Ивен

На третий день дождей в Велине вода поднялась до нижних ступеней суда и город, и без того похожий на тяжелую лодку, сделался правдоподобен. В канцелярии над столами горели лампы с зелеными абажурами; свет от них падал ровно, будто не освещал людей, а проверял их наличие.
Антон Радан, служащий записи гражданских состояний, любил эту беспощадную ровность. Она избавляла от лишних предположений. Родился — строка. Умер — строка. Сочетался браком — две подписи, иногда дрожащие, иногда наглые. Человеческая судьба, доведенная до чернил, приобретала приличие. Так он думал в прежние годы, пока у него самого не умерла дочь, прожившая столько, сколько требуется, чтобы остывший чай перестал пахнуть мятой.
С тех пор Антон стал точнее. Он исправлял чужие даты, вычеркивал поспешные уменьшительные имена, возвращал людям их полное звучание.
В тот день к нему привели женщину. Ее звали Саломея Яр. Она была суха лицом, с темными волосами, прилипшими к вискам, и держала на руках сверток, слишком легкий для младенца. За ней стояли старуха, вероятно родственница, и городской врач Берн.
— Записать рождение, — сказала Саломея.
Антон поднял перо.
— Имя?
— Ивен.
Врач кашлянул.
— Ребенок умер до внесения записи. Срок жизни — менее минуты. Дыхание не установлено.
Саломея даже не посмотрела на него.
— Он вдохнул, — сказала она. — И сказал свое имя.
Один из младших служащих уронил сургучную палочку; красный цилиндрик покатился под стол и остановился у сапога Антона.
— Младенцы не говорят, — ответил Антон. — Во всяком случае, не в таком порядке.
— В каком порядке они должны говорить?
Вопрос был глупый, и именно поэтому Антон не нашел на него быстрого ответа. Он отметил, что у женщины нет слез. Люди без слез часто держались крепче, чем могли.
— Нужны данные, — сказал он. — Время рождения, место, фамилия отца.
— Отца нет.
— Так не бывает.
— Бывает чаще, чем вам удобно писать.
Берн отвел глаза к окну. На площади, возле конной статуи, вода кружила вокруг копыт бронзового всадника. Антон подумал: если я сейчас уступлю ей, в городе заведется дурная привычка приписывать умершим то, чего не было. Завтра старики станут приносить сны, солдаты — предсмертные песни, матери — невнятный воздух у губ. Но другая мысль, менее служебная, теснила первую: а если слово, сказанное в начале, не обязано быть слышным?
Он рассердился на себя за это. Внутри у него поднялось раздражение, почти жгучее: опять ты хочешь подменить порядок жалостью; опять мертвая девочка, которой ты так и не дал имени дома, идет за тобой по мокрой улице. Нет. Работа существует для того, чтобы живые не торговали с погибшими.
— Я запишу рождение и смерть, — сказал он. — Но в графе имени будет прочерк до удостоверения.
Саломея улыбнулась так едва, что улыбка была похожа не на выражение лица, а на отказ спорить.
— Прочерк — тоже имя, — сказала она. — Только ваше.
Она положила сверток на край стола. В эту минуту лампы мигнули. С улицы донесся удар: где-то сорвало ставню. Три узких луча прорвались сквозь верхние стекла, отраженные, должно быть, от воды на площади, и упали на стол: один — на перо, другой — на сверток, третий — на руку Саломеи. Антон увидел, что ее пальцы в мелких порезах.
— Госпожа Яр, не надо, — сказал врач.
— Я ничего не делаю.
Антон вдруг вспомнил, как Лидия в ночь смерти дочери лежала лицом к стене и просила его не ходить за священником. «Он спросит имя, — говорила она. — А я не вынесу твоей паузы». Они тогда так и не назвали ребенка. Смерть без имени казалась Антону менее личной; теперь, спустя годы, он понимал, что это была трусость, одетая в аккуратный сюртук.
— Ивен, — повторила Саломея. — Не Иван, не Иво. Ивен. Он сам так вышел из воды во мне. Я только услышала.
— Вы слышали то, что хотели, — сказал Берн.
Она повернулась к врачу.
— А вы, доктор, всю жизнь слышите только то, что можно подтвердить. Это тоже желание, просто более уважаемое.
Антон положил перо на подставку. Ему хотелось, чтобы все ушли, чтобы дождь прекратился, чтобы город вернулся к своим жалобам о налогах, мостовой и подмоченном зерне. Но Саломея стояла перед ним, и ее невозможное требование было неприятно не своей странностью, а тем, что в нем угадывалась форма истины, для которой у канцелярии не было ячейки.
— Почему вы пришли именно сюда? — спросил он. — Его можно похоронить без имени.
— Нельзя.
— Закон позволяет.
— Закон позволяет многое, когда человек уже мал.
Он хмыкнул, помимо воли. Эта женщина говорила резко, но без театра.
— Вы верите, что слово бывает раньше тела? — спросил Антон.
— Нет. Я думаю, тело и слово иногда приходят одновременно. Просто тело уходит быстрее.
Эта фраза коснулась его с неожиданной бесцеремонностью. Он увидел перед собой не Саломею, а Лидию у окна, через год после похорон: она завязывала на шторе ленту, и руки ее дрожали не от слабости, а от усилия не разбить чашку, которую держала внутри себя. Антон тогда сказал: «Надо жить дальше». Лидия посмотрела на него с тихой яростью и ответила: «Ты говоришь дальше, потому что не знаешь, где мы остановились».
— У меня нет основания, — произнес Антон.
— Есть я.
— Для записи этого мало.
— Для жизни тоже мало. Но ею довольствуются.
Берн тяжело сел на стул. Старуха у двери вдруг заплакала. Антон взял заключение врача, прочел аккуратный почерк, даты, подпись, печать. Все было правильно. Правильность документа имела чистый холод, и от него можно было заболеть.
Он открыл толстый журнал. В графе «имя» он держал перо над бумагой и почувствовал странный стыд: не перед законом, не перед женщиной, даже не перед умершим ребенком, а перед тем ранним, еще не разделенным состоянием мира, где свет, кровь и речь не успели разойтись по разным ведомствам. Слово «Ивен» показалось ему коротким мостом, переброшенным над местом, где никакой мост не должен был держаться.
— Я внесу имя со слов матери, — сказал он наконец. — С пометкой.
— Пометки принадлежат вам, — сказала Саломея. — Имя — ему.
Он написал: «Ивен Яр». Буквы вышли неровными; первая дрогнула, будто сопротивлялась перу. В графе смерти он указал тот же день, с разницей в одну минуту, хотя врач хотел возразить и уже раскрыл рот. Антон посмотрел на него так, что Берн закрыл рот снова.
Саломея взяла сверток. Теперь он казался Антону чуть тяжелее. Не настолько, чтобы это заметил кто-то другой; просто рука женщины опустилась.
— Благодарить не буду, — сказала она.
— И не надо.
— Вы сделали не для меня.
— Вероятно.
Она ушла вместе со старухой. Врач задержался.
— Вы пожалеете, — сказал Берн не зло. — Город любит примеры.
— Пусть любит. Ему редко отвечают взаимностью.
Дома Лидия встретила его у печи. Она редко спрашивала о службе; привычка к сдержанности у них давно стала общим языком. Она поставила перед ним суп с курицей и лавровым листом. Они ели молча. После ужина Антон достал из кармана промокшую перчатку, из нее выпала сургучная крошка — та самая, укатившаяся под стол утром. Она была красной, неправильной формы, похожей на крошечное сердце, которое передумало быть символом.
— Сегодня женщина принесла мертвого сына, — сказал он.
Лидия не подняла глаз.
— Зачем ты говоришь мне это?
— Она утверждала, что он назвал себя.
Лидия положила ложку. За стеной соседский мальчик учил гаммы на скрипке; каждая нота взбиралась на следующую с упрямством насекомого.
— И ты поверил?
— Я внес имя.
Лидия посмотрела на него внимательно, почти испуганно.
— Как его звали? — спросила она.
Антон ответил. Имя прозвучало в их кухне. Скрипка за стеной внезапно взяла чистую ноту, хотя мальчик тотчас испортил ее следующей. Лидия встала, подошла к сундуку, где лежали детские вещи, не отданные никому и не вынутые ни разу за годы. Она достала маленькую рубашку, желтоватую от времени, и положила на стол между ними.
— Нашу, — сказала она, — я хотела назвать Алина.
Он закрыл глаза.
— Почему ты не сказала?
— Потому что ты бы согласился. А мне нужно было, чтобы ты сам захотел.
Это было несправедливо и справедливо сразу; в браке такие вещи часто неразделимы. Антон протянул руку к рубашке, но не коснулся. Ему показалось, что ткань еще сохраняет тепло, которого почти не было. Он сидел так долго, пока Лидия не сказала:
— Запиши.
— Куда?
— Где у тебя записывают тех, кто был.
Он хотел возразить: задним числом нельзя, форма не позволит, нет свидетельства. Но эти слова, верные в канцелярии, дома казались бедными, как медные монеты в глазах царя. Наутро он пришел раньше всех, отпер шкаф с журналами прежних лет, нашел страницу, где когда-то стояли дата, пол, смерть и прочерк. За окном разливалось бледное утро; вода начала спадать, оставляя на камнях грязные разводы.
Антон вписал: «Алина Радан». Почерк получился ровный. Он не почувствовал облегчения. Скорее — прибавление тяжести, как если бы ему вернули долг вместе с процентами. Но эта тяжесть была законной.
В коридоре уже слышались шаги первых просителей. Антон поправил манжеты, подвинул чернильницу на прежнее место и открыл дверь. На пороге стояла Саломея Яр, без свертка, в темном платье, с усталым лицом.
— Я пришла за выпиской, — сказала она.
— Разумеется.
Пока он писал, она смотрела в окно. Дождь прекратился. От воды на площади в комнату снова легли три узкие полосы света, теперь слабые, утренние. Одна коснулась ее рукава, другая — края журнала, третья исчезла на полу под столом, где вчера лежала красная сургучная палочка.
— Вы сегодня другой, — сказала Саломея.
— Нет.
— Тогда город другой.
— Город тот же. Просто вода ушла с его лица.
Она приняла бумагу, прочла имя и дату. Губы ее дрогнули, но она удержала их. Антон подумал, что некоторые люди благодарят не словами, а тем, что не заставляют другого чувствовать себя благодетелем.
— У вас есть дети? — спросила она.
Он хотел ответить привычным «нет», но задержался на первом звуке.
— Дочь, — сказал он. — Умерла.
— Как ее звали?
Антон впервые произнес имя дочери перед чужим человеком. Саломея повторила его одними губами. Потом повернулась и ушла, оставив на столе маленький мокрый след от рукава.
В тот день Антон сделал много записей. Вечером, перед закрытием, он погасил лампы, взял шляпу и вышел к реке.
Антон остановился у парапета. Ему подумалось, что мир, вероятно, начался не с приказа и не со взрыва, а с попытки кого-то назвать то, что уже уходило из рук. Назвать не для удержания — удержать нельзя, это известно даже детям, — а чтобы уходящее не было изгнано еще и из речи.
Он усмехнулся собственной торжественности, словно поймал себя на служебном злоупотреблении небом. Потом пошел домой, где Лидия ждала его с ужином, и впервые за много лет нес ей не объяснение, а одно короткое имя, которое уже было произнесено и потому требовало места за столом.