Ученик Авиценны. Руки гончара

(из цикла «историческая проза»)

Глава 1. Хлеб и первая дрожь
Фатима пришла на рассвете.
Абу спал на циновке, подложив под голову свёрнутую хламиду. Страдание спало на его ногах, поперек живота и частично на подушке — верблюд умудрялся занимать всё пространство, хотя вырос уже до размеров небольшого осла.
Стук в дверь был тихим. Но Абу проснулся сразу — он всегда просыпался от тихих звуков. Громкие означали беду. Тихие — что-то человеческое.
Он открыл. Фатима стояла на пороге, закутанная в синий платок. В руках — свёрток.
— Это тебе, — сказала она.
— Что это?
— Хлеб.
— Я не голоден.
— Я не спрашивала, голоден ты или нет.
Она сунула свёрток ему в руки и ушла. Быстро. Почти побежала.
Абу остался стоять с хлебом. Тёплым. Пахло свежей мукой и чем-то ещё — может, тмином, может, чем-то, что он не мог определить.
Он вернулся в комнату. Развернул тряпицу (синюю, в мелких трещинах, явно не новую). Хлеб был кривой. Сбоку подгоревший. Но на разломе — белый, мягкий, с пузырьками воздуха.
Страдание открыло один глаз.
— Это не тебе, — сказал Абу.
Страдание продолжило смотреть.
Абу отломил кусок. Кинул верблюду. Тот поймал на лету.
— Это был не уговор, — сказал Абу. — Я просто добрый.
Страдание пожевало и закрыло глаза.
Абу сел на циновку. Отломил ещё кусок. Положил в рот.
Хлеб был чуть солоноватым. И странно сладким одновременно.
Он вдруг вспомнил, как однажды спросил Авиценну:
— Учитель, почему твоя жена приносит тебе еду в лечебницу? Ты же можешь поесть дома.
Авиценна тогда посмотрел на него с той усмешкой, которая означала: «ты ещё молод, но я не буду тебя ругать».
— Потому что еда, которую разделил с другим, — уже не еда. Это разговор без слов.
Абу тогда не понял.
Сейчас, жуя кривой хлеб, испечённый девушкой, которая не умеет печь, он подумал: кажется, начинаю понимать.
Потом отломил ещё кусок. Кинул Страданию.
На всякий случай.

Глава 2. Руки, которые не слушаются
Пациента привели к полудню.
Двое мужчин под руки. Старик. Лет пятидесяти, но выглядел на семьдесят. Глаза красные. Лицо серое. Руки — вот что сразу бросилось в глаза — руки висели как плети.
— Ты лекарь? — спросил один из мужчин.
— Я.
— Вылечи его. Он гончар. Работать не может.
Абу подошёл ближе.
— Как тебя зовут?
— Рустам, — старик поднял глаза. В них была злость. — Ты что, не видишь? Я тебе руки покажу.
Он попытался поднять правую руку. Она поднялась, но пальцы остались сжатыми, как будто он держал невидимую чашу.
— Разожми, — сказал Абу.
— Не могу.
— Совсем?
— Совсем. — Рустам посмотрел на свои пальцы с ненавистью. — Три дня назад ещё держал кружало. Вчера — нет. Сегодня не могу ложку поднести ко рту.
Абу взял его руку. Пульс — семьдесят два. Ровный. Кожа сухая, горячая. Ногти чистые. Никаких признаков проказы или другой известной ему болезни.
— Где болит?
— Нигде.
— Как — нигде?
— Руки не болят. Они просто... не мои. Понимаешь?
Абу понимал. Он видел такое однажды. У старого красильщика в Бухаре. Тот работал с индиго. Через десять лет у него перестали чувствовать пальцы. Потом он ослеп. Потом умер.
Авиценна тогда сказал: «Некоторые яды не убивают тело. Они убивают связь между телом и душой».
Абу спросил:
— Ты работаешь с красками?
Рустам усмехнулся.
— Я гончар, лекарь. Я работаю с глиной.
— А глазурь?
— Глазурь? — старик замер. — Обычная. Покупаю на базаре.
— У кого?
— У всех. У кого дешевле.
Абу помолчал.
— Ты останешься здесь на три дня. Я посмотрю, что можно сделать.
— У меня нет денег платить за три дня.
— Я не просил денег.
Рустам посмотрел на него. Потом на свои руки. Потом снова на Абу.
— Ты похож на моего сына.
— Он тоже лекарь?
— Он тоже ничего не просит взамен. — Старик опустил голову. — Он умер в прошлом году. От лихорадки.
Абу ничего не сказал.
Он подозвал Исмаила:
— Приготовь место в углу. И отвар из коры ивы. Без мёда.
— Без мёда? — удивился Исмаил. — Горько же будет.
— Горькое лечит лучше сладкого. — Абу повернулся к выходу. — Я скоро вернусь.

Глава 3. Синяя дверь и разговор без слов
Абу пошёл к западным воротам. Не к старухе. К дому Фатимы.
Он сам не знал зачем. Просто ноги понесли.
По дороге он чувствовал: жаркие камни сквозь стоптанные сапоги (левого уже почти не было, Страдание добралось до подошвы), запах кизяка, крики торговок, скрип арбы.
Фатима сидела на пороге. Чистила чечевицу.
Увидела его. Не удивилась.
— Хлеб съел?
— Съел.
— Вкусно было?
— Кривой был.
— Я спросила про вкус.
Абу сел рядом с ней. На порог. Пыльный. Тёплый.
— Вкусный, — сказал он. — Немного солёный.
— Я пересолила. В первый раз пекла хлеб в тандыре.
— Почему?
Она не ответила. Перебрала несколько зёрен.
— Ты зачем пришёл? Сказать спасибо? Не надо. Я не ради спасибо пекла.
— Я пришёл не за этим.
— А за чем?
Абу помолчал. Смотрел на её пальцы — длинные, быстрые, отделяли хорошие зёрна от плохих.
— У меня пациент. Гончар. У него руки не работают.
— И ты хочешь, чтобы я помогла?
— Откуда ты...
— Ты пришёл ко мне. Не к старухе с мочой больного. Значит, нужна не медицина. — Фатима подняла голову. — Я знаю всех гончаров в этой части города. Кто?
— Рустам.
Она кивнула.
— Старый. Злой. Жена его боится.
— Ты знаешь его жену?
— Я знаю всех жён. — Фатима отставила миску с чечевицей. — Пойдём.
— Куда?
— К нему в мастерскую. Ты же хочешь посмотреть, где он работает?
Абу встал. Она встала. Они пошли.
По дороге они молчали. Но молчание было странное — не тяжёлое, не пустое. Как будто они уже давно умели не говорить друг с другом.
Абу вспомнил, как однажды Авиценна сказал:
— Самые важные вещи происходят без слов. Болезнь приходит молча. Лекарство начинает работать молча. Любовь — тоже.
Абу тогда подумал: учитель, зачем ты говоришь мне о любви? Я лекарь.
Сейчас он понял: учитель говорил потому что знал — однажды Абу встретит молчание, которое будет громче слов.

Мастерская Рустама была за гончарным рядом, в самом конце, у стены. Дверь — старая, из почерневшего дерева. Запах мокрой глины и дыма.
Фатима вошла первой. Не спросила разрешения.
— Жена Рустама здесь? — крикнула в полутьму.
Из глубины вышла женщина. Маленькая. Седая. Глаза — как две пересушенные маслины.
— Фатима? Ты зачем?
— Лекарь пришёл. Посмотреть, где работает твой муж. Можно?
Женщина посмотрела на Абу. Взгляд — недоверчивый, но усталый.
— Заходи.
Они прошли внутрь.
Гончарный круг стоял в углу. Рядом — стол с инструментами. И куча готовой посуды. Чаши. Кувшины. Плошки.
Абу подошёл ближе. Взял одну чашу. Осмотрел.
Глазурь была зелёная. Слишком яркая. Почти ядовитая на вид.
— Он это сам делает? — спросил Абу.
— Покупает порошок на базаре, — сказала жена. — В прошлом году стал покупать. Дешевле так. Раньше сам из золы делал, но это долго.
Абу поднёс чашу к носу. Ничем не пахло. Это было плохо. Самые опасные яды не пахнут.
— Фатима, посмотри сюда.
Она подошла. Он показал на край чаши, где глазурь пошла трещинами.
— Видишь зелёный цвет?
— Вижу.
— У нормальной глазури такого нет. Здесь медь. Или что-то хуже.
Фатима посмотрела на жену Рустама.
— Ты знала?
Женщина заплакала. Молча. Как плачут, когда уже нет сил даже на звук.
— Знала, — сказала она. — Но что мне было делать? Детей кормить надо.
Абу поставил чашу на место.
— Я вернусь завтра. Скажу, что делать. А пока — не трогайте эти чаши. Ни для еды. Ни для питья. Поняли?
Женщина кивнула.
Они вышли.
На улице Абу остановился. Посмотрел на Фатиму.
— Ты зачем пошла со мной?
— Ты позвал.
— Я не звал.
— Ты пришёл ко мне. Это и есть зов.
Она улыбнулась. Не широко. Одними глазами.
Абу не знал, что ответить. Сказал:
— Спасибо за хлеб.
— Ты уже говорил.
— Я повторяю.
Она пошла домой. Он смотрел ей вслед.
Через десять шагов она обернулась:
— Сапоги новые купи. Твои скоро рассыплются.

Глава 4. Медь и воспоминание
Ночью Абу сидел у окна.
Страдание спало на его сапогах. Левый уже превратился в жёванную тряпку с подошвой. Правый держался, но явно ненадолго.
Абу думал о глазури.
Он вспомнил, как однажды в Хамадане к Авиценне пришёл старый ювелир. Его пальцы покрылись чёрными пятнами. Он не мог работать. Авиценна спросил: «С чем ты работаешь?». Ювелир сказал: «С золотом. И с медью для сплавов».
Авиценна тогда изучил его руки, понюхал, даже лизнул кожу на пальцах (Абу помнил, как учитель сплюнул и сказал: «медь»).
Потом он объяснял ученикам:
— Есть яды, которые убивают сразу. Это страшно, но понятно. Есть яды, которые входят через кожу, через дыхание, через годы. Сначала немеют пальцы. Потом разум мутнеет. Потом человек умирает, и никто не понимает почему. Потому что никто не смотрел на его руки. И на его чаши. И на его работу.
Абу тогда спросил:
— Как это лечить?
— Никак. Медь остаётся в теле. Можно только остановить. Убрать источник. И ждать. Если Бог захочет — пальцы оживут. Если нет — он умрёт слепым.
Абу закрыл глаза.
Рустам не умрёт. Он не даст.
Но для этого нужно, чтобы старик перестал пользоваться ядовитой глазурью.
А на это нужны деньги. Которых у Рустама нет.
Абу ударил кулаком по подоконнику.
Страдание открыло один глаз, посмотрело на него, вздохнуло и закрыло обратно.
Верблюды не понимают человеческих проблем. И правильно делают.

Глава 5. Выбор, который не лечится отваром
Утром Абу пошёл к Рустаму.
Фатима ждала его у ворот. Молча пошла рядом.
— Я не звал тебя, — сказал Абу.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
— Затем, что ты скажешь ему правду. А он не захочет её слышать. С женщиной он будет говорить иначе.
Абу хотел возразить. Не нашёл слов. Потому что она была права.
Рустам сидел на своей циновке. Жена — в углу, как тень, как ещё один предмет мебели. Внуки — двое мальчишек — выглядывали из-за двери.
— Я знаю, от чего у тебя руки, — сказал Абу.
— Говори.
— Глазурь. Зелёная, которую ты покупаешь. В ней медь. И ещё что-то. Может, свинец. Ты отравляешь себя каждый день. Каждую чашу, которую делаешь.
Рустам молчал.
— Ты должен бросить эту глазурь. Вернуться к старой. Из золы и песка.
— Это дорого, — сказал гончар. — И долго. Я не успеваю. Заказов много.
— Заказы подождут.
— Не подождут. У меня внуки. — Рустам кивнул в сторону двери. — И есть хотят.
— Если не бросишь, ты умрёшь.
— Все умрём.
— Через год, Рустам. Руки перестанут слушаться совсем. Потом ослепнешь. Потом...
— Хватит! — старик встал. Руки висели плетьми. Лицо красное. — Ты пришёл сказать, что я умираю? Я знаю. Я чувствую каждое утро. Что ты мне предлагаешь? Смерть от голода вместо смерти от меди? Нет, лекарь. Я буду работать. Пока могу.
Абу молчал. Он знал, что возразить нечего. Потому что Рустам был прав.
Фатима шагнула вперёд.
— А если я найду тебе заказы? — спросила она.
Рустам посмотрел на неё.
— На старую глазурь. Скажу соседям. Скажу на базаре. Что ты делаешь безопасную посуду. Люди заплатят.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю людей. — Фатима не отвела взгляда. — Ты дай мне три дня.
Рустам сел обратно. Помолчал.
— Три дня, — сказал он. — Если ничего не выйдет — я возвращаюсь к зелёной глазури.
— Выйдет, — сказала Фатима.
Она взяла Абу за рукав и вывела из дома.
На улице он выдохнул:
— Ты не можешь обещать то, что не можешь сделать.
— Могу. — Она убрала руку. — Я умею говорить с людьми. Ты — с болезнями. Я — с людьми.
— И что ты им скажешь?
— Правду. Что у старого гончара отравленные руки. И что если они не помогут — он умрёт. А он делал для них чаши двадцать лет. Пора отдавать долги.
Абу смотрел на неё.
Она была совсем не похожа на ту девушку, которая лежала на циновке с горячкой изнутри. Слабая. Беспомощная.
Или он тогда просто не увидел?
Авиценна говорил: «Болезнь обнажает человека. Здоровье — прячет».
Сейчас Фатима была здорова. И он видел её впервые.

Глава 6. Три дня
Фатима ходила по домам.
Абу не ходил с ней. Он лечил своих больных — мальчика, который поранил ногу осколком, старуху с больными суставами (та же, что была в прошлый раз, вернулась — суставы болели снова, потому что она не слушалась и работала в огороде).
Страдание за эти три дня съело: правый сапог (второй, последний), пояс, угол циновки и половину метлы.
Абу не ругался. Он вообще почти не разговаривал. Он ждал.
На четвёртый день Фатима пришла.
Усталая. Платок съехал набок. На щеке — грязь. Но глаза светились.
— Получилось, — сказала она.
— Что?
— Всё. Соседи согласились. Купили старые чаши Рустама — те, что сделаны до болезни. Дали задатки на новые. У него есть деньги на золу и песок. На год вперёд.
Абу молчал.
— Ты что? — спросила Фатима.
— А те, кто уже купил ядовитую посуду?
— Я скажу им. Потихоньку. Скажу, что посуда треснутая. Не надо пугать людей медью. Они испугаются и выбросят чаши. А скажешь правду — придут к тебе. И что ты им скажешь? «Вы отравлены»? А лечить чем?
Абу смотрел на неё. Долго.
— Ты рисковала, — сказал он.
— Я знаю.
— Зачем?
Она не ответила. Вытащила из-за пояса свёрток.
— Это тебе.
— Что?
— Разверни.
Он развернул. Сапоги. Новые. Грубые. Дёшевые. Из толстой кожи, которая ещё не разношена и будет натирать первые дни.
Целые.
— Носи, — сказала Фатима. — Я устала смотреть на твои босые ноги.
Она ушла. Быстро. Как в первый раз.
Абу стоял с сапогами в руках.
Страдание попыталось их понюхать.
— Нет, — сказал Абу. — Эти — мои.
Верблюд посмотрел на него с удивлением. Абу никогда не отказывал ему в еде.
— Умру, но не отдам, — сказал Абу.
Страдание обиженно отошло в угол.

Глава 7. Луна, сапоги и разговор, которого не было
Месяц спустя.
Рустам работал. Руки ещё дрожали по утрам, но к полудню успокаивались. Он делал простые чаши — из золы, песка и глины. Без глазури. Тусклые. Шершавые. Честные.
Он больше не покупал зелёный порошок на базаре.
— Ты спас меня, лекарь, — сказал он Абу. — И девушка твоя.
— Она не моя.
Рустам усмехнулся:
— Конечно, не твоя. Она сама по себе. Таких не берут. Они приходят сами.
Абу не понял, что он имел в виду. И спросить постеснялся.
Вечером того же дня он сидел на крыше дома Фатимы.
Она позвала его посмотреть на луну. Он пришёл. Не потому, что хотел смотреть на луну. Просто пришёл.
Страдание осталось внизу. Жевало чью-то корзину, которую забыл убрать сосед.
Они молчали.
Город внизу шумел — крики, скрип колёс, лай собак. Где-то пели. Где-то ругались. Обычный вечер.
Луна висела над крышами — круглая, жёлтая. Абу подумал: как медная чаша. Потом подумал: не надо сравнивать луну с чашами. Это глупо.
Фатима сидела рядом. Руки на коленях. Пальцы сжимали край платка.
— Ты почему не выходишь замуж? — спросил Абу.
Он не знал, зачем спросил. Слова вылетели сами.
— Не предлагали, — сказала Фатима тихо.
— А если предложат?
— Посмотрю на сапоги.
— Что?
— Если целые — соглашусь.
Она засмеялась. Он нет.
Потому что не понял, шутка это или нет.
Они снова замолчали.
Через некоторое время Фатима положила между ними чашу с инжирами. Тонкими и красивыми пальцами она начала перебирать более спелые и ставить ближе к Абу. Её пальцы были разрисованы красивым орнаментом тушью из хны. В свете высокой луны орнамент, отсвечивая, создавал эффект прозрачной длани. Абу смотрел на её руку заворожённо и хотел поймать летающий орнамент. Но усилием воли не стал делать это.
Он не был готов давать этой нежной и заботливой девушке необоснованные ожидания.
Но он подумал: может, когда-нибудь.
Может, когда сапоги разносятся.
Они сидели так до темноты. Молчали. Смотрели на луну. Ничего не говорили.
И это было лучше любого разговора.

Через много лет, когда Абу уже не было среди мирян, в доме у западных ворот всё ещё хранилась пара грубых сапог.
Их никто не носил.
Их просто ставили у порога. На удачу.
Внучка Фатимы — та, с мелкими косичками, которые не счесть — спрашивала:
— Бабушка, чьи это?
Фатима улыбалась.
И не отвечала.

Конец эпизода.