Беседа с Моцартом о смерти и завершенности

Мы заметили, что солнце уже клонится к закату, когда приговорили вторую бутылку вина. Он все время шутил, сыпал каким-то анекдотами и при этом вдруг вскакивал, подбегал к бюро и делал какие-то пометки в нотной тетради. Констанца зажгла свечу, хотя, света еще было вполне достаточно. На столе, чуть сбоку, также лежала бумага, наскоро расчерченная пятью линиями и поверх них, словно лоза в Тоскане – свисали гроздья нот. Вольфганг отпил из бокала, засмеялся, и снова убежал к бюро.

Наконец он сел и выдохнул:
- Кажется, получилось, - сообщил он, - но не знаю… Завтра станет понятно. Музыка, она часто, как сон: пока ее видишь, чувствуешь, то кажется, что это что-то стоящее, а очнешься на другой день и понимаешь, что это – полнейшая фигня! Если не сказать больше…

  — Скажи… ты сначала понимаешь музыку, или она просто приходит? – спросил я.

Он засмеялся легко, почти по-детски.
— Если бы я её понимал — я бы её писал медленнее, – ответил он.
— Тогда что же происходит? – мне было и правда очень интересно.
Он взял лист, быстро и провел пальцем по нотам.

— Она уже есть. Я просто не мешаю ей проявляться. Понимаешь?
Мне показалось, что это снова одна из его шуток.

— Но ведь ты же выбираешь что-то? Ну, хотя бы - как записать, я имею в виду: так, а не иначе?

Он лишь покачал головой.
— Нет. В том-то и дело! Если я что -то начинаю выбирать — почти наверняка получится фигня… Если бы не Констанца, я бы выразился куда точнее!
Констанца оторвалась от вышивания и строго посмотрела на мужа. Он снова звонко засмеялся:

- Не любит, когда я ругаюсь! – сообщил он, - А ведь ничего не поделаешь! Такова натура! Я не говорил тебе, что не стань я музыкантом, то непременно пошел бы в матросы?

Я покачал головой. Он замолчал и посмотрел на меня внимательнее или чуть серьёзнее.

— Ты когда-нибудь слышал, как мысль звучит… до слов? – спросил он совершенно серьезно.

— Не знаю, что именно ты имеешь в виду, но… возможно… иногда.
Он оживился:

— Вот! Только у меня это случается не иногда. - Он слегка постучал пальцами по столу — ритм стал очевиден сам собой. – Вот… даже сейчас… Но, то, что сейчас пришло не нравится мне что-то… Обожду, когда появится нечто более стоящее...

— Значит, музыка у тебя не результат творческих мук, так сказать?

—  Да что ты! Какие там муки… Это просто узнавание, – он махнул рукой.
Вольфганг снова повеселел, и я улыбнулся в ответ:

— Тогда почему другие не слышат так же, как ты? – спросил я.
Он вдруг почему-то понизил голос почти до шепота и сказал:
— Потому что они хотят понять… вместо того, чтобы услышать. Ты ведь чувствуешь разницу?

Мягкий свет свечи падал на бумагу. Вольфганг стал разглядывать написанные прежде ноты, но, каким-то невидящим взглядом. Возможно, это просто уже пройденный этап, а в голове у него уже зазвучала следующая мелодия.
— То есть, ты не понимаешь, как это происходит? – стал расспрашивать я, - Ну, скажем, тебе пишется лучше утром или вечером? Когда ты трезв или когда слегка пьян, как нынче?

Он задумался на какую-то секунду, и затем выпалил:
  — Нет, это все не важно. Я просто знаю, что, когда я начинаю пытаться понять и уж тем более что-то сопоставлять и «взвешивать»— я останавливаюсь. И часто очень надолго! Понимаешь меня?

Он вдруг заметно погрустнел:
— Ну хорошо, вот смотри! Я только что начал записывать… - сказал он довольно страстно, - ты сам видел… показалось даже, что может выйти славная вещица… А потом, как раз, когда ты расспрашивал, я вдруг подумал: А почему я в третьем такте влепил диез? И все тотчас и рассыпалось… теперь уж не собрать…

— И что же тогда остаётся? Просто бросить? Тебе не жалко разве? —спросил я.
Он улыбнулся — но уже мягче.

— Что остаётся? Тишина, пожалуй… из которой снова всё начинается. Ох, если бы ты знал, сколько всякого такого потеряно! Но я уж давно перестал об этом думать: как есть – так есть... Давай-ка лучше еще выпьем!
Он разлил вино, и мы, чокнувшись, снова выпили. Констанца принесла нам еще сыру и ветчины.

- И ты не боишься этой тишины? – спросил я, - Ведь может и страх возникнуть, что она слишком затянулась… Ты понимаешь, о чем я?
Он кивнул и тихо ответил:
— Я живу в этой тишине. А что до страха… Когда-то, в юности, что-то такое было. Теперь же – нет, пожалуй. Теперь мне почти все равно.

И вдруг — он снова ожил, как будто ничего серьёзного в нашем разговоре и не было. И произнёс с улыбкой:
— Хочешь, я сыграю тебе то, что ты сейчас думаешь?

Он не стал ждать моего ответа, и просто отправился к клавесину.
Подойдя и тронув клавиши, он задумался, словно бы выбирая, что именно сыграть. Его пальцы на мгновение зависли в воздухе, и вдруг — первый аккорд. Сначала это было нечто, похожее на «распевку» перед серьезным выходом: лёгкая, прозрачная мелодия, как будто он снова шутит.

Мне очень понравилось, и я улыбнулся. Но затем — что-то стало меняться. Внутри этой лёгкости появилась почти незаметная тень. Как будто одна нота вдруг стала чуть темнее, чем должна быть. Потом ещё одна. Меня это почему-то насторожило и я, словно боясь его перебить, довольно тихо попросил:
— Подожди…

Но он не остановился, похоже, он вообще не обратил на меня внимание.  Тем временем, музыка делалась как бы плотнее, и глубже. И вдруг, мне показалось, что я стал что-то узнавать. Не всю тему. Не прямо. Но лишь какие-то фрагменты, быть может даже – отдельные ноты, небольшие переходы. Интонации. Те самые… из Requiem. Я с удивлением посмотрел на него.

— Ты… что же, уже работал над этим раньше?
Он снова не ответил. Музыка лилась дальше — но теперь я ее уже слушал как-то иначе. Не как слушатель. Как свидетель.
— Это же… не просто музыка. – только и смог сказать я
Он резко остановился, и наступила тишина. Затем он повернулся, но не сразу,  и тихо сказал:
— Конечно.

Я промолчал. Вольфганг медленно подошел к столу.
— Ты ведь тоже не просто думаешь. Верно?
Я промолчал, и через некоторое время спросил:
— Что это было?

Он чуть улыбнулся, но без прежней лёгкости.
— Вероятно, ты услышал то, что ещё не произошло.

У меня по спине пробежал холод.
— Но как это возможно?

Вольфганг пожал плечами.
— Не знаю… Вероятно, в музыке нет времени. Только порядок.
Я почему-то на секунду вспомнил Пифагора, и эту его фразу: «Число не имеет природы, но все при этом происходит сообразно с числом…»

— Значит… ты не сочиняешь?

Он покачал головой:
— Увы… Я… скорее, вспоминаю.

Я понимал, что такое спрашивать нельзя, но все-таки оно как-то само вырвалось:
— Даже Реквием?

Вольфганг долго смотрел на меня, будто пытался разглядеть то, чего раньше не заметил:
— Особенно его.

Тогда я уже отбросил деликатность и спросил напрямую:
— Но ведь это же про смерть!

Странно, но он вдруг словно бы вынырнул из какой-то пучины и снова стал почти таким же — лёгким и веселым. Почти.

— Про смерть? Наверное… Но я бы сказал, что это - про завершённость.

— А в чем разница?

— Как в чем? Ты же её услышал! – тихо ответил он.

Свеча дрожала на столе. Музыка больше не звучала. Но она как будто витала в комнате, где-то, между нами.