама, то ей бы непременно захотелось утешить Ликёрова. Однако мамы не наблюдалось.
— Минуточку! — То же спокойствие, тот же ровный голос. — Начнём с того, что всё это время я был абсолютно серьёзен. И задал вопрос лишь потому, что для человека, умеющего правильно отвечать на вопросы, ответ на любой из них является универсальным ключом к ответам на все остальные. А задал именно этот — поскольку в данный момент он… ну, предположим, является наиболее существенным ДЛЯ МЕНЯ. Итак, повторяю: как по-вашему, каким образом человек может расплатиться за сей вариант антиобщественного поведения?
— Я не знаю, — беспомощно выдавил из себя Иван. — Я… Хотите, я отдам всё, что у меня есть с собой! На крайняк — после принесу… в смысле, недостающее. Вот, могу паспорт в залог оставить…
— Опять не то, — мягко возразил истязатель. — Вы предлагаете мне возможные варианты ответа, подразумевая, что тот, который удовлетворит меня, и есть верный. На самом же деле… хм. Истинно верный ответ является таковым вне зависимости от моего, да и чьего бы то ни было отношения. Более того, я задаю вопрос именно вам, потому что только вы можете на него ответить — так как являетесь основной причиной его возникновения. Сам же я способен лишь почувствовать, что ответ правилен… в том, разумеется, случае если он будет вами найден.
Иван изо всех сил постарался сосредоточиться… но быстро понял, что, стараясь, лишь расходует последние остатки вменяемости. Тотчас сработал инстинкт самосохранения, и Ликёров неожиданно расслабился. А расслабившись — неожиданно успокоился.
— Так, — спокойно произнёс он. — Значит, что бы я тебе ни предложил… это всё не то, да?.. А почему не то? Ну-ка, дай подумаю… Ага… ага, ещё момент… — Лицо его приобрело подобие осмысленного выражения. — То есть ты, типа, намекаешь, что тебя никакая компенсация не устроит?
— Вы, извините, прямо как баран какой-то, — уголки губ контролёра привычно дрогнули. — Ом, блин, Лотосоликий Хум, при чём тут я-то! Я же только что всё объяснил!! Если бы компенсация предназначалась конкретно мне, или кому-нибудь, или ЧЕМУ-нибудь другому, например, троллейбусному парку, или какому-нибудь Фонду, допустим, поддержания общественного порядка, не знаю, или лично министру транспорта, вот тогда б именно я, или парк, или Фонд, или министр определяли бы, в чём она должна заключаться. Но ведь нет же: только вы, первопричина данного вопроса, в состоянии его разрешить. Вы — и никто кроме вас, понимаете?
Мускулы ликёровского лица дрогнули. И впервые за утро он улыбнулся по-настоящему: открыто и безмятежно, подобно допрашивающему.
— Кажется, понял, — Иван на мгновение запнулся, с трудом подбирая малознакомые слова. — Это что-то, вроде "нельзя войти в одну реку дважды", так? — Подождал, пока в лице, успевшем стать родным, близким, до боли знакомым, отразился крепнущий свет, струящийся из его, Ивановой, головы, и тихо продолжил. — Мгновения невозвратны, так ведь? Всё совершённое является сущим во времени. Ротации не подлежит, исправлению не подлежит… — Металлические нотки появились в его голосе. — Поступки суть памятники… Больше деяний — гуще лес памятников. А человек, тот блуждает по этому лесу… В чаще. Умозаключения, побуждения, страсти, переживания суть вехи, чаща вех, так, что ли? И человек, человек… Человек блуждает… В бесконечной чаще — которая густеет, становится всё более непроходимой по мере продвижения вперёд… Так что же от нас требуется? Выйти из чащи?.. Это возможно, вполне… — Он кивнул. — Да, возможно.
…
Контролёр протянул (на прощанье) пухлую ладонь.
— Так чем расплачиваться-то станешь? — подмигнул он.
— Расплаты не существует! ибо некому, да и незачем платить за несущественное! — с готовностью пролаял Иван.
— А куда подевалась птица?
— Да некуда деваться-то, ни ей, ни кому-чему иному, раз невозможно нигде находиться!
— Умница. Где находятся границы мира?
— Мир, существующий, коли подумать, лишь в нашем сознании, безграничен, как безгранично само сознание.
— Что находится по ту сторону границ, которых не существует?
— Всё сущее, — просиял Ваня. Но, увидев, что собеседник ожидает продолжения, нерешительно добавил: — А также и всё остальное, точняк?
— Точняк! Молодца! Ну, стало быть, вот и сатори…
— Чего?
— С праздничком тебя, говорю! — И, пожав руку практически совсем уже (ну, почти) просветлённому Ликёрову, тот чудак неторопливо зашагал прочь (в сторону ближайшего минимаркета).
Пошатываясь, Иван побрёл в противоположном направлении. Радужные пятна витрин осеняли путь. Достигнув угла здания, повернул и, пройдя мимо местного вьетнамского шалмана, ступил на проезжую часть родного Огородного.
Завод громоздился по другую сторону этой, если уместно будет так выразиться, транспортной артерии, отбрасывая густую, удушливую тень.
И многие видели, как многотонная туша КамАЗа промелькнула мимо… и многие слышали, как вскрикнула какая-то мадам, неизвестно откуда появившаяся, а вскрикнув, стала оседать на пожухлую августовскую траву, да только напрасно всё это… хотя, может быть, и не напрасно…
Ибо — хотя Ликёров прошёл сквозь летящую фуру, словно пика сквозь масло, оставив на металлической стенке лишь лёгкую рябь, ну, вроде весло по воде прошло, — он и сам внезапно замерцал, затем раздвоился, растроИлся, размножился неимоверно, распался на мириады призрачных клонов, выстроившихся по обе руки от "исходника" и образующих многоцветный шлейф совершенных подобий последнего — степень зыбкости и прозрачности которых нарастала по мере удалённости от… скажем, от первопричины.
И подумали многие, что снимается, надо полагать, какой-то видеоклип — ну, раз такие виртуальные чудеса перед глазами попёрли…
И когда все эти Иваны вдруг оглянулись, замедлили свой ход, а потом бросились обратно, на ЭТУ сторону дороги — на помощь упавшей — тогда из набежавшей, как волна, толпы спросили: "Вы кто, мужики?"
— Братья Камазовы, — мимоходом бросил Иван (xpeн разберёшь, который именно), даже не оглянувшись на голос, потому что уже склонился над побледневшей как полотно женщиной — чтобы поражённо воскликнуть, будто бы не веря глазам: "Мама?!"

2000