Сад под снегом

Эжен Брамар разводил растения, которых не существует.
Так говорили о нём в городке Сольмар — без злобы, скорее с тем осторожным уважением, какое простые люди питают к чужому помешательству, если оно тихое, не просит денег взаймы и не стучит по ночам в чужие ставни. У Брамара был сад за каменной оградой. Зимой, когда остальные сады стояли голые и чёрные, как угольные наброски, у него за камнем что-то светилось. Прохожие, задерживаясь у щелей, видели розоватое тепло, будто внутри кто-то держал в горсти закат и не давал ему угаснуть.
Жена Брамара умерла родами. Девочка прожила три дня и ушла следом за матерью, не успев толком открыть глаз. Было это давно — двенадцать лет назад, а может, пятнадцать: в Сольмаре чужие годы считали неточно, особенно если горе в доме не шумело. С тех пор Брамар почти не выходил. Он перестал садиться у окна, перестал отвечать на приглашения, а калитку смазал так тщательно, что она открывалась без единого звука, словно и ей велено было не будить мёртвых.
Сад сделался для него работой, разговором и единственным существом, перед которым не нужно держать лицо.
Он научился делать странное. Брал семя — обыкновенное, бобовое или гороховое, — и держал его не в земле, а в собственной ладони, под рубахой, у самого сердца, по многу дней. Согревал его, как птица греет кладку: не разумом, а кровью. И когда росток наконец проклёвывался, в нём оказывалось что-то от человека, который его выносил.
Эти растения росли быстро и неправильно. Они тянулись не к окну, а к нему, поворачивали листья за его шагами, как собака поворачивает морду. Если Брамар уходил в город на ярмарку, они вяли ещё до полудня. Если возвращался, оживали раньше, чем он успевал снять с плеч корзину.
Однажды к нему заглянул кюре — маленький человек с красными руками и привычкой всё время поправлять воротник, будто тот мешал ему дышать. Он пришёл уговорить Брамара появиться на мессе и, увидев горшки у стены, долго смотрел на них с таким испуганным добродушием, какое бывает у людей, заставших в комнате чужой сон.
— Я даю им не воду, — сказал Брамар. — Воду дают всем.
Кюре смущённо улыбнулся.
— А что же?
— Часть того, что снится мне.
Кюре покивал, осторожно отступил к двери и больше не приходил. Брамар не обиделся. Он давно понял: то, что он делает, нельзя объяснить человеку, если у того в руках никогда не прорастало живое.
По ночам ему снился сад — не тот, что был за оградой, а другой, изначальный, каким сад мог бы быть, если бы однажды из него никого не выгнали. В том сне всё росло сразу: цвело, плодоносило, осыпалось и снова поднималось в цвет, и между этими состояниями не было ни “до”, ни “после”. Проснувшись, Брамар выходил в холод своего настоящего сада и пытался вернуть из ночной памяти хоть один росток. Он думал: если человеку показали совершенство, он не вправе проснуться с пустыми руками.
Долгие годы у него ничего не выходило до конца. Растения получались живые, тёплые, привязчивые, но смертные. К осени они умирали, как все, и каждую осень Брамар хоронил свой сад в компостной яме. Потом вычищал горшки, пересыпал землю, перебирал семена и начинал заново — с упрямством человека, который слишком хорошо знает потерю и потому уже не считает её причиной остановиться.
В ту зиму в Сольмар пришли морозы, каких не помнили даже старики. Реки встали, птицы падали с веток, в колодцах звенела ледяная вода. В саду Брамара, несмотря на всё его сердечное тепло, начало гибнуть всё разом.
Он перенёс горшки в дом, расставил их у очага, не спал ночами. Самые слабые ростки грел в ладонях по очереди — так же, как когда-то, давным-давно, грел крошечное тельце дочери в те три дня, пока оно ещё дышало.
В самую длинную ночь года мороз бил в брёвна так, будто хотел войти не через дверь, а сквозь стены. Брамар сидел у очага, уже не различая, спит он или смотрит в огонь, и под утро ему приснился особенный сон.
Ему снилось, что он держит в ладони не семя, а самого себя — маленького, свёрнутого, едва начатого, ещё не разделённого на того, кем он стал, и того, кем мог бы быть. Рядом стоял сад, но ни одно растение в нём не касалось земли. Все корни висели в воздухе, белые, тонкие, беспомощные, и на каждом корне держалась капля, не падавшая вниз.
Брамар хотел подставить ладонь, но капли не падали.
Тогда кто-то сказал — не вслух, а так, как иногда среди ночи говорит мысль, пришедшая не от тебя:
— Ты слишком долго не давал им упасть.
Брамар во сне рассердился.
— Если упадут, всё кончится.
— Нет, — ответила мысль. — Тогда что-нибудь начнётся.
Он увидел компостную яму, куда каждую осень сносил умершие стебли. Земля там была не землёй, а туго сложенными, несказанными словами. Они не гнили, не становились питанием, только лежали друг на друге, сухие и лёгкие, как бумага. И среди них была крошечная рубашонка без тела.
Брамар проснулся в холодном поту. Очаг почти погас. Горшки у стены стояли неподвижно; ростки в них повернули слепые головки к нему, как всегда, туда, где билось его сердце.
И тогда он сделал то, чего не делал ни разу за все эти годы.
Он не стал спасать сад.
Брамар поднялся, оделся, взял заступ и вышел во двор. В углу сада, под старой грушей, которая давно не плодоносила и которую он не трогал из суеверия, он разгрёб снег и начал копать промёрзшую землю. Заступ звенел, отскакивал, бил в руки. Он копал до рассвета, разбил ладони в кровь и выкопал ямку — маленькую, не глубже ладони.
Он достал из кармана пуговицу от детской рубашонки — единственное, что осталось у него от дочери. Пуговица была гладкая, перламутровая, с двумя дырочками. Он носил её при себе столько лет, что уже почти не чувствовал её веса, только иногда, нащупав в кармане, сжимал пальцами и тут же отпускал, будто обжёгся.
Теперь он положил её в землю.
Потом засыпал ямку, прикрыл снегом и вернулся в дом. Там, не снимая куртки, сел за стол и впервые за много лет заплакал — не тихо, не благородно, а громко, тяжело, по-стариковски некрасиво, давясь и кашляя. Он плакал до полудня, пока сон не свалил его прямо над столом; седая голова легла на сложенные руки.
Когда Брамар проснулся, мороз стоял прежний. Ростки в горшках у стены были мертвы все до единого: поникшие, тонкие, отдавшие за ночь последнее тепло. Он долго смотрел на них и впервые не почувствовал, что должен немедленно кого-то вернуть.
Он вынес горшки во двор не в тот день и не на следующий. Несколько суток они стояли у стены, уже ненужные и потому странно мирные. Потом он отнёс их к компостной яме, высыпал землю и стебли, не пересчитывая, не выбирая самых удачных, не стараясь запомнить форму листа. Земля приняла их.
Весной, когда снег сошёл, под старой грушей пробилось что-то, чего Брамар не сажал и не мог бы вырастить нарочно: в его ночном саду такого не было. Из земли, из того места, где лежала пуговица, поднялся тонкий стебель, и на нём раскрылся один-единственный цветок — белый, простой, без запаха, какой-то самой первой, до-садовой, до-человеческой простоты.
Брамар не стал его трогать. Не понёс показывать кюре, не зарисовал в тетради, где были записаны все его невозможные растения. Он просто приходил к нему каждое утро и сидел рядом на корточках. Теперь он грел руки уже не цветком, а о цветок: от него шло слабое ровное тепло, ничего не требующее взамен.
Старая груша в то лето впервые за двадцать лет зацвела и дала плоды — мелкие, кислые, никуда не годные. Брамар собрал их все до единого и съел сам, медленно, в течение августа. Они сводили рот, были твёрдые у сердцевины и иногда горчили. И всё же ему казалось, что слаще этих груш он в жизни ничего не ел.
Соседи по-прежнему говорили, что Эжен Брамар разводит растения, которых не существует. Но теперь добавляли, что старик переменился: стал выходить за ограду, здороваться, иногда даже шутить — так сухо и поздно, что не сразу поймёшь, шутка это или простое замечание.
А зимний свет из-за его ограды больше не лился.
Сад сделался обыкновенным садом. Зимой он спал, как все сады, и ждал своего срока — как ждёт его всякая живая земля, доверившая себя холоду и не сомневающаяся, что однажды её разбудят.