Сказ о Хлебной реке

Сказ о Хлебной реке

Сидят вадьяки, значит, у самой обочины, пыль дорожную, густую да серую, почём зря глотают. Солнце печёт немилосердно, воздух дрожит. Хорошо ещё, начальство  сподобилось будку справить — ну, как будку, площадку аккуратную под мусорные контейнеры выгородили, всё как в больших городах заведено. Токмо  в той будке не мусор покоится, а люди живые автолавку дожидаются, от зноя да дождя прячутся. Автолавка-то для вадьяков — она ведь как благодать небесная: ждут её, сердешную, до ломоты в глазах, а она всё не катит и не катит. Жара стоит такая, что камни, кажись, плавятся, слепни злющие заживо едят, а в животе — тошно сказать, одно урчание утробное да тоскливое.

Тут вадьинский старец, мудрец исконный, на которого все как на икону порой поглядывают, бороду свою седую, окладистую огладил неспешно, глаза прищурил да и выдал, ровно обухом по голове:
— Чего сидим, рот раззявили, тоску на кулак наматываем? Пойдёмте-ка, православные, на Лейбушу-реку, там наше спасение.

Бабы враз всполошились, руками заплескали, как птицы крыльями:
— Пошто на Лейбушу-то, дедко? Рехнулся ты на старые дрожжи? Там же болотина вековая, хляби непролазные, до неё ведь вёрст двадцать будет, а то и все тридцать по лесному счёту! Ноги там оставим, а толку не добудем!
— А за тем, — дед палец вверх поднял, и голос его окреп, — слыхивал я от людей учёных, книжных, что у Лейбуши имя-то не простое, с секретом. На ихнем языке, заморском али древнем, это значит «Хлебная река». Слышите? Хлебная! Раз так прозвали, значит, там того хлебушка завались, только мешки успевай подставлять да закрома набивать.

— Видано ли дело! — зашумели, заволновались в деревне, мужики шапки поснимали, затылки чешут. — Хлеб в лесу, на болоте растёт? Неужто колосья прямо из воды колосятся?
— Учёным-то оно виднее, они в свои микроскопы да карты всю правду видят, — отрезал старец, не терпя возражений. — Нечего лясы точить! Через час выступаем, пока солнце к закату не склонилось!

Собрались всей деревней, суета поднялась невообразимая. Кто мешок из-под картохи дырявый схватил, кто наволочку последнюю с подушки содрал — под хлебушко-то всё сгодится. У кого в павжне, в закромах потаённых, кусок рыбы сухой, костлявой завалялся — радость, а кто и вовсе у собаки верной сухарь последний отобрал, не со зла, а нужды ради — не помирать же в дороге голодной смертью. Путь-то предстоял не ближний, нехоженый, почитай, между Каргополем и Вадьей самая что ни на есть глушь таёжная, где леший с водяным в прятки играют. Дорог там отродясь не бывало, одни тропы звериные, еле приметные под папоротником. Идут день, идут второй, ноги в мох проваливаются. Детишки малые в голос плачут, пятки в кровь сбили, личики от гнуса распухли. Бабы стонут, подолы за коряги цепляют:
— Ой, дедко, погубишь ты нас, заведёшь в хляби бездонные! Помрём тут, и косточек наших не найдут, без покаяния и креста останемся!
— Терпите, бабоньки! — старец впереди всех шагает, костылём своим суковатым машет, будто знаменем. — Скоро хлебушко будет, видимо-невидимо, на всех хватит! Вона, вспомните, диверсантов тута в сорок втором туда-сюда через Лейбушу гоняли, и ничего, выдюжили люди. Хлеб найдём — и жить там останемся, горя знать не будем!

Вышли к вечеру третьего дня к самому берегу, дух перевели. Глядят — а перед ними болотина рыжая, ржавая, осока острая да кочки коварные. Речка сама узкая, тёмная,  в моховых берегах тонет, едва шевелится.
— Где ж хлеб-то твой, мудрец? Где булки-то на кустах? — мужики обступили плотным кольцом, глаза недобрым огнём горят, кулаки сжимаются.
— Может, вниз по течению он припрятан? — засомневался старец, голос-то присел, задрожал. — Пойдёмте, родимые, ещё малость осталось, за тем поворотом река поширше будет, там и чудо случится.

Идут вниз по течению, продираются сквозь ивняк, а на пути озерца открываются. Маленькие такие, круглые, чистые, как блюдца фарфоровые на скатерти лесной разбросаны.
— Гляди, ламбушка! — кричит парень молодой, на воду указывает. — И вон ещё одна, прямо в русле, как в ловушке, застряла!
— И в старице ламба! — подхватывают другие, голоса по лесу эхом покатились.
Какие-то ламбы поодаль стоят, из них ручейки-жилки в реку текут, другие мохом седым заросли, давнишние, видать, ещё прадедов помнят. Круглые, продолговатые, квадратные — всякие есть, но все махонькие, как слеза. Считают, сбиваются: одна, пятая, десятая... Счёт потеряли.
— Стоп! — крикнул старец и костыль в землю вонзил. — Привал, люди добрые. Хлеба, видать, не выросло, но река нас и так покормит, не даст в обиду.

Детки у костра, что весело затрещал, примостились, греют ладошки, дрова таскают. Бабы по лесу разбрелись, подолы подбирая, — ягоды да грибы собирают, мужики снасти нехитрые достали, рыбу ловят. Старец зорким глазом округу оглядывает. Ухи наварили густой, ароматной, губницы сообразили, чай на травах да с ягодами заварили. Полегчало на душе, горести отступили. Песни запели, старинные, тягучие. Небось местные медведи да лоси тут людей с самого сотворения мира не видывали, уши прижали, слушают.

— Ну всё, будет отдыхать! — крикнул мудрец, когда силы вернулись. — Дальше идём, до конца правду искать.
Сытым-то да отдохнувшим идти куда веселей, ноги сами несут. Идут, насвистывают, ламбушки по пути считают. До самого устья дошли, где река в силу входит, штук пятьдесят этих озерец насчитали. А хлеба — ни крошки, ни корочки, ни запаха. Только мох седой да вода холодная. Сели на берегу, как раз промеж Лейбуши и Волошки, молчат, на воду глядят. Старец голову низко опустил, костыль из рук выронил.
— Выходит, врали учёные-то в книжках своих мудрёных? — тихо, без злобы спросила Марья, поправляя платок. — Не хлебная она, Лейбуша-то наша...

— Какое там «хлебная», — сплюнул дед в сердцах, и в глазах его свет понимания блеснул. — Река-то с ламбушками, вот она какая! Ламбуша она! От слова нашего, лесного — «ламба». И начало своё из ламб берёт, и внизу льёт, течёт да ламбы свои, как чётки, считает. В старину-то их, поди, ещё больше было, пока мох не съел. Ламбуша, Лейбуша — вот и всё имя.

— Да и хрен с ним, — вздохнули мужики, расправляя плечи. — Хлеба не нашли, дак хоть мировоззрение своё расширили, до самой сути докопались. Не хлебом единым, как говорится, сыт человек, а правдой да красотой.

— Да ну их, этих учёных, — в сердцах бросил старец, поднимаясь с земли. — Из норы своей не вылезали, имя выдумали — «хлебная». Откуда тут хлебу взяться, дурачьё? На десятки вёрст ни души человеческой, одна тайга вековая да болота бездонные. Тьфу на них, грамотеев!

С тех пор в деревне про учёных книжников и слышать не хотели — верили только своим глазам да дедовским преданиям. Знают: не в заморских словах сила, а в корне родном, что из самой земли растёт. И кажется порой, что в шуме рек слышится тихий смех предков, довольных тем, что потомки их не разучились видеть истинную красоту и правду за ложными именами.