Пищекомбинат

В каждом времени и на любой территории есть свои аномальные зоны. Понятно, что каждая аномалия аномальна по-своему, и чтобы ее увидеть, надо внимательно присмотреться. Конечно, и нашу территорию такое явление не минуло. У нас аномальной зоной было пространство, которое мы знали как пищекомбинат. Он начинался на краю глубокого оврага и скатывался вниз. При всем этом он был обнесен высоким забором из толстых досок распиленной елки. Они были прибиты внахлест. И, видимо для пущей профобязательности, из них отовсюду торчали гвозди. Еще доски источали липкую смолу. Все это, конечно, затрудняло контакт с забором.

Самой замечательной приметой этой территории было то, что по всему периметру забора непонятно откуда ветром нанесло тысячи бутылочных этикеток, и ассортимент их был от лимонадных наклеек до самых разнообразных винных. Тут был «Рубин», вермут, Портвейн 33, сладкий «Солнцедар», и даже кто-то рассказывал, что находил лейбл рома «Негро». Но больше всего было, конечно же, этикеток питьевого спирта, водки и пива.

***
Все это хозяйство настолько крепко смешалось с грязью, что даже зима тому не вредила. Эти благородные символы весной вытаивали из-под снега. Внизу оврага были ворота со скрипучим шлагбаумом из ржавой толстой трубы и охранник в фуражке бойца ВОХРа с большой брезентовой кобурой на поясе. Он пропускал на территорию газики и студебеккеры с бочками и ящиками и выпускал обратно, уже гружеными. У этой зоны был свой круглосуточный уклад и ритм. Она скрипела, ворочалась вокруг самой себя и выдавала продукты питания, которые беспрерывно потреблялись, и продукты распития, которые беспрерывно распивались. Да еще в заборе было выпилено окно, через которое принимали стеклотару.

Приемщиком был Гоша, человек совершенно неопределяемого возраста, тоже в фуражке бойца ВОХРа. Он был немой, а когда у него спрашивали про язык, то он его с удовольствием показывал. Рядом с ним всегда стояла алюминиевая чашка с медью. Изловчившись, можно было жмень утащить. Но если мальца ловили за руку, то пинков отвешивали будь здоров!

Гоша очень ловко ощупывал горлышки бутылок на предмет сколов, а когда находил, что-то пытался сказать. При этом слюни из его рта летели во все стороны. Гошу все знали: он жил бобылем тут же, в соседнем бараке. Любил собак, водку не пил. Потому, наверное, и считался нелюдимым.

У аномальной зоны не может быть архитектуры, она всегда расплывчата и изменчива. Наверное поэтому одного из барачников — парня-недоросля, не в меру толстого — и прозвали Пищекобинатом. И то, конечно, за глаза, ибо он всегда был злой и драчливый. Парень этот жил в крайнем бараке и в крайней комнате. Так вот, ко всему прочему в этой его комнате стоял телефон, имеющий статус общественного. Поэтому к нему ходили звонить все и в любое время суток, с предварительным стуком в окно. Нужно им было одно и то же: или доктора, или участкового.

Аномальная зона вжилась в людей, а те вжились в нее. При всей своей загадочности и непроницаемости она захватывала новые территории и повторялась в архитектурном стиле. По ее образу и подобию у всегда грязной и разбитой дороги построили пивбар в таком же стиле, как и пищекомбинат — из смоляной доски внахлест. Это тоже была замкнутая система, которая работала сама на себя. Она была двойственной и в то же время единой. Из тамбура было две двери: налево и направо. Конечно, не из политических соображений, а из архитектурных особенностей. Так вот та дверь, что вела влево, приглашала войти в комнату, которая была то ли лавкой, то ли киоском.
 
На застекленной витринке стояли вазочки с конфетами «Пилот» и «Ромашка», узорные стопочки шоколадок «Сказки Пушкина» и пирамидки рыбных консервов из частиковой рыбы в томате. Да еще пирожное — кольцо — всегда повышенной засушенности. Но главный смысл лавки был, конечно, не в этом ассортименте, а в том, что стояло за спиной киоскерши — худой курносой барышни с именем, которому любая позавидует. Она величала себя Матильдой, хотя по правде была Матрена, что значит «почтенная». Но грубые мужланы не могли проникнуть в эти тонкости и кликали ее просто «Мотей», а то и «Мотькой». Так вот, она торговала главнейшим продуктом — алкоголем и куревом. Тут был и спиртик питьевой с синей этикеткой, и водочка «Русская» с двумя медалями, а также «Беломорканал», «Север», «Памир» и «Аврора». Матильда, не имея никаких соцобязательств, работала старательно и даже на разлив, конечно же, конспиративно, и не без выгоды для себя.

Но главный разлив был там, куда открывалась из тамбура дверь вправо. Это было большое помещение совсем другого функционала. И за диспетчерским пультом стояла Анфиса, или просто Фиска, что означает «цветущая». Это была женщина во всех отношениях удивляющая. Во-первых, своей фигурой: она была толстая, как кадушка, но при этом подвижная, как бурундук. Во-вторых, лицо у нее было круглое, но всегда основательно накрашенное, да еще с нарисованной то на правой, то на левой щеке родинкой, которая создавала ей шарм голливудской кинодивы. Особую выразительность ей придавал белый халат, смотревшийся на ней как мини-юбка из-за круглого живота. И халат непременно то спереди, то сзади задирался, предательски выдавая чулки и скрутившиеся резинки-поддержи.

Но главное, что ее делало знаменитой на своей территории — то, что она подмяла под себя все ставки: и продавца, и уборщицы, и все держала в своих руках. Она тряпкой далеко не первой свежести сметала со столов рыбьи кости и обсосанные горбушьи шкуры вперемежку с окурками. Таскала кружки, тут же их мыла под тоненькой струйкой и мгновенно запускала в работу. По своей активной позиции она тянула если не на депутата законодательной власти, то на народного заседателя в суде точно. Вот такая она была Анфиска-Фиска — пивоуправленица.

Гости, которыми она управляла, делились на три группы. Первые — те, кто только начинал входить в вираж, вторые — те, кто пытался выйти, а самые нелюбимые — те, кому не суждено уже было выйти из него никогда. Аномальная зона любовно удерживала народ. Весь питейный ассортимент тут, в этом деревянном замке, был из-за забора пищекомбината. Так вот, если периметр смолистого и гвоздевого забора был очерчен россыпью неувядающих ни в дождь, ни в снег этикеток, то периметр пивбара был объят зловонием, особенно летом.

Зимой эта вонь была ощутима даже глазами, ибо сугробы вокруг пивной были изрыты туннелями мочи в огромных количествах, и у каждой такой дыры был свой оттенок желтизны: от солнечного до ржавого. И когда сходил снег, и земля оттаивала, зловоние отталкивало прохожих и привлекало жирных мух. А если все эти испражнения Фиска пересыпала ядовитой хлоркой, то становилось еще страшнее Учуяв хлорку, в соседних бараках начинали выть собаки, умирали бабочки-капустницы, а желтые головки одуванчиков начинали рыжеть. Но эта контрольно-следовая полоса вокруг пункта общественного питания страждущих не останавливала. Их тут всегда было много. Они тащили на валенках и сапогах все эти испражнения аномальной зоны в свои жилища и семьи, у кого они еще были.

***
Пищекомбинат, тот, что с телефоном, задумал жениться. Его избранница работала там же — на разливе спирта и потому всегда была во хмелю. Наверное от того часть этикеток на бутылки клеила криво. Она была натурой влюбчивой и страстной, да еще и мастерски на общей кухне жарила картошку, а это блюдо Пищекомбинат очень даже уважал, если еще ее и с салом умять.

Как-то поздно вечером она зашла позвонить и принудила себя пощупать. И теперь наш парень-недоросль захотел жениться. Избранница оказалась вдовой, когда-то у ее благоверного печень отказала. И теперь она была намерена устроить свою жизнь, а то, что она старше на 15 лет ей не казалось аномальным. Аномальным было одиночество, а ей хотелось шармана. Слово «шарман» она понимала, как изысканный групповой секс. А Пищекомбинат хотел беспрерывно щупать ее за сиськи, по той причине и решил жениться. В это удивительное время такое желание было серьезной причиной, чтобы объединиться в браке. Но она тайно была влюблена, хотя объектом ее влюбленности была фотография популярного киноартиста.

Перед сном она эту фотографию куда только ни прикладывала, и часто с ней засыпала, но этот шельмец ей ни разу не приснился, а сны она, конечно, видела. А нынче ей приснилось, что она надевает на себя мужские брюки, а это было к замужеству, и реальным претендентом был Пищекомбинат с телефоном.

***
25-летний переросток ремонтировал барачные завалинки и сколачивал гробы из тех же смолистых досок, и опять же внахлест. А в полусгнивших завалинках он находил много интересного: от спрятанных заначек до начатых бутылок водки, да еще ножи и топоры. Он уже имел благодарность от властей за обнаруженный там пистолет ТТ и патроны к нему. Опилки в завалинках быстро протухали, освобождая пространство для крысиных гнезд и всяческих тайников.

Завалинки тоже были частью аномальной зоны, а Пищекомбинат был тут на хозяйстве. Сферой его деятельности был ремонт сортиров, тоже сбитых из досок внахлест. И эти сортиры требовали к себе внимания, когда доски нервно скрипели под ногами, пытаясь провалиться вместе с гостем в зловонную яму с белыми опарышами. Еще в его обязанности входило заделывать перископы, сделанные между «М» и «Ж» с целью получения визуальной информации. Он с этим справлялся, забивая туда чопики. При этом всем сооружение шаталось и хлопало дверями, и, надо сказать, озонировало на особый лад. Вот такой она была — его зона трудоприменения. Ведь любой труд полезен, и любые профессии нужны. Куда же без Гоши, Матильды и Фиски всему пищекомбинату?

Спиртоводочный дракон навис над оврагом и куда дотягивался, там и правил по формуле — от каждого по способности, а каждому — по потребности.

Но ведь еще были тротуары из того же материала, сколоченные по той же технологии. При помощи таких деревянных троп обеспечивалось движение от барака к бараку. Вид таких тротуаров был страшный и одновременно потешный: он где-то тонул, а где-то вздымался горбом, и в целом вилял, извиваясь как удав. По нему ходить было нельзя — только прыгать: в грязи почти не замараешься, а вот ноги сломать можно было запросто. Тротуары постоянно ночами демонтировали и растаскивали доски для собственных нужд. Как-то случилось, что они были общим достоянием, то есть ничейными.

***
Так вот, на то, что никому не принадлежало, наш Пищекомбинат с телефоном подрядился на халтуру. Этим летом он устроился в бригаду, которая намеревалась перестелить тротуар через марь, сиречь торфяное болото, разъединяющее условно старое поселение и условно новое.

Вот эта бригада шабашников обязалась к народному празднику выборов восстановить путь из старого в новое, или обратно — из нового в старое. Навезли гору досок, той самой единственной породы, и начали работать. Кто и когда это сделал — известно не было, только все основательно сгнило, а там, где стояла вода, вообще исчезло. Только торчали из болотной жижи ржавые гвозди огромного размера.
В первый день он для своей избранницы принес два кармана зеленой морошки. Она хрустела на зубах, но имела свой аромат и сладость. А через две недели он принес домой аванс. Он кликнул свою невесту, но не для того, чтобы дать ей денег, а чтобы показать кое-что, найденное им под одной из гнилых досок.
 
Это был котелок, когда-то он был в тряпичном чехле, от которого остались одни воспоминания. На его алюминиевом теле было кем-то нацарапано «почтовый ящик» и внутри при тряске что-то постукивало. Чтобы открыть котелок, пришлось повозиться, и оттуда выпал огрызок карандаша. Он был затертый и очень измусоленный. Еще внутри лежало несколько листков, видимо вырванных из блокнота и сложенных как будто их вот-вот должны засунуть в красивый конверт с дорогими марками. Это было послание из неотделимого от нас прошлого. У невесты это интерес не вызвано, а вот Пищекомбинат взялся за прочтение.

***
Начиналось повествование так. «Перед погрузкой на баржи нам озвучили, что мы должны быть счастливы от того, что согласно приказу №287 Наркомата внутренних дел, мы — бандиты и предатели — вливаемся в ряды героического «Дальстроя». После этого нас запихали на ржавую баржу, но с погрузкой были сложности. Когда всех запихали, суденышко аж раздулось, и было понятно, что оно при движении развалится.

На причале начальники долго ругались и к обеду подогнали еще одну баржу, груженую баком с горючим и двумя монстрами С-60 Сталинец от Челябинского тракторного завода. Всех нас, с 58 статьей, вытащили обратно и перегрузили к тракторам. И таких оказалось 48 человек. На каждую баржу был свой буксир. У нас был совсем малюсенький, но с гордым именем «Орел».

Двинулся наш караван на север. Предатель — ученый-географ — рассказал, что сейчас мы пойдем проливом, потом повернем налево, к Шантарам, а потом тихонечко, бережком, до Нагаевской бухты. Он же и добавил, что сейчас там не совсем хорошие условия для мореплавания, но что это означало на самом деле, мы поняли позже. А пока наш караван поднимался к северным широтам: большой буксир с большой баржей — это были бандиты и лихоимцы, а маленький — с маленькой баржей — это негодяи с той самой, 58 статьей. Тот, кто был у нас сопровождающим груза, как сел на прочный, схваченный железными уголками ящик, так больше и не вставал, занятый тем, что точил здоровенный топор. Рядом с ним притулился палубный матрос, и непонятно на кого матерился сквозь лошадиные желтые зубы. Он матерные слова, казалось, выплевывал.

Вот так и шло время — под матерщину и беспрерывный лязг льдинок по телу баржи. Буксировочный канат был в меру натянут, а море — относительно спокойно. Точно прош-ли пролив, потому что очертания берегов потерялись, и нас накрыло туманом, который сгущался по мере движения на север.

Скоро видимость вообще пропала, и появился скрежет о борт баржи: это уже были льдины. Они о нас терлись, напоминая, что мы забрались в широты, где июнь — совсем еще не лето. Буксир впереди идущих было совсем плохо видно, а в этой белой тишине скрежет был особенно слышен и напоминал какую-то дикарскую музыку.
Как-то вдруг наступила темень, и прямо по курсу буксира обрисовалась стена. Это как раз и было то, о чем говорил предатель-географ. Айсберг течением затолкало в пролив, и наш буксир с грохотом ударился об этот ледяной монолит. Буксировочный канат со звоном натянулся, и баржа начала клевать носом. Буксир утаскивал за собой под воду баржу, и нас предателей, и трактора, и баки с мазутом. И тут главным аргументом оказался наточенный до звона топор. Матрос, выхватив его из руки точильщика, кинулся к скрипящему от натуги канату и ловко его перерубил. Баржа выпрямилась, ее потянуло вправо налетевшим вдруг с запада ветром.

Туман стал редеть. Баржа парусила, и ее медленно потянуло куда-то на восток нашей великой и прекрасной державы, и к ночи запарковало у какой-то длинной мели, по отливу появившейся у берегов неведомой земли. Этой же ночью мы увидели на берегу свет костра, а утром появились гости, которые нам сигнализировали жестами. Наверное, это были рыбаки, а значит этот кусок суши был обитаем.

А к вечеру подошел маленький буксир и выдернул наше суденышко с мели. И потащил нас уже потемну к своим местам обитания, где конечно же мы были гостями нежданными и, как выразился стоящий на палубе литературный гений, а ныне предатель с длинной не запоминающейся еврейской фамилией:

— Нежданный гость хуже татарина. 

Утром нас выгнали на сушу, в строю почему-то оказалось не 48, а 50 человек. Приобщили к нам матроса и экспедитора-точильщика. Двух конвойных куда-то утащили, видно для дачи показаний. Тут тоже были собаки и люди с винтовками. Нас погнали по болоту вдоль речки с грязной водой.

Пеший поход занял, наверное, часа три, и как только появились бугры с какими-то постройками, нас остановили и разрешили разместиться по кочкам из прошлогодней осоки, которые были осыпаны прошлогодней же клюквой.

От нее быстро начало вязать во рту и пучить живот. Воду пили из маленьких луж, она была с торфяным запахом. Холодная и, наверное, опасная. Так прошел день, а потом еще ужасная стылая ночь, в которой некуда было спрятать ни мокрые до колен ноги, ни скрюченные от холода руки. Ситуация была такова, что списки и остальные бумаги остались на головной барже, где нас уже явно считали утопленниками.
И самым надежным и верным способом было, конечно же, нас расстрелять, вывезти назад в море и затопить. Но жизнь распорядилась иначе. Приехавший к обеду гражданский начальник, одетый в габардиновый плащ и шляпу, объяснил, что местные власти согласны нас кормить при условии, что мы будем работать, и уточнил с картинным прононсом в голосе:

— Как будете работать, так вас и будут кормить.

Но, как бы то ни было, это звучало ободряюще. Нас отогнали на сухое и разрешили зажечь два костра для просушки. Откуда-то появился большой примятый с боков чайник и несколько алюминиевых кружек. Мы вскипятили воду и накидали туда перезимовавшей ягоды и брусничных листьев и пили это, пустив кружки по кругу. Потихоньку согрелись и обсушились, за это время пришли два самосвала с досками и трубами.

Нас построили, рассчитали на первый-второй, и одну половину оставили здесь, а вторую погнали куда-то в бугры. Нашей половине поставили задачу построить мост через грязную речку и настил-тротуар по мари. Уже к вечеру приехала телега, которой управлял старик, явно татарин, в потрепанной телогрейке и в зимней шапке. Он с собой привез урядника-распорядителя и, к нашему счастью, хлеб с кашей. Каша была холодная, а хлеб совсем сухой, но мы все это быстро употребили из солдатских котелков. Урядник рассказал о рабочих планах, и с восходом солнца мы должны были накинуться выполнять работу. Упали спать на досках; эта ночь была намного теплее. К утру еще совсем потемну кто-то из местных принес ведро картошки, и мы ее запекали в костре, запивая эту еду тем же клюквенно-брусничным кипятком.

Утро было солнечное, звенели жаворонки, скакали трясогузки, пытаясь клевать обгорелые картофельные шкурки. Урядник в этот раз пришел пешком и рассказал, что вторая наша группа строит забор пищекомбината, и до них где-то километра три. И мы начали строить, то есть делать то, чем никогда не занимались. Этот отряд предателей оказался сплошь гуманитариями.

К обеду опять приехал татарин на рыжей лошадке. В этот раз он привез хлеб и невероятно вкусные рыбьи головы, соль и сахар. И мы опять без споров и претензий поделили все поровну.

Так прошло два месяца; стройку мы закончили, а что будет с нами дальше — непонятно. Властям, конечно, хотелось бы вывезти нас в море и затопить, что было бы логично, но им также хотелось заполучить два трактора ЧТЗ Сталинец. А утопить их вместе с нами или отдавать в «Дальстрой» им очень не хотелось. Где-то там и трактора, и нас уже списали на буйство стихии. Мы оказались мертвыми среди живых. И в этом почтовом ящике мы отправляем весточку. Это письмо без адреса получателю, просто мы напоминаем, что мы тоже — люди!

***
Пищекомбинат закончил читать, спрятал письмо в тот же почтовый ящик и поставил его на этажерку, рядом с черным телефоном. Этот парень был примитивным и безэмоциональным. И ко всему, что его не касалось, был абсолютно равнодушен. Но каждая аномалия всегда по-своему аномальна. А человек, как тротуар на болоте, может стать ничейным, но всегда кто-то рядом будет точить топор во спасение.