В Питере служить

Когда в феврале 1981 года мне объявили приказ о переводе к новому месту службы, радость моя велика была. Нет, на прежнем месте меня все устраивало -  хороший коллектив, нормальные условия, важные и ответственные задачи по переучиванию летного и летно-технического состава ВВС Сирии и Ирака на самолет Ил-76 и многое другое. Но новым местом был Ленинград – мечта многих!

Попасть служить в Питер означало гораздо больше, чем выиграть главный приз в спортлото, хотя шансы были примерно одинаковы, тем более для младших офицеров. На мое счастье, где-то наверху было принято решение создать при специальном факультете Военной артиллерийской академии бюро переводов и срочно его укомплектовать в связи с уже подписанными межправительственными соглашениями. Срочно в армии означает вчера и в Главном управлении кадров (ГУК) МО СССР стали шарить по сусекам.

Срочно изыскать военных переводчиков арабского, английского, французского и испанского языков оказалось делом непростым. Таких спецов было в принципе не так уж много (и уж точно гораздо меньше, чем генералов), а главное – все они уже выполняли задачи. Кто за границей, в разных Йеменах, Сириях, Бурунди, Ливиях и проч., кто в учебных центрах на территории необъятной Родины. Короче, свободных не было.

Я в то время проходил службу в 610-м центре боевого применения и переучивания ВТА ВВС в Иваново (аэродром «Северный»), был на хорошем счету и командование не хотело меня отпускать. Но в армии, как известно, решения принимает вышестоящий начальник – в данном случае ГУК. Там имели данные по всем действующим военным переводчикам и решили, что я – единственная в Иваново подходящая кандидатура: несколько офицеров только были назначены в Центр после загранкомандировки, несколько уже прошли выездные комиссии и готовились к убытию. И главное – я был самым младшим по званию и должности, что автоматически лишало меня многих прав. Так родилась директива.

Прибыв в Питер со всем своим скарбом (единственный чемодан с разной военной формой одежды и гражданскими гимнастерками), я оставил кофр в камере хранения на Московском вокзале и отправился представляться по указанному в предписании адресу на ул. Комсомола, рядом с Финляндским вокзалом. Начальник отдела кадров принял меня вежливо, я бы даже сказал – учтиво, хотя он был полковник а я – старший лейтенант, да еще в авиационной форме. Я восхитился – вот что значит Питер, вот она – культурная столица! Опасения, что меня тут же пошлют перешивать погоны, петлицы и канты не оправдались. Тут надо пояснить, что на предыдущее место службы я прибыл в общевойсковой форме сразу после выпуска и командир авиабазы генерал-майор авиации А. А. Петров дал мне час на то, чтобы «привести себя в порядок, а то ходит тут, как павлин». То есть сменить выданную мне новую парадную офицерскую форму (общевойсковую, то есть пехотную) на принятую в ВВС.

Тут зашел другой полковник, они с хозяином кабинета радостно друг друга приветствовали и вошедший вопросительно взглянул на меня. Я понял, что аудиенция закончена и спросил:
- товарищ полковник, а жить я где буду?
В ответ я услышал длинную тираду, причем говорили по очереди оба товарища полковника:
- Вы еще дня здесь не прослужили, а уже жилье ему подавай! У нас здесь профессора, доктора наук годами в очереди стоят, а вы кто? Не с того вы службу начинаете, товарищ старший лейтенант! Идите на специальный факультет, там вас проинструктируют! Где жить? Да где хотите – город большой!

Ошарашенный, я шел по внутренней территории в поисках спецфака и меня одолевали нехорошие мысли. Конечно, я был молодым офицером, но к этому времени уже прошел через десяток командировок по разным гарнизонам. Везде и всегда мне сразу объясняли, где я буду жить. Условия могли разниться кардинально, но ночлег был гарантирован, а тут меня просто послали. Впрочем, начальник спецфака генерал-майор артиллерии Середа принял меня без проволочек, внимательно выслушал доклад и отнесся с пониманием. Сделав пару звонков в родственное учебное заведение - 2-е Центральные артиллерийские курсы, или попросту ЦАОК. Всего-то одна остановка на трамвае через Литейный мост.

Тамошний дежурный долго недоуменно обнюхивал мое предписание и уже в пятый раз пытался обяснить мне, что Академия – на другом берегу, и здесь другое заведение. Время перевалило за 20 и я, утомленный дорогой и предыдущими приключениями, заявил майору – я успею на вечерний поезд в Москву, а завтра пусть в ГУКе решают, куда мне сунуть свой чемодан, а я в очереди не стоял и сюда не просился. Мне приказали – я приехал.

Майор с повязкой дежурного посчитал мою речь убедительной, вызвал помощника (им оказался тоже майор, но вменяемый) и куда-то позвонил по аппарату, напоминающему полевой. Настолько древнему, что я удивился. Я бы даже не удивился, если бы он потребовал – барышня! Через десять минут помдеж подвел меня через длинный коридор к помещению, на котором значилось «общежитие». Номер не помню, но это было трехзначное число. Зайдя, я обнаружил внутри человек двадцать в разной степени готовности приступить к исполнению воинского долга. Но все были явно офицерами – об этом свидетельствовало наличие предметов военной формы одежды, причем необязательно это были погоны -  даже трусы в ВС СССР были особенными: одноцветными и ситцевыми, купить которые просто так было нельзя. Я уж не говорю про манеру носить и соответствующую осанку.  Короче, я оказался среди своих.

Я обернулся, дабы поблагодарить за приют, но майор уже испарился. Те из населяющих помещение, кто еще был в состоянии оценивать происходящее, стали смотреть на меня одновременно оценивающе и вызывающе. Шансы мои вновь стали стремительно исчезать. Первым делом старшие товарищи немедленно отправили меня в ближайший магазин. Сами понимаете, с какой целью.

Вечер перешел в застолье, в ходе которого атмосфера некоторой настороженности сменилась на дружескую, хотя о братании речь не шла. Оказалось, что в «общежитии» размещались офицеры, в основном в звании майор – командиры артдивизионов, прибывшие на курсы повышения квалификации из внутренних военных округов (из групп войск за границей не помню ни одного). Для них полугодовые курсы в городе трех революций без жены означали возможность не просто посетить Эрмитаж и крейсер «Аврора», но вырваться, пусть и на время, из опостылевшего бытия. Были офицеры из таких медвежьих уголков, что я и не подозревал, что там вообще что-то водится, кроме оленей.

Помимо беззаветной любви к Родине, всех объединяло стремление доказать справедливость фразы «не какой-нибудь там хер, а Советский Офицер», что выражалось в ежевечерних внутренних совещаниях, посвященных сплочению коллектива за общим импровизированным столом. Поэтому мое появление вызвало неподдельный интерес – многие майоры и капитаны-артиллеристы повышали квалификацию уже несколько месяцев и поиздержались.

Знакомство завершилось ближе к полуночи и я с удовольствием плюхнулся на указанную мне койку у прохода – в помещении стояло два десятка кроватей с панцирными сетками и армейскими матрасами, из которых свободных было всего две. Не помню, разделся я или уснул в форме.

На следующий день «проставляться»  надо было уже в отделении переводов ЦАОК, где у меня обнаружились старые знакомые – кто по учебе в Военном институте, кто по службе в каком-нибудь из учебных центров. В Артакадемии я появился лишь на третий день, пояснив это тем, что устраивался в «общежитии». Генерал Середа все, конечно, понял, но будучи мудрым начальником и военным педагогом, не стал акцентировать внимание на моих кругах под глазами, подрагивающие пальцы и легкое амбре. В академию мне пришлось еще раз проставиться, и спасло меня лишь то, что бюро переводов только создавалось и в наличии было лишь пять офицеров – один с английским (майор, прибывший из Эфиопии), два капитана с арабским (оба – из Сирии), старлей с испанским (с Кубы) и я.

Короче говоря, я понял, что проблема не просто актуальна – она уже перезрела и никто ее не решит, кроме меня самого. Меня просветили, что искать съемную квартиру нужно у Львиного мостика – именно в этом месте вечерами собирались те, кто хочет снять и те, кто может сдать. Первых было абсолютное большинство – в Ленинграде тогда было больше военных академий, училищ и прочих заведений МО СССР, чем в Москве. На пятачке все желающие снять приходили в военной форме, и непосвященные могли подумать, что идет подготовка к параду – масса военных важно вышагивали туда-сюда, невзирая на погоду. Среди них были представители всех видов и родов Непобедимой и Легендарной, а звания разнились от лейтенанта до полковника. Периодически мелькали бабульки, которых принято называть божьими одуванчиками. Они высматривали, тщательно принюхиваясь, источник повышения своего благосостояния от сдачи квартиры, комнаты или даже продавленного топчана в коридоре или на кухне.

Стоял февраль. В Питере вообще с погодой не ахти, а ежевечерние променады по продуваемой ветрами набережной и вовсе заставляли задуматься, а прав ли был Петр при выборе места, где окно рубить? Силы были неравны – военные дефилировали исключительно в форме, демонстрируя собственную значимость в социуме и платежеспособность, но при этом выступали в роли заискивающих просителей постоя, а бабульки сначала долго и привередливо задавали вопросы про отношение к кошкам, наличие детей, курение, употребление пенных напитков и по каким-то своим критериям делали выводы. После чего быстро теряли интерес и, в большинстве случаев, молча исчезали, запахнув воротник подернутых пылью и временем пальто. Помню, как один капитан 1 ранга, не стесняясь в выражениях, покидая место раута, громко возмущался – ей доктор наук нужен, кандидат не устраивает!!!

Атмосфера среди соискателей царила на грани братания, несмотря на конкуренцию. Среди них мне попался словоохотливый полковник из штаба округа, недавно прибывший на новую должность с повышением. Нервно хихикая, он поведал, что примерно в одно время с ним прибыл генерал-полковник, новый первый заместитель командующего округом и ехидно спросил, не встречал ли я его здесь. Увидав мои округлившиеся глаза, он добавил – генералы здесь не ходят! А вот сам он уже жалеет, что перевод из солнечной Алма-Аты, где у него была трехкомнатная квартира, состоялся – перспектива приезда семьи тает день ото дня и становится призрачной. Некуда!

В общаге ЦАОК меня вскоре стали именовать летчик-подводник. Ибо я носил форму ВВС, а после службы в Артиллерийской академии ежедневно отправлялся на Львиный мостик и появлялся в расположении ближе к 22 часам – заиндевевший и похожий на призрака. Иногда братья-артиллеристы из сострадания преподносили мне стакан водки, но это происходило все реже. Причина проста – в нашей казарме, именуемой офицерским общежитием, с каждым днем неофициально увеличивалось число свободных койкомест. Нет, по списку нас по-прежнему было 25 офицеров на 25 коек, но фактически ночующих становилось все меньше. И неудивительно – рядом был Дом офицеров ЛенВО, где в ресторане внезапно случались белые танцы, и ни один джентльмен в военной форме не мог отказать даме. А уж после предложения: « офицерик, угостите папироской» продолжение следовало априори. Со всеми вытекающими.

Мои восторги по поводу назначения в культурную столицу страны улетучивались, и я закинул сети так широко, как только мог. Помог мне тот самый майор, который прибыл из Эфиопии. Он был питерским и по моей просьбе опросил своих знакомых, а те – своих. В итоге я получил предложение пожить в загородном доме. На наводящие встречные вопросы ответы были дипломатичными: рядом с академией, с одной хозяйкой, своя комната, у тебя масса других вариантов? 

Вариантов, действительно, было немного, то есть совсем не было. Я  взял адрес и в тот-же вечер вместо ненавистных Львов отправился на рекогносцировку. Ехать было всего ничего – минут сорок на электричке до поселка Тарховка на Финском заливе, а там минут 20 пешком – действительно рядом.

Найдя искомые координаты и убедившись, что номер мне не мерещится, я открыл калитку. Небольшой участок, в глубине - старый дом из бруса, в окне – свет. Тропинка плохо, но расчищена от снега – пройти можно. Мне открыла дверь седая старушка, маленькая и сухая, но при этом – в ней было нечто такое, что до сих пор остается в моей памяти. Она провела меня в уютную чистую гостиную, где на столе дымился старинный самовар, а рядом стояли чашки и блюдца с плюшками и пряниками. В углу – старинные напольные часы выше меня, с маятником. Механизм бы бесшумным, но при этом, пробив очередной час, они наполняли комнату малиновым звоном.

Она показала мою светлицу и мы быстро договорились о цене (30 руб. в месяц), при этом на меня не возлагалось никаких дополнительных обязанностей, чего я изначально опасался. Типа наколоть дров, растопить печь, расчистить дорогу до Финляндии и тд. Бабуля жила одна, но с этим всем хозяйством удивительным образом справлялась сама. К глубокому сожалению, не помню уже ни имени ее, ни отчества. Искренне об этом жалею, ибо записывать надо было. А записывать было что. Бабушка оказалась не просто коренной петербуржанкой, но дочерью царского генерала, выпускницей знаменитого Смольного, которой выпала очень сложная судьба. 

Пятый ребенком в семье. Отец погиб в борьбе с красными в 1918-м. Брат, к тому времени юнкер – в 1919-м. Второй брат (тоже юнкер) умер от тифа в том же году. Две сестры умерли от тифа чуть позднее. Третья удивительным образом выжила и оказалась в итоге во Франции. Спустя много лет она сумела разыскать свою кровинушку и даже умудрилась пересылать ей финансовую и продуктовую помощь. А это было очень непросто! Во Франции она вышла замуж за человека, который постепенно достиг немалых высот в тамошнем МИДе – он-то и способствовал передачкам через французское консульство в Ленинграде. Конечно, в КГБ это знали, но, к удивлению, бабушку ни разу не побеспокоили и не пригласили на профилактическую беседу. Была «оттепель» и там решили, что бабушка более не представляет большой угрозы для безопасности страны.

Бабуля была, без преувеличений, уникальной. Повторюсь – я сделал тогда очень большую ошибку, не записывая истории ее жизни. Истории, которые были историей страны. Без пафоса. На ее долю выпало бесчисленное количество испытаний, но ей повезло выстоять и она сумела сохранила себя. Маленькая, сухонькая, она говорила на таком чистейшем русском, который ныне неподвластен даже дикторам на радио и ТВ. Из всей давнишней прежней жизни она чудом сохранила единственную фотографию, местами надорванную и пожелтевшую, на которой можно было рассмотреть прелестную девушку, которая вступала в жизнь с надеждой и имела все основания, дабы верить и надеяться. Жизнь повернулась иной стороной, и ей, вальсировавшей на балах с царскими особами, выпало трудиться посудомойкой, жить в бараках и при этом отвергать обвинения в том, что она враг народа. И она сохранила даже осанку, уже не говоря о манерах!!

Каждый вечер, возвращаясь со службы, я знал – на столе уже стоит дымящийся самовар, рядом – тарелка с горкой вкуснейших блинов или еще какого-то яства ручной выпечки, и я слушал очередной рассказ. А утром, в начале восьмого, я бодренько вышагивал по заснеженному лесу, и снежинки падали на шинель, а звенящую тишину нарушал лишь хруст снега под ногами. И даже холодная погода и ветер с залива не могли испортить впечатление. А на станции Тарховка (скорее это был полустанок, ибо электрички останавливались там на несколько минут) было крошечное помещение (и не киоск, и не ларек), где в этот час всегда было только что привезенное молоко в бумажных треугольных пакетах и свежий вкуснейший пахучий хлеб.

Тут требуется небольшое отступление. Судьба к тому времени уже немного побросала меня по разным весям, где я познакомился с местными особенностями великого и могучего русского языка. Я уже знал, что житель Иваново на вопрос о времени никогда не скажет  «без пятнадцати восемь» или «без четверти» - он скажет «без пятнадцать восемь».  Я знал, что в Красноводске подъезд дома называется секцией, а емкость любой посуды делится на два типа: все, что менее трех литров, называлось бокал, а все что более – баллон. Питер обогатил мои познания. Поребрик вместо бордюра, парадная вместо подъезда и много иного. Но самым главным потрясением для меня стала сцена в булочной. Утро, я заглянул в расчете купить чего-нибудь: магазин ломится – все полки забиты ароматной свежей выпечкой. Тут заходит почтенного вида бабушка и, осмотревшись, произносит: опять хлеба нет! После чего разворачивается и, фыркнув, уходит. Я застыл в полном изумлении. Вскоре мне пояснили разницу между изделиями пшеничными и ржаными в понимании аборигенов.   

Мое пребывание у графини закончилось так же неожиданно, как и началось  – месяца через три мне предложили другой вариант – в 10 минутах от академии на трамвае и я, не долго думая, согласился. Поскольку предложение поступило от моего знакомого, переводчика персидского языка, который был на три курса старше и трудился в звании капитана на спецфакультете одной из военных академий. Он получил приказ срочно убыть в Афганистан и был занят сборами, его предложение занять помещение на улице Войтика восхитило меня благородством, хотя несколько насторожила необходимость прибыть уже с вещами и решить материальный вопрос с хозяином апартаментов. Это была моя ошибка, но слово было сказано, а дело сделано. О чем я вскоре пожалел.

Во-первых, оказалось не 10 минут, а почти час, да еще с двумя пересадками в переполненном метро, до которого еще надо было добраться. Оказалось что я клюнул, не глядя, на подвальное помещение с одной большой комнатой и крошечной кухней, санузлом без света (лампочка там не требовалась, ибо отсутствовала проводка) и бойницами окон под потолком, через которые можно было наблюдать обувь спешащих по своим делам ленинградцев. Было понятно, что дом был построен при Петре и по прошествии веков опустился в землю под тяжестью выпавшей судьбы. Кстати, никто даже из местных старожилов не смог ответить мне на вопрос, кто такой Войтик и почему в его честь назван сей заброшенный переулок...

Первая же ночь в новых хоромах оказалась бессонной – появилась уверенность, что я не один. Шумы на кухне, которые временами напоминали строевые занятия роты штрафбата и сопровождались звоном падающей посудой, в итоге вынудили меня катапультироваться из постели. Включив свет, я увидел нескольких здоровенных крыс, которые обратили на меня внимание только после того, как я запустил в них кастрюлей. Их размер поразил мое воображение – когда последняя (всего их было пять или шесть) нехотя скрылась в углу, я провел исследование, вооружившись армейским ботинком. И с ужасом обнаружил, что одна из крыс с трудом протиснулась в лаз в полу (это было на моих глазах), а мой ботинок 43 размера легко проходил в выявленное отверстие.

Последующие несколько дней прошли в классовой борьбе. Я насыпал битого стекла в крысиное метро и для верности залил туда ведро воды. Из другой дыры, которая располагалась позади и про которую я на тот момент не знал, появился вожак крыс. Его статус я определил по выразительной позе и сверкающим бусинкам органов зрения, в которых читалось: - ты чё?
Конфликт был урегулирован при посредничестве соседа, жившего в подвале напротив. Это был мужик лет за 60, вечно небритый, с запахом перегара и в тельняшке. Он представлялся ветераном-балтийцем и говорил это таким тоном и с таким выражением, что ни у кого не оставалось сомнений: знаменитый Железняк – его младший сын.

Именно ветеран Балтфлота посоветовал мне крыс не дразнить и не обижать. Мотивировал свою позицию он тем, что крысы здесь жили еще до рождения Войтика, а если я буду пытаться доказать им свое интеллектуальное и физическое превосходство, то эти высокоорганизованные твари дождутся ночи и отгрызут мне во сне нос или какую другую часть тела. Как я покажусь после этого начальнику или медперсоналу на диспансеризации? Доводы показались мне убедительными, а крысиное племя – вменяемым, в результате был достигнут негласный консенсус: мы впредь постарались друг другу не досаждать.

В тот период мою службу в артиллерийской академии сложно было назвать притиркой – меня использовали в качестве затычки. Действительно, кого еще, как не вновь прибывшего младшего офицера, да еще не артиллериста, назначить в комиссию по проверке академической секретной библиотеки в качестве подсобного рабочего, а когда несколько тонн отработанных рабочих карт и таблиц стрельбы 1948 г. издания были признаны подлежащими уничтожению, обеспечить эту самую ликвидацию. В общаге для иностранцев сгорел слушатель из ЧССР – и мне выпала миссия убирать квартиру. Запомнилось светлое пятно, оставшееся от тела на постели, и лопнувшие от жара банки в холодильнике... На спецфаке была сотрудница, которая вела дела ОВИР. Когда она ушла в декретный отпуск, ее обязанности возложили на меня и мне потом пришлось долго объяснять командованию, почему жены слушателей Войска Польского ездят из Питера в Польшу каждую неделю с огромными баулами... На них постоянно приходили телеги то от таможни, то от пограничников, то от МВД, а я на строгие вопросы замполита мог только развести руками – польские жены мне не подчинялись и запретить им спекулировать я не мог... Попытки начальника факультета повлиять по командной линии повлекли строгое письмо Главпура с указанием и далее укреплять нерушимую дружбу с нашими братьями по Варшавскому договору...

Мытарства мои закончились, когда в Академию прибыла группа офицеров из Алжира. Вообще на спецфаке обучалось много иностранных офицеров из разных стран, но они учились полный курс и на русском языке (то есть с годичной языковой подготовкой). Алжирцы же прибыли на краткосрочные академические курсы, что и потребовало (на перспективу) формирование бюро переводов. Именно меня и бросили на эту задачу.

Задача оказалась не тривиальной: очень быстро выяснилось, что мытарства мои только начались. Высшее руководство СССР исходило из того, что Алжир – арабская страна, а значит – там живут арабы. Которые говорят на арабском языке, и мое прикрепление к этой группе для осуществления актов коммуникации выглядело логично. Был упущен, однако, один существенный момент - на практике в бывшей французской колонии Алжире в то  время говорили на разных языках, но мало кто на арабском.

Даже тот факт, что в артиллерийскую Академию для повышения квалификации прибыли люди, которые никогда в жизни не стреляли из пушки, отошел на второй план. В группе было четыре офицера, старшим был майор лет под 50, с ним старший лейтенант (по виду -  ровесник командира) и два человека с погонами лейтенантов, которые были туарегами и ветеранами национально-освободительной борьбы с французами, за что и были произведены в офицеры. Проблема состояла в том, что из четырех человек только командир более-менее владел арабским, старлей изъяснялся на жуткой смеси французских слов и местного сленга, иногда напоминавшего арабский, а туареги говорили исключительно на неведомом мне наречии. В итоге акт коммуникации представлял собой сцену из дурной комедии, когда глухой обсуждает тему боевого применения артвооружения с немым.

Я переводил с русского на арабский, командир группы – далее на непонятно какой, в ответ сыпались уточняющие вопросы, перевод которых превращался не просто в испорченный телефон – уже никто ничего не понимал. Преподаватель, назначенный в Академию сравнительно недавно, был явно недоволен. И я его понимаю – когда он заметил, что программу двух дней обучения группа «освоила» за две недели, я добавил, что не в состоянии контролировать полноту и адекватность перевода командира группы и вопросы его товарищей, ибо сам мало что понимал.

Преподаватель, как и положено настоящему военному педагогу, принял меры реагирования, тем более над ним висел меч учебного отдела . Товарищ полковник возложил всю ответственность на переводчика и накатал рапорт с требованием отстранить меня от учебного процесса в связи с полной профессиональной непригодностью.

Жизнь, как известно, похожа на зебру – черные полосы сменяются белыми и наоборот, причем полосы эти у каждого свои... Спасением моим стало прибытие в бюро нового переводчика – им оказался старший лейтенант, который владел французским и вернулся из длительной загранкомандировки в Бурунди. О проведенных там почти четырех годах он рассказывал с придыханием и приводил такие примеры своего жития-бытия при исполнении интернационального долга вдали от Родины, что у всех слышавших его истории отмечалось непроизвольное слюноотделение. Его поставили к алжирцам вместо меня и проблема была решена до того, как выросла до критической остроты. Не менее важным событием для меня стал и тот факт, что волшебным образом мне удалось обрести новое временное жилище – это была однокомнатная квартира на первом этаже панельного дома в 20 мин на трамвае от Академии.

Хозяйка, благообразная бабушка, удивила меня отсутствием особых требований и даже разрешила в квартире курить. Единственное – потребовала оплату за полгода вперед. Что и было исполнено – без всяких расписок, квитанций и прочих формальностей, уже не говоря о налоговой инспекции... Мне потребовался один день, чтобы перебазироваться, ибо скарб мой умещался в два чемодана – один с военным обмундированием (всякие там шинели, сапоги и ремни) и другой – с цивильными гимнастерками.  Я не верил в свое счастье, и не напрасно, поскольку зебра прискакала очень быстро.

Пожить в этой квартире мне удалось всего пару недель и я даже не успел нарадоваться. Был май, мой любимый месяц, и я им восторгался в той степени, которая присуща всем романтикам. Мое радужное настроение было обнулено с вручением командировочного предписания – завтра самолетом убыть в г. Львов, в военно-политическое училище, для выполнения служебного задания особой важности сроком на три месяца. Особенность особого задания состояла в том, что командировочное было подписано генерал-полковником из Главпура, что всех немало удивило.

Все произошло так стремительно, что у меня не оставалось ни единого шанса просто осмыслить ситуацию – в строевом отделе Академии мне вручили командировочное предписание со штампом «вылет самолетом разрешен». Я носился с невероятной скоростью, мечась между хозяйкой квартиры, которая отказалась обсуждать тему возврата денег за тот период, что мне не выпало пожить в квартире, но милостиво согласилась оставить на хранение чемодан с зимним обмундированием, за что ей я сказал искреннее спасибо.

Поскольку датой прибытия в командировочном предписании было обозначено сегодняшнее число, я собрался аки по тревоге и бросился в авиакассу. Повторюсь, был конец мая, то есть начало отпускного сезона. Если на Московском жд вокзале у меня была знакомая кассирша, то на самолете я в Москву летал крайне редко и войдя в здание касс, обомлел. К окошку военного коменданта стояла очередь, в которой преобладали полковники и шансы тощего старшего лейтенанта в авиационной форме  приблизиться к заветному окошку приближались к нулю, тем более, что некоторые полководцы привели с собой жен (или других каких женщин), на руках которых вопили младенцы, подчеркивая неотложность момента.

Спас меня отчаянный выкрик, что я следую не в отпуск, а в служебную командировку, по директиве особой важности, размахивая при этом предписанием. Дисциплинированные старшие офицеры меня безмолвно пропустили к майору ВОСО (служба военных сообщений), который, восседая за окошком с надписью «военный комендант» золотом, изучил мои документы и, верно оценив, решил отправить меня ближайшим рейсом. До меня донеслось бурчание из очереди, что если у меня такая важная командировка, то могли бы и спецборт предоставить, но узнав, что мне не в Сочи, Кисловодск или Ялту, а во Львов, голоса стихли.

Короче говоря, вечером я прибыл на место, где мои приключения продолжились с новой силой. Рабочий день заканчивался, и подполковник в отделе кадров, куда я пришел доложиться, с недовольством взял мое командировочное и потребовал удостоверение личности офицера. Сличить решил и убедиться, что я – это я! – не ожидая подвоха, прикинул я. Склонившись над столом, он шлепнул печать и вернул мне документы. Я глянул и обомлел – он поставил печать не в командировочном, а в удостоверении!!!!

Разница огромная – в первом случае печать удостоверяет мое прибытие в командировку, в печать в удостоверении означает, что я назначен в училище для дальнейшего прохождения службы! Соответственно – я лишаюсь всех командировочных выплат и якобы зачислен в штат. Я не сдержался и начал выражать свои чувства и эмоции, обратные восторгу. «Строевик» удивился – какие командировочные? Вы что, за деньги Родине служите? Ну ничего, здесь вас научат любить Отечество – это наша специализация!

Искренне изумившись тому, что я не ликую от перспективы  влиться в коллектив славного заведения, где готовили преданных марксоленинцев, редакторов стенных газет, боевых листков и даже начальников полковых клубов, массовиков-затейников и прочих балалаечников, он потерял ко мне всякий интерес. Однако сделал доброе дело – позвонил на специальный факультет и пригласил представителя текстом: - тут какой-то ненормальный летчик приехал, говорит, что по-арабски лопочет. Ваш клиент? 

Довольно скоро появился адекватный майор, который проявил заботу и посвятил меня в происходящее. Оказалось, что согласно каким-то договоренностям в верхах в училище планируется принять на краткосрочные курсы двух офицеров из Сирии. При исполнении данного решения было перепутано все, что только можно перепутать – когда днем ранее я в мыле носился в Ленинграде в поисках билета на самолет, попутно решая массу бытовых проблем, два искомых сирийца находились в Москве и по предложению посла вечерком уехали в колыбель трех революций на «Красной стреле» в сопровождении старшего помощника военного атташе, который хорошо говорил по-русски. Уехали они «на экскурсию дней на 10», о чем никто из причастных не знал. Пока я пытался осознать новость, майор предложил показать мне общагу спецфака, где уже подготовлено местечко.

Местечко оказалось двухместной комнатой на втором этаже многоэтажного здания на территории училища. Еще на дальних подступах мои рецепторы уловили запах, который по мере приближения превратился в стойкую вонь. Оказалось, что у вьетнамцев был какой-то праздник и они по этому поводу жарили селедку – свое лакомство. Парой этажей выше кубинцы оплакивали гибель своего соотечественника – гордость национальной группы выпал из окна пятого этажа.   

На следующий день майор появился вновь, но не один – с ним был старший лейтенант, лицо которого показалось мне знакомым. Им оказался Виктор М., переводчик арабского языка из другой питерской академии, который также был направлен во Львов с задачей, идентичной моей. Нас разместили, естественно вместе, и Витя сначала тоже изумился, что его отправили в пожарном порядке, а в училище никто ничего толком не знал. Но и это не все – майор торжественно подтвердил, что нам поручено обеспечить перевод сирийской группе, которая включала двух человек. Мы переглянулись – в то время в той-же Сирии иногда на несколько советских генералов - советников в ГШ приходился один переводчик, а тут – каждому персональный? Гадать было бессмысленно, и я, и Виктор уже имели опыт работы на уровне от рядового до командующих видами и родами войск разных арабских стран, и главным была старая поговорка – не место красит человека...

Следующую неделю мы провели в расслабленном состоянии – никто нас не беспокоил и не дергал, даже майор со спецфака исчез. Витя был кандидатом в мастера по шахматам и тщетно искал себе партнера, с которым можно было играть дольше 5 минут - таковых в Львовском политическом не нашлось. Я же посвятил свободное время (то есть все дни напролет) знакомству с разными историческими местами старинного немецкого города, включая кладбища с уникальными надгробиями прошлого века. Больше всего меня поразил тот факт, что если в Питере на каждом шагу встречались рюмочные, где очень быстро и дешево можно было махнуть стопарик или два с бутербродом с шпротами или яйцом с майонезом, а если уж совсем гулять – то и с отварными сосисками с гречкой (но тут уж двумя стопариками никак не обойтись), то во Львове вместо них были бульонные – большая чашка наваристого мясного или куриного бульона и свежая выпечка, которая пахла так, что пройти мимо было совершенно невозможно. Кстати, о питании – нас поставили на довольствие в училищной столовке и мы с Витей единодушно отметили – в Питере так если и кормят кого, то не в военных академиях. Ну разве что в Смольном, но и это не точно...

Наконец явились те, из-за кого нас с Витей сорвали из Питера – ими оказались два довольно общительных сирийца лет по 40 с одинаковым именем Турки. По званию оба были майорами, но их должности возвышали в сирийской иерархии до невероятных высот – один был главным редактором газеты правящей Партии арабского социалистического возрождения, аналога нашей тогдашней «Правды», а второй руководил главным печатным органом ВС Сирии (к слову, должность главного редактора отечественной «Красной звездой» в те времена была генерал-лейтенантской).

То, что ребята были непростые, стало ясно всем и сразу. Они дали понять, что имеют прямой выход на президента своей страны и обращаются к нему не по графику или с разрешения начальника, а по мере необходимости, которую определяют самостоятельно. И они не блефовали – по прилету в Москву их встречал сам посол и почти весь состав посольства, а начальнику училища несколько раз звонил лично всемогущий тогдашний начальник Главпура генерал армии Епишев – с пожеланием оказывать дорогим гостям всемерную помощь, а также проявлять внимание и заботу.

Генерал-майор военно-политических войск смекнул, что ухо надо держать востро, но он решительно не понимал, о чем можно говорить с теми, кто не был ни коммунистом, ни комсомольцем и даже пионером никогда не был, но был скаутом. Начальник училища в свое время окончил среднее авиационно-техническое училище, но быстро сообразил, что только академия им. В.И.Ленина даст ему направление в жизнь. И не ошибся – после ее окончания он служил Родине замполитом мотострелкового полка, потом начальником политотдела танковой дивизии,  а далее и вовсе получил лампасы. Он прекрасно знал, как оформлять наглядную агитацию, проверять конспекты подчиненных по изучению классиков передового учения, а также материалов очередного пленума (уж про съезды партии и упоминать не стоит), готовить и проводить партконференции и главное – готовить бодрые доклады наверх.

В сложившейся неординарной ситуации он поступил, как и учили в академии, мудро: самоустранился и дистанцировался (за все время командировки ни мы с Витей, ни сирийцы его так и не видели, даже издалека). Но при этом озадачил начальника спецфакультета и преподавателей кафедр с требованием ежедневно докладывать ему о том, как идет учебный процесс.

Те тоже впали в некоторое уныние, так несвойственное организаторам побед. Тем более, что сирийские политрабочие отказались изучать непреходящее значение становления РСДРП, ВКП (б) и их влияние на всемирное коммунистическое движение. После экстренного служебного совещания профессоров было принято решение привлечь тех, кто уже работал с арабами и знает их менталитет. Таковых оказалось трое – один был в Египте в тот момент, когда наших оттуда бесцеремонно попросили на выход и он с гневом вспоминал, что исполнял интернациональный долг всего полгода и даже не успел вскарабкаться на пирамиды, второй – был на корабле ВМФ СССР у побережья Адена и рассказал, что в НДРЙ была даже высшая партийная школа с лучшими преподавателями из Москвы и почитанием В.И.Ленина. Правда, потом одни местные последователи единственно верного учения перестреляли других, а потом наоборот. Короче говоря, ясности они в картину не внесли, а вот третий...

Третий был в Сирии!! Целых три дня, в составе делегации! Сирийцам он гордо заявил, что был включен в состав делегации Главного военно-политического управления Советской армии и Военно-морского флота для инспектирования состояния воспитательной работы в местных войсках. При слове «инспектировал» сирийцы едва заметно поморщились и решили сгладить момент, переведя разговор на иную тему.
- и как Вам понравилось в Сирии, стране сокровищ?
-Хорошая страна, много недорогих товаров, качественного текстиля, очень вкусные помидоры, и принимали нас радушно! – отвечал инженер человеческих душ в советской военной форме. И добавил, что особенно сильное впечатление на него произвела высотная плотина.
- Асуанская? – с каменным лицом вопрошал другой сириец.
- Ну да, имени товарища Асада!

Поскольку оба сирийца сразу объявили, что будут заниматься вместе и отвергли предъявленную программу обучения, профессорско-преподавательский состав впал в ступор. И предложили гостям самим изложить, чего им надобно.  Зато для меня с Витей наступила лафа – мы переводили через день, да и то до обеда – после него сирийцы отказывались продолжать процесс, ссылаясь на усталость и необходимость вдумчиво уяснить увиденное и услышанное в тиши. Политрабочие понимающе покивали и назвали это самоподготовкой. 

Однажды сирийцы попросили рассказать о системе военно-политической работы в войсках. Просьба вызвала оживление, и следующие несколько дней были посвящены изучению этой животрепещущей темы. Начали с общих сведений – арабы узнали, что выпускник танкового, артиллерийского или любого другого военного училища, ставший офицером, мог рассчитывать на первичную должность командира взвода или равную (в зависимости от вида или рода войск). А минимальная стартовая должность лейтенанта-политработника – заместитель командира роты. А занятия по политической подготовке не мог отменить никто, включая министра обороны. Могли отменить полковые учения, выход эскадры в море и даже строевую подготовку, но политзанятия – никогда.

Сирийцы удовлетворенно хмыкнули, а майор Турки Сакр сделал пометку в рабочем блокноте. Следующим пунктом программы стала Ленинская комната и ее ТТХ. Обязательная в каждом подразделении всех видов и родов войск, ее содержание в идеальном порядке контролировалось ежедневно, а набор экспонатов был стандартизирован. Большой, во всю стену стенд с портретами членов Политбюро ЦК КПСС и стенд чуть меньшего размера, посвященный военно-политическим органам в ВС страны. На столах – подшивки прессы, от обилия и разнообразия которой рябило. Здесь было все – от дивизионных многотиражек до центральной военной прессы – газеты «Красная звезда» (подписка на нее была обязательна) и журналов типа «Коммунист вооруженных сил». И огромное количество бюстов В.И. Ленина – от маленьких чугунных и бронзовых до монументальных гипсовых.

Помимо телевизора, имелась небольшая библиотека – ее фонд составляли труды классиков марксизма-ленинизма и мемуарная литература выдающихся военачальников и политработников. Сирийцы не без изумления увидели уголок атеиста и узнали о наличия полевой ленинской комнаты, которая являла собой деревянный ящик, по окраске и весу схожий со снарядным.
- это – большая помощь замполиту роты в ведении воспитательной работы среди военнослужащих подразделения! А замполит – это вдохновитель и организатор. Залог победы, короче.

Два чужестранца синхронно молча кивали, и Витя (в тот день была его очередь обеспечивать акт коммуникации) хотел было от себя спросить, применяется ли такой способ на подводных лодках, но в последний момент благоразумно осекся и умерил собственное любопытство. На мою долю выпало также немало приключений.

Один из преподавателей, будучи остепененным (то есть кандидат философских наук), очень серьезно относился к тому, чтобы доводимая им информация была передана без искажений и потерь. С этой целью он считал слова и крайне ревностно относился к результатам. После четырехчасовой лекции, в ходе которой он излагал такие злободневные вопросы, как  проблемы мира и социализма, поступательное развитие международного рабочего и коммунистического движения, а также различные аспекты теории конвергенции, товарищ полковник сказал мне остаться после занятий. Когда аудитория опустела политрабочий,  пристально вглядываясь мне в глаза, строго спросил:
- почему в переводе были явные пробелы? Я сказал - разрядка международной напряженности, три слова! А вы, товарищ старший лейтенант, ограничились одним! Вы что себе позволяете? А может, не знаете, как перевести, слишком сложно?

В робкой попытке пояснить, я начал было говорить, что эквивалентом этой русской фразы по-арабски служит одно слово. Как и в английском, кстати.
- а при чем тут английский?
Голос политрабочего наполнился металлом и стал заметно выше тоном. Я всегда смиренно и с благодарностью воспринимал критику, исходившую от моих преподавателей, среди которых были профессионалы высшего класса. Но тут ситуация была иной – претензии предъявлял бывший замполит танкового батальона, который после окончания ВПВ им. Ленина пополнил ряды передовых строителей сами знаете чего и уже более 15 лет оттачивавшего педагогическое мастерство на фронтах идеологической борьбы в политучилище.   

Я совершил сразу две ошибки. Во-первых, я начал было доходчиво объяснять отличия арабского языка: мол, они и пишут в обратную сторону, и в алфавите у них всего 28 букв, причем все – согласные, и нет у них букв Ы, Й, Щ и некоторых других, зато есть три разных С, З, две Д, а также гортанные, для нас непривычные и для многих непроизносимые. Товарищ полковник слушал в пол уха, но тут оживился. Ответ его дословно я уже не помню, но сводился он к недоуменному:
- если у них нет гласных и мягкого знака, то как они КОНЬ говорят??

Осознав, что зря затеял дискуссию, я кожей ощутил явную опасность – если политрабочий напишет рапорт с обвинением меня в непрофессионализме и несоответствии, это могло самым кардинальным образом сказаться на моей дальнейшей службе. Я невольно напрягся -  я знал, что политработники способны легко и быстро справиться (а точнее – расправиться) с командиром любого ранга, невзирая на любые заслуги (достаточно примера Г. К. Жукова). А уж решить судьбу какого-то старшего лейтенанта – это вообще не вопрос. И даже не всегда для этого нужно собирать партсобрание, парткомиссию и сочинять убийственную характеристику.

Время пролетело быстро, и в конце августа сирийцы убыли на родину. В тот же миг Главпур потерял к нам с Витей всякий интерес – единственное, нам не без труда удалось получить в училище командировочные и ВПД (воинские перевозочные документы). Естественно, на этот раз у нас не было грозных «срочно, вылет самолетом разрешен» и прочих аргументов для атаки на военного коменданта службы ВОСО (военные сообщения). Был конец летнего сезона, а потому наши шансы получить билет на ближайший поезд испарились уже после минутного разговора с комендантом. В итоге мы добирались в Питер трое суток, в плацкарте и с двумя пересадками (в Киеве и Москве).  Зато у нас было достаточно времени наговориться и обсудить кузницу политических кадров, несмотря на разницу в настроении – меня беспокоил грядущий жилищный вопрос, а Виктор был весь в предвкушении шахматных баталий. К слову, от него я узнал массу прежде неизвестной мне информации, например то, что есть и чемпионат мира по шахматам по переписке. И Витя хорошо знает чемпиона – тот живет в Питере и выиграл в тяжелейшей борьбе с австралийцем - партия длилась более двух лет!

К началу нового учебного года в академию прибыла группа из десяти сирийских подполковников. Они приехали не на академические курсы, а на полный срок обучения и им предстояло первый год (так называемый подготовительный) изучать русский язык. Помимо них, в академии были трое адъюнктов из Сирии, и каждодневное общение с ними явилось для меня отличной возможностью отточить знание терминологии, что очень помогло в дальнейшей работе. Все эти ребята имели за плечами годы службы в войсках, были грамотными и с ними было реально интересно общаться. Забегая вперед, скажу, что один из адъюнктов впоследствии стал доктором наук (причем докторскую защищал в академии Генштаба в Москве), а службу закончил начальником  Военной инженерной академии в звании корпусного генерал-инженера – единственного в стране (корпусной генерал – аналог генерал-лейтенанта, поскольку в Сирии принята французская система званий). А один из прибывших тогда подполковников стал начальником ГШ, а затем и министром обороны САР. Он был православным христианином, подчеркиваю специально для тех, кто заявляет, что в Сирии рулили только алавиты, а в Ираке – сунниты. Армейский генерал (аналог генерал-полковника в ВС СССР) Дауд Раджиха погиб в 2012 году в результате террористической атаки. 

Помимо сирийцев, на спецфаке обучались и слушатели из других арабских стран – ЙАР, НДРЙ, был даже один майор из Ирака (я его встретил потом уже полковником, начальником РВ и артиллерии бронетанковой дивизии Республиканской гвардии «Багдад»). Но это про основной курс, а на академических курсах (то есть с переводчиком), которые длились от 3 до 6 месяцев, была лишь упомянутая ранее группа из Алжира и ливийская (четыре командира бригад). Конечно, это была лишь та часть контингента, с которой я общался по долгу службы. Наиболее многочисленный контингент был представлен офицерами из ГДР,  ЧССР, Польши, Афганистана, Кубы, Монголии и некоторых других стран – всего более 150 человек в год.

Когда я вновь появился на Львином мостике в поисках пристанища, мне показалось, что один из львов подмигнул мне, как старому знакомому. Между тем я, будучи ученым на собственном опыте, внутренне готовился к очередной командировке вдаль от города трех революций. Эти опасения были основаны на том, что вверху что-то не рассчитали и групп на академические курсы из арабских стран более не было. Зато на соседнем ЦАОКе их было с избытком, и меня вскоре бодро откомандировали туда на 10 месяцев (см. рассказ «Группа особого назначения»). Затем последовала такая же про продолжительности командировка в Военно-медицинскую академию (рассказ «Хирургия»). Чтобы я не скучал в промежутках меня включили в состав академической комиссии по уничтожению секретной документации, а также отправили в командировку на танкоремонтный завод под Житомиром, правда – всего на три месяца.

Помимо этого, меня неоднократно привлекали для перевода делегациям из разных арабских стран, а желающих посетить Ленинград было огромное количество. Включали именно меня потому, что после неоднократной работы с арабскими делегациями по линии ЦК КПСС я остался там в некоей базе данных, и если звонили из Международного отдела с «просьбой» изыскать возможность для моего привлечения, то возражений у начальника политотдела академии в звании генерал-лейтенант быть не могло. Программа пребывания у всех гостей была схожая и в нее неизменно включали посещение Эрмитажа. Одно из таких посещений оставило в моей памяти неизгладимое впечатление – одной делегации высокого уровня после обычного осмотра экспозиции решили показать хранилища музея и нас привели насладиться шедеврами в запасниках.

Заведующая, пожилая женщина-искусствовед, влюбленная в свое дело, была искренне рада нашему появлению и с упоением стала вводить нас в нюансы прекрасного. Она строго предупредила меня, чтобы я переводил максимально полно и точно, ибо это очень важно. До сих пор почти дословно помню ее речь, сказанную у очередного произведения изобразительного искусства: 
- обратите внимание, с каким мастерством художнику удалось передать невесомость тончайшей вуали, легкими складками ниспадающей с бархатистого полуоголенного плеча юной светской красавицы. Кажется, что полотно излучает утренний аромат свежей майской сирени. Особенно восхитительны мазки, которые отливают разным цветом в зависимости от угла зрения и степени освещенности...

Мы находились в музее уже более четырех часов, глава делегации все чаще стал поглядывать на часы – по программе у нас в это время уже должен заканчиваться обед. Спас нас сопровождавший ответственный работник обкома КПСС, который с третьей попытки смог убедить экскурсовода в невозможности воздать должное высокому за столь скоротечный визит. Я ему был крайне благодарен за это – перевод 6-часовой лекции по бортовому радио-электронному оборудования Ил-76 давался мне гораздо легче.    
      
Прошло много лет, но я всегда буду благодарить судьбу за то, что мне выпала удача служить вместе и набираться жизненного опыта у таких артиллеристов и ракетчиков, как генерал-майор Александр Филиппович Середа, полковники Анатолий Ильич Чекменев, Владимир Иванович Сазонов, Николай Васильевич Сидоров, военных медиков генерал-майора м/с Сергея Степановича Ткаченко, полковника м/с Виталия Сергеевича Дедушкина и многих других.
Моя служба в Питере завершилась так же внезапно, как и началась – и тоже по решению ГУК (Главного управления кадров) МО СССР. В марте 1986 года мне было приказано явиться на выездную комиссию для оформления командировки – на этот раз за рубеж. В назначенный день и час я подходил к искомому кабинету, у дверей которого прохаживался офицер, лицо которого показалось мне знакомым.
Его вызвали первым, а когда он вышел минут через 15 с изменившимся лицом, настал и мой черед. Доложив по уставу, я обозрел помещение – за большим столом сидели несколько полковников, а во главе – пять генералов, старшим по званию был седовласый генерал-полковник. Перед ним уже лежало мое личное дело и тонкая стопка каких-то справок. Сесть мне не предложили и я стоял по стойке смирно.
Выждав паузу, генерал-полковник внимательно оглядел меня с ног до головы и полистал лежавшие перед ним документы и, подняв голову, раздельно произнес:
-Вы планируетесь в длительную командировку в Ирак. С исключением из списков части. Там сейчас неспокойно, идут боевые действия, поэтому – командировка без семьи. Вопросы?
Я был готов к любой стране и прояснение перспектив внесло облегчение. Я уже работал с иракцами, и неоднократно, владел иракским диалектом и хорошо представлял себе эту публику. Немного насторожило «без семьи», поскольку я был холост, но это говорило скорее о том, что генерал и не читал мое личное дело. Ответив «никак нет» и услышав «свободны», я лихо повернулся и строевым шагом покинул благочинное собрание.
Вся аудиенция заняла не более пяти минут и я направился в курилку. Там вновь увидел того самого офицера, что был первым на приеме. Он был в черной морской форме, но с красными просветами на погонах – майор, стало быть. Мы разговорились, он оказался переводчиком персидского языка из военно-морского центра в Риге. Видя, как он курит одну за другой, я поинтересовался, чего он так разволновался. В Афган не пустили? Я даже пошутил про ВМФ братского Афганистана.
- я провел за речкой же почти пять лет в два захода, лишь в прошлом году вернулся. А насчет моря – так есть другие страны, не менее дружественные. Меня отправляют в Иран.
Так с промежутком в четверть часа два советских офицера получили назначения в соседние страны, которые на тот момент схлестнулись очень жестко и активно занимались взаимным уничтожением. Я особо не удивился, ибо знал уже, что есть и другие примеры: советские военные советники и специалисты выполняли интернациональный долг одновременно в Южном и Северном Йемене – странах, которые в то время воевали друг с другом, причем нашим оружием. Потому что пролетарии всех стран должны соединиться!