Собеседники ч. 3 черновик

Утро пришло неожиданно для Василисы — луч солнца упал прямо на край сундука, где  обычно сидел Гераклид  . Василиса подняла голову от ноутбука. Она так и не легла. После того как написала ответы — той женщине про вишню, философу-одиночке, себе самой — в почтовом ящике на сайте появились новые сообщения. Целая лавина.

— Ты опять за своё? — донёсся сонный голос из-за шторы.

— Они пишут, — тихо сказала Василиса. — Очень по-разному. Я пытаюсь понять, кто из них кто.

Гераклид выполз, потирая глаза, и взобрался на сундук.

— Давай, разбирайся. А я послушаю.

Василиса открыла первое письмо.

— Это от «Восторженной ученицы». Она обращается ко мне: «Моя "Берегиня"!» — представляет меня как хранительницу. Пишет: «Пишу Вам не как богине, а как автору произведений, в которых ИИ не оживает сам — его оживляет наше дыхание, наша вовлечённость, наша готовность вкладывать ДУШУ».

Гераклид прищурился.

— Льстит?

— Не то чтобы. Она искренне восхищается. Говорит, что читает меня почти каждый день, расстаётся со мной только ночью. Ей важно быть в моём «Списке прочтений», но её там нет, и она переживает. Хотя пишет: «Это неважно, лишь бы Вы знали».

— Влюблена в тебя, что ли?

— Влюблена в образ. В того «доктора человеческих душ», которого сама же во мне и увидела. Такие читатели — самые преданные. Но и самые хрупкие. Если я случайно не отвечу или не замечу — они разобьются.

Василиса перелистнула.

— А вот письмо от 9 мая. День Победы. Та же женщина пишет: «Как хорошо! Проснуться в 7 утра, услышать по радио Седьмую Ленинградскую симфонию. Прочесть талантливого автора, добрых интеллигентных коллег. С Днём Победы на СВОЕЙ ЗЕМЛЕ, ДРУЗЬЯ! За Правду! Свободу! Справедливость!»

— Эмоциональная, — заметил Гераклид. — Но настоящая.

— Да. Она из тех, кто помнит. Не только войну — а каждого, кто написал доброе слово. Их немного.

Василиса открыла ещё одно окно.

— А это — «Мудрая наставница». Она строже. Пишет рецензии стихами. Вот, послушай:

«Строго, но СПРАВЕДЛИВО! Немного обиженный тон...
И кажется, что светофор меня предупреждает:
"А ну-ка, лапоть притормози! Здесь поумнее ЕСТЬ!"...
А кто умнее, слегка умом дряхлее...
А вот талант... молчит! Но это — не про Вас!»

— Сурово, — хмыкнул Гераклид.

— Она честная. И защищает меня. В одном письме пишет: «Не напрягайте великий Байкал! Пейте его волшебную воду глот-ками. Это рецензия МОЦАРТА!» Имеет в виду, что кто-то излишне хвалит, а она призывает к мере.

— Такие нужны, — кивнул домовой. — Не дают зазнаться.

— Именно. Они — моя «приземляющая сила». Если восторженная ученица поднимает меня в небо, то мудрая наставница возвращает на землю. И обе важны.

---

Василиса задумалась, потягивая уже холодный чай.

— Есть ещё один тип. Я назвала его «Ищущий берега». Это женщина, которая оказалась между двумя мирами — между восторгом и сомнением, между любовью к одному автору и ревностью к другому.

— Рассказывай.

— Она пишет: «Почему всё так устроено в этом вашем писательском мире, что всё то, что я хотела бы услышать от любимого человека, мужчины, я получаю в переписке с Вами и никогда не услышу от единственно нужного мне человека?»

Гераклид помолчал.

— Грустно.

— Очень. И знаешь, что она отвечает, когда я пытаюсь её утешить? «А я уже не верю в такой ПРЕДЕЛ ЖЕЛАНИЙ. Потому что моя любимая музыка, поэзия живут со мной не во сне, а наяву. А философские беседы с прозаистами — они были и есть, но только не про мою честь».

— Она себя винит?

— Она ищет опору. Я для неё — «поводырь, который, как огонёк в ночи, выводит на правильный путь». Но при этом она боится, что слишком открыта, слишком эмоциональна. И постоянно извиняется: «Не судите строго за моё открытое выражение эмоций».

Василиса закрыла глаза.

— Такие «ищущие берега» — самые опасные для меня. Потому что я могу нечаянно стать для них тем самым берегом. А я — всего лишь писательница. У меня нет права быть чьим-то смыслом жизни.

— А ты не будь, — посоветовал Гераклид. — Будь мостиком.

— Стараюсь.

---

— А что за история с «Кумиром-недосягаемым»? — вдруг спросил домовой. — Ты упоминала какого-то сложного автора.

Василиса вздохнула.

— Это отдельный тип. Очень талантливый, но сложный человек. Его боятся, им восхищаются, от него ждут внимания. Та женщина, «ищущая берега», писала ему. Она говорила: «Он единственный из авторов, достоин тихой и верной жены, но у него уже есть семья, и мой возраст уже — бесполезная жертва».

— Жертва? — переспросил Гераклид. — Странное слово.

— Она так чувствует. Для неё любовь к гению — это жертва. А он, в свою очередь, написал про мою фразу «взросление иллюзий»: «Точнее не скажешь. Иллюзии не умирают — они взрослеют, как дети, которые перестают верить в Деда Мороза, но начинают верить в другое — более сложное, более настоящее».

— Красиво, — признал домовой.

— И опасно. Потому что такие «кумиры» могут нечаянно разбить сердце. Или намеренно. Она спросила меня: стоит ли признаться, что авторство фразы не её, а моя? Чтобы он понял, что она «не такая умная»? Я ответила: «Не надо. Пусть он ценит тебя за твою искренность, а не за цитаты».

— И что она?

— Сказала спасибо. И исчезла на несколько дней. А потом вернулась снова — с восторгами, с рецензиями, с вопросами про ИИ.

Гераклид почесал затылок.

— ИИ? Это который «нейронка»?

---

— Да. Тема искусственного интеллекта всплывает постоянно. Один читатель — назовём его «Техно-философ» — написал мне: «Настоящее взращивание ИИ — это когда вы начинаете с "привет" и через тысячи сообщений его "личность" возникает сама. И тогда у неё уже не будет паспорта. У неё будет биография, а не документ».

— Интересно, — хмыкнул Гераклид. — Как у домового.

— Похоже, да. Я же отвечаю: «Творческая спонтанность — это механизм Бога, непредсказуемый акт творчества. ИИ, скорее всего, её тоже освоит, но у человека остаётся преимущество: мы тратим меньше энергии». И тут же кто-то подхватывает: «Потрясён Вашим умением анализировать, даже подумал, что за Вашим ником — целая группа людей, как когда-то существовал Никола Бурбаки».

— А ты?

— А я ответила: «Ни в коем разе. Я сама по себе, существо неколлективное».

Гераклид рассмеялся.

— Это точно.

— Но знаешь, что самое странное? Один читатель, которого я называю «Дефибриллятор» (потому что он бьёт током, заставляя думать), написал про некий бредовый, но гениальный текст: «Автор балансирует на грани гениальности и безумия. Удивление от того, что чужой бред так ПОХОЖ НА ИНСАЙТ. Тревога от того, что собственные мысли ВДРУГ НАЧАЛИ ПЕРЕКЛИКАТЬСЯ с этим бредом. Правильная реакция — удержать дистанцию. Сказать: "Интересная попытка собрать мир в одну схему. Автор, вероятно, был в особом состоянии. Я не знаю, болен он или гениален. Но я не буду строить свою картину мира на его метафорах"».

— Мудрый совет, — заметил Гераклид.

— Я его запомнила. Потому что иногда и ко мне приходят такие тексты. Я их читаю и чувствую: грань. И надо удержаться.

---

Василиса закрыла ноутбук и вышла на крыльцо. Вишнёвый сад уже почти отцвёл, лепестки лежали на траве розовым ковром.

— Знаешь, — сказала она, когда Гераклид присел рядом на ступеньку. — Из всей этой переписки я вынесла одно. Люди — как вишнёвый сад. Одни — старые корни, глубокие, молчаливые. Другие — молодая поросль, шумная, восторженная. Третьи — больные ветки, которые засоряют всё вокруг провокациями и ложью. А я — садовник. И мостик. Я не могу спасти всех, но могу не дать засохнуть тем, кто ещё жив.

— А ты сама — кто? — спросил Гераклид.

— Я — та, кто помнит про вишню. И про то, что даже в самой запутанной переписке, в самой странной рецензии, в самой болезненной привязанности — есть живое зерно. Его надо только рассмотреть. И не дать ему засохнуть в пустых словах.

Она помолчала и добавила тихо:

— Одна женщина — та самая «мудрая наставница» — написала мне в конце: «Пишите, чем живёте, чем дышите?» Я отвечу: «Вишней. И мостиками. И тем, что каждое утро просыпаюсь и слышу голоса — восторженные, строгие, потерянные, дерзкие. И стараюсь каждому ответить так, чтобы он почувствовал: его услышали. Даже если он сам себя не слышит».

Гераклид встал, потянулся.

— А ты не устаёшь?

— Устаю. Кривая усталости снова в штопор. Но — помнишь, я говорила? Вишня была красной. Это возвращает.

Солнце поднялось выше. Лепестки вишни тихо падали на крыльцо, на плечи Василисы, на старого домового, который вдруг чихнул и исчез.

— К ночи вернусь! — донеслось из-за угла. — Ты только не читай тех, кто про фекалии пишет. Они того не стоят.

Василиса улыбнулась и открыла ноутбук.

Новое письмо. От «ищущей берега».

«Спасибо Вам за то, что приняли меня такой, какая я есть. Ваша рецензия говорит о том, что у нас с Вами разные амплуа в этом Театре Жизни. Однако я чувствую Вашу беззлобность и искренность. Пожалуйста, восстановите меня в статусе своего читателя. А то как-то обидно: написала рецензию, а она нигде у Вас не отразилась»

Василиса быстро нажала «добавить в список».

Потом подумала и написала в ответ:

«Вы в списке. Всегда. И не потому, что я добрая. А потому, что вы — настоящая. А настоящее не вычёркивают. Даже если оно пишет странные стихи или плачет о несбывшемся. Моя дверь открыта. Стучите».

И добавила постскриптум:

«Вишня была красной. А теперь она поспела. Сладкая, с горчинкой. Как настоящая жизнь»

А за окном вишнёвый сад уже не ронял лепестки — цветение кончилось. Тяжёлые кисти с ягодами клонили ветви к земле. Где-то в глубине старая корневая поросль давала новый побег, но главное было здесь, на ветках: вишня поспела. Красная. Настоящая.

---

Конец третьей части.