Отзыв на рассказ Красный смех Леонида Андреева

«...безумие и ужас.
Впервые я почувствовал это, когда мы шли по энской дороге, — шли десять часов непрерывно, не останавливаясь, не замедляя хода, не подбирая упавших и оставляя их неприятелю, который сплошными массами двигался сзади нас и через три-четыре часа стирал следы наших ног своими ногами».

(!) в литературном обзоре возможно содержание спойлеров, поэтому желающим испытать первичные эмоции при чтении произведения рекомендуется это хорошенько обдумать, прежде чем продолжить просмотр.

Рассказ с первых страниц въедается в подсознание и сжимает сердце в кулак — быстро, больно, слишком тонко и пронзительно, чтобы бесследно вынуть осколки памяти о произошедшем из чувствительных тканей; слишком открыто и честно, чтобы отводить взгляд или подавлять желание узнать, что послужило отправной точкой этой изнуряющей дороги под палящим солнцем.

Автор остро чувствует свой текст, вкладывая в каждую строку целую палитру ощущений: страшный зной, иссушающий все силы до последней капли; ровное чувство безнадёжности, глубокой, как бездонный колодец прохладной воды, чей образ становится невесомой тенью уязвленного воображения; немой ужас и смирение, вынуждающие идти без остановки, идти вопреки усталости, которая лежит на плечах тяжким грузом и приковывает ноги к земле, идти, переступая через упавших попутчиков, которые оставались неприятелю, шедшему по пятам, и держась на грани, чтобы не упасть самому.

Леонид Андреев беспощадно бросает читателя в водоворот завязавшихся событий: без объяснений, без предисловий, без малейшей подготовки. Просто бросает на дорогу, которую предстоит пройти вместе с главным героем, давая понять лишь одно: если ты падешь духом и не сможешь подняться, твоя история может закончиться, даже не начавшись.

Уже в начале книги мы сталкиваемся с писательским приёмом, который нельзя оставить без заслуженного внимания. Автор погружает читателя в вязкое состояние безнадёжности, липкое, тянущее, вневременное, которое отдаётся привкусом неминуемой гибели. Вопрос лишь в том, когда настанет этот роковой час: поджидает ли он на следующем шагу или оборвет истонченную нить человеческой жизни на холодном рассвете? Или, может, поздней ночью завтрашнего дня? Через неделю? Две? Месяц? Неизвестность пугает. Неизвестность сводит с ума и пропитывает каждый вдох ядовитой тоской, которая медленно разъедает тебя изнутри.

Так что же страшнее: потерять счёт времени или судорожно отменять уходящие секунды?  Десять часов непрерывного пути. Десять часов, которые вынудили даже самых стойких и выносливых оступаться, падать и склонять головы. Когда окружение сливается в пестрое монотонное полотно, а солнце безжалостно слепит глаза отблеском стали, главный герой на ничтожное мгновение отдаляется от кошмара, царящего вокруг. Он вспоминает родной дом, вспоминает клочок голубых обоев в своей комнате, запыленный графин, столик с неровными ножками. Страницы памяти вновь открывают его болезненному взору милые образы жены и сына. Моменты прошлого главного героя написаны до того живо, душевно и трепетно, что сердце щемит от печали и сострадания. Только этот лоскуток светлых воспоминаний крайне далёк от нынешнего дня, а мгновение воссоединения с близкими в надломленном подсознании обречено кануть в знойном мареве полуденной переправы.

Автор нарочно вводит читателя в смиренное отчаяние, когда уже ничего не ждёшь от завтрашнего дня, но все равно идёшь дальше. Тебя одолевает тягучая серость, оцепенение и упадок сил. Но нежданно, будто лезвием по сердцу, в эту пелену затхлой тьмы пробивается мягкий луч света и бережного тепла. Это игра контрастов. Это боль от потери прошлого и зыбкости будущего. Это оголенный нерв и душа, вырванная с корнями и брошенная к ногам суровой реальности. Остаётся только восхищаться тем, как Леонид Андреев проводит красную черту между счастливой жизнью главного героя и теми обстоятельствами, в которых ему приходится выживать. Боль от разрыва с идиллическим прошлым усиливается, если обратить внимание на то, как автор завершает данную вставку с воспоминанием: главного героя, остановившегося посреди толпы, резко толкают в спину, выдернув обратно в среду молчаливого, бесцельного и бесконечного движения. Так реальность предательски бьёт человека, одергивая его от мечтаний и лишая внутреннего покоя. Но именно этот удар побуждает главного героя открыть глаза и ясно взглянуть на происходящее вокруг.

Покинув свое звено в веренице плетущихся людей, своим плачевным видом больше напоминающих мертвецов, главный герой вдруг понимает, что они не знают, куда идут, зачем, и смогут ли они достигнуть своей цели. Рассказчик уже смотрит на всё не «изнутри», а «снаружи», несколько отдаленным взглядом. Время словно замедлилось, стало практически неосязаемым, и в этом подвешенном пространстве четче проявляются детали, создающие объемную панораму, которая поражает своей глубиной и трагичностью изображаемых событий:
«Они не знают, куда они идут, они не знают, зачем это солнце, они ничего не знают. У них не голова на плечах, а странные и страшные шары. Вот один, как и я, торопливо пробирается сквозь ряды и падает; вот другой, третий. Вот поднялась над толпою голова лошади с красными безумными глазами и широко оскаленным ртом, только намекающим на какой-то страшный и необыкновенный крик, поднялась, упала, и в этом месте на минуту сгущается народ, приостанавливается, слышны хриплые, глухие голоса, короткий выстрел, и потом снова молчаливое, бесконечное движение».

Рассказчик не замечает, как проходит целый час, и вокруг него, сидящего на камне, оказываются другие люди: кто-то обессиленно остановился, кто-то опустился на землю, измеряя пустым взором раскаленный воздух, а кто-то — пал замертво. Одно из безжизненных тел было так близко к рассказчику, что им овладело желание поскорее отодвинуться. Только главный герой чувствовал себя настолько истощенным, что не смог найти сил даже на такое простое движение. В подобном положении дел можно прочитать подтекст о необратимости смерти и её постоянного присутствия: как бы человек не хотел от неё абстрагироваться, она для всех без исключений остаётся единственной конечной станцией жизненного пути. Рассказчик отмечает про себя: «По состоянию моей головы я знаю, что и у меня сейчас будет солнечный удар, но жду этого спокойно, как во сне, где смерть является только этапом на пути чудесных и запутанных видений».

В этот момент к рассказчику подходит солдат, отделившийся от толпы, и, как показалось самому рассказчику, «что-то последнее чувствуется в его попытках собрать свое разбрасывающееся тело». Идёт он неровной, вялой походкой, и на лице его и в каждом жесте сквозили отголоски жизни, которая гаснет на глазах. Главный герой решается с ним заговорить, но сталкивается с безмолвной отрешенностью — солдат одновременно и видит своего собеседника, и смотрит сквозь него. Одно мгновение. Один взгляд. Рассказчиком одолевает исступленный ужас: «И я невольно поднимаюсь с камня и, шатаясь, смотрю в его глаза — и вижу в них бездну ужаса и безумия. У всех зрачки сужены, — а у него расплылись они во весь глаз: какое море огня должен видеть он сквозь эти огромные черные окна! Быть может, мне показалось, быть может, в его взгляде была только смерть, — но нет, я не ошибаюсь: в этих черных, бездонных зрачках, обведенных узеньким оранжевым кружком, как у птиц, было больше, чем смерть, больше, чем ужас смерти».

Мимолетное пересечение глаз сделало сложившуюся ситуацию совсем нестерпимой, обнажив страхи и разорвав натянутые до предела нервы. Острое желание бежать пронзает все существо главного героя — бежать от людей, от безысходности и кровопролития, от собственной немощности и смерти, склонившей свою сгорбленно-иссхошую фигуру над тысячами хрупких жизней. Главный герой рвётся в солнечную и безлюдную, дрожащую даль — дрожащую, потому что уход от происходящих бед представляется крайне далеким, иллюзорным и почти не досягаемым идеалом. Но тут звучит выстрел. Затем ещё два других. И сонное, безжиненное марево как рукой сняло. Мысль о том, что неприятель обошёл их, мгновенно отрезвляет умы людей и придаёт им сил: «Нет уж более смертоносной жары, ни этого страха, ни усталости. Мысли мои ясны, представления отчетливы и резки; когда, запыхавшись, я подбегаю к выстраивающимся рядам, я вижу просветлевшие, как будто радостные лица, слышу хриплые, но громкие голоса, приказания, шутки. Солнце точно взобралось выше, чтобы не мешать, потускнело, притихло — и снова с радостным визгом, как ведьма, резнула воздух граната».

Встречаются такие произведения, которые чисто физически больно читать в том плане, насколько глубоко и реалистично автор описал изображаемые события, что читатель подсознательно сближается с системой восприятия рассказчика и начинает переживать каждый оттенок его чувств, остро реагируя на увиденные явления и приобретенный опыт. Если в начале истории едва ли не каждая фраза могла послужить импульсом для целой сетки новых рассуждений, то примерно к четвёртому отрывку мне хотелось не записывать свои мысли, а просто читать и читать, глотая страницу за страницей, и молчаливо измерять последние строки абзацев, вызывающих бурю эмоций, которые даже выразить лаконично не получается. Всё, что нам остаётся — только чувствовать.

Как я уже отмечала ранее, Леонид Андреев любит играть на контрастах: в его творчестве можно встретить столкновение визуальных образов, картин мира, проявлений человеческих чувств и реакций на разные ситуации. Не менее важным является контраст действия и бездействия, времени и безвременья, оглушительного шторма и тихого, накрапывающего истощения, при которых писатель словно ставит жизнь на паузу и даёт людям возможность выдохнуть хотя бы раз и взглянуть на происходящее вокруг ясными глазами.

В данном контексте крайне примечателен следующий эпизод:
«И сразу на всем огромном пространстве, где капнул дождь из набежавшей тучи, наступила необыкновенная тишина. Запоздало взвизгнула и разорвалась шрапнель, и тихо стало, — так тихо, что слышно было, как сопит толстый фейерверкер и стукают по камню и по орудиям капельки дождя. И этот тихий и дробный стук, напоминающий осень, и запах взмоченной земли, и тишина — точно разорвали на мгновение кровавый и дикий кошмар, и когда я взглянул на мокрое, блестящее от воды орудие, оно неожиданно и странно напомнило что-то милое, тихое, не то детство мое, не то первую любовь. Но вдалеке особенно громко прозвучал первый выстрел, и исчезло очарование мгновенной тишины; с тою же внезапностью, с какою люди прятались, они начали вылезать из-под своих прикрытий».

Модель построения контраста заметно усложняется. Если раньше говорилось о том, что автор поставил жизнь на паузу, сделав раскадровку одного мгновения, то сейчас хочется сместить акцент в другую сторону. Дождь начался во время сражения. На миг все растерялись, замерли, засуетились — вполне естественная реакция. Такое будничное явление разорвало военную реальность, череду смертей, и принесло частичку наивной обыденности. В данный момент люди стали просто людьми, которые прячутся от ненастной погоды, послужившей побудителем к мимолетному возвращению в панораму мирной жизни, которая обрывается резко прозвучавшим выстрелом и возобновившимся боем. Жизнь — движение — была приостановлена, но в то же время в этом вневременном бездействии чувствовалось больше хрупкой, насыщенной и всеобъемлющей силы жизни, чем во всём, что было до этого и что будет после. А смерть — традиционно, мрак, отрешенность, пустота и бездействие — нашла свое проявление в динамичном изображении сражения, которое несёт гибель многим своим участникам.

Грань между понятиями несколько истончается, размывается и приводит к тревожной спутанности сознания, в вследствие которой люди порой делают всё необходимое в данной ситуации совершенно машинально, не успевая среагировать и воспринять происходящее вокруг:
«Движения наши были уверенны и быстры, приказания ясны, исполнение точно, — но если бы внезапно спросить каждого, кто он, он едва ли бы нашел ответ в затемненном мозгу. Как во сне, все лица казались давно знакомыми, и все, что происходило, казалось также давно знакомым, понятным, уже бывшим когда-то; а когда я начинал пристально вглядываться в какое-нибудь лицо или в орудие, или слушал грохот, — все поражало меня своей новизною и бесконечной загадочностью. Ночь наступала незаметно, и не успевали мы увидеть ее и изумиться, откуда она взялась, как уже снова горело над нами солнце. И только от приходивших на батарею мы узнавали, что бой вступает в третьи сутки, и тотчас же забывали об этом: нам чудилось, что это идет все один бесконечный, безначальный день, то темный, то яркий, но одинаково непонятный, одинаково слепой. И никто из нас не боялся смерти, так как никто не понимал, что такое смерть».