Воспоминания об отце

Когда я думаю о папе, то становится жаль, что он не дожил до рождения своих внуков. Мама говорила, что он играл с нами так, как будто в детстве не доиграл. Мама рассказывала, что папа поддерживал нас, когда мы прыгали на диване. А на ее замечания, что, мол, диван сломается, папа в ритм прыганья скандировал: «На то и ди-ван, что-бы на нем пры-гать».
Папа был всегда веселым и что-то придумывал. Когда мы ходили в поход, а в поход мы ходили каждый год летом, всем очень нравилось, когда папа снимал штормовку, размахивал ею над собой, и смеясь говорил, что разгоняет тучи.
Как-то они с коллегой перебегали улицу не в положенном месте, и их задержал милиционер. Тогда кто-то из них сообразил: «I speak only Russian». Милиционер не понял, и решил, что перед ним иностранцы, и отпустил.
Папа был внутренне свободен. Чувствовалось, что их, его и братьев, дома не пороли, так как папа никогда не поднимал руку на Лёню.
Легкий в общении, папа был довольно скромным и не выставлял себя напоказ. К своим 29 годам, когда стал отцом, он уже многое пережил. В 7 лет была раскулачена его семья, потом бегство с родителями во Владивосток, в 11 лет арест отца и трудные годы, пока тот находился в заключении, несколько голодных лет, и война, в которой пришлось участвовать в юности. Он ценил мир и жизнь. И его радость от жизни передавалась и нам.
Когда во дворе старшие мальчики отобрали у Лёни новый игрушечный пистолет, папа сыронизировал: «Первое столкновение с миром».
Папу я связываю в основном с природой: в лесу, в парке, в походе. Папа меня всегда учил, как справиться с трудностями – побороть страх, например, скатываясь с крутой высокой горки зимой или преодолевая холод. Он доверял мне, убеждал, что у меня все получится. Таскал меня в поход на кавказские горы в мои 7 лет, и я со всеми проходила перевалы.
При этом папа был довольно романтичен. Для плавания на озерах все сшили себе паруса. И у нас на байдарке был алый парус, а не белый, как у остальных. Из своих командировок в Казахстан он привозил чемодан тюльпанов. Я всегда ждала этого момента. Вот он открывает кожаный чемодан, и там богатство: маленькие упругие алые тюльпанчики. Вся комната наполнялась запахом свежести цветов, выросших на свободе. Представляю себе, какая красота - цветущая весной пустыня!
Прошел войну папа с армией из Украины, через Румынию, Венгрию в Австрию. На передовой ремонтировал арттехнику, за что получил медали и орден.
Я спрашивала у папы периодически о войне, но он мало вспоминал. Рассказывал, что как-то во время бомбежки он залез под танк, считая, что так сможет уцелеть, но вдруг увидел - в стоящий рядом танк попал снаряд, и после этого понял, что прятаться так бессмысленно. Папа любил рассказывать, как в армии солдат учили маршировать. Им к ногам привязывали сено и солому и командовали не правой-левой, а сено-солома. Было это связано с тем, что на фронте многие парни были из деревень и не особо грамотными. Они не знали, где лево и где право, зато хорошо знали разницу между сеном и соломой.
Как я уже писала, примерно в 1963 году дома стали слушать на магнитофоне записи Окуджавы. Но, кроме лирики, звучали стихи и песни о войне. Тогда, прошло 15 лет после победы. Вероятно, они одинаково себя переживали тогда.  Папа любил его песни, вероятно, у них, как у бывших фронтовиков, были одинаковые воспоминания и переживания.
Уже на склоне лет, после пятидесяти, папа стал больше мыслями возвращаться к своей военной юности. Он стал ездить на встречи однополчан. Несколько раз я ездила с ним. Вероятно, ему хотелось посмотреть на тех, кто воевал с ним на одном фронте. Из близких знакомых он там никого не встречал, но зато встречал знакомые знамена и тех, кто вместе с ним воевал на одном фронте. Он всматривался в лица: а вдруг кто-то знакомый. Эти поездки были очень важны для меня. Хотелось коснуться таким образом отголосков войны, постараться понять, что переживают люди, которые прошли с ним от Белгорода, через Венгрию в Вену. Среди родственников, я была одна.
Однажды встреча ветеранов украинского фронта проходила в парке Измайлово. Ветеранов было не много. Кто-то приехал из других регионов. Я там фотографировала папу с теми, кто стоял рядом с ним. Один однополчанин был в форме, и попросил меня сфотографировать и его. Как потом оказалось, это был азербайджанец, живший в Грузии. Мы с ним разговорились, и я обещала послать фотографии. Звали его Джангир Ахмедович. В 1984 году я ездила в Грузию и тогда решила заехать завезти фотографии. Жил Джангир Ахмедович в небольшом поселке. Ехала я туда на автобусе и пыталась понять, где же он живет – расспрашивала пассажиров. Помню весь автобус оживился, стараясь понять, куда и к кому я еду. А когда поняли, радовались и смеялись, что у Джангира будет праздник, будет принимать гостя. Когда же я пришла к Джангиру и вошла во двор, его теща сразу вышла. Но почему? Объяснили, что она мусульманка и решила уйти, подумав, что вдруг гость – мужчина.
Джангир и его жена очень обрадовались, громогласно восклицали, пригласили меня пройти в дом. На веранде стоял довольно большой стол, за него меня и посадили. Джангир собрал персики и абрикосы с соседних деревьев и угостил. Поставили какую-то закуску и налили вина. Джангир предложил мне попробовать их чачу. Это был самогон из винограда. Налил он совсем немного, но, в отличие от вина, чача мне не понравилась. Напоминала водку. Но я была довольна, ведь раньше я ее не пробовала. Все было замечательно.
Война не прошла бесследно. Скопившуюся агрессию папа после войны выпускал через охоту. Но в моем детстве папа уже не охотился, а скорее демонстрировал мне своим поведением гуманность. Как-то родители купили карпа в магазине и выпустили его в ванну. На воздухе он задыхался, открывая время от времени рот, а в воде он ожил и поплыл с надеждой на спасение. Его серебристая чешуя блестела, и довольно крупное тело изгибалось. Он успокоился и плавал, а я наблюдала за его движением. Вскоре я услышала на кухне разговор о том, что пора вытаскивать и готовить. 
«Нет, это невозможно, - всколыхнулось во мне, - как его теперь убить? Ведь я его уже полюбила».
Я стала просить оставить его. И странно, родители меня поняли и послушались, решив не ожесточать мое сердце. Папа наполнил ведро водой, и мы отнесли его в парк и выпустили в пруд.
Я была горда собой и счастлива, что мы спасли ему жизнь. Думаю, мое желание было папе понятно. Я знаю, что в деревнях раньше котят топили, и, скорее всего, ему было их жалко. Папа вообще ощущал себя частью природы. В походах он был очень гармоничен с природой. В любом месте леса он без труда ориентировался. Все, что надо, он мог сделать из подручных материалов – палок, веревок и так далее. У дедушки в Обнинске была машина, записанная на папу. И он там возил дедушку и бабушку, а иногда я ездила с ними. Ездили по окрестностям Обнинска. Заезжали на поля пшеницы, где среди колосьев виднелись васильки и ромашки. Чудесные получались букеты! Когда дедушка и бабушка уехали из Обнинска, папа от машины отказался, говоря, что «машина для задницы». И ходил он в лес всю свою жизнь, как человек, не мыслящий жизни без природы. И если он и ловил рыбу в походах, то это скорее было как взаимодействие с природой, а не посягательство на нее.
После войны, в 1945 году, папу послали в Персию. А там они, солдаты, читали в газете «Правда», что советских войск в Персии нет. Это была обычная ситуация – не говорить правду. В Персии он пробыл еще год, после чего поступил на 2 курс Университета в Москве, так как до войны успел окончить 1 курс физфака Томского института, и забрали его на фронт со 2 курса. И вот в МГУ началась новая жизнь. На занятиях бывшие фронтовики часто ходили в гимнастерках, и преподаватели относились к ним более снисходительно. Некоторые мальчики эти гимнастерки специально одалживали у фронтовиков, идя на экзамены. Учились они еще тогда на Моховой. МГУ на Воробьевых горах только строился.
С ними учились студенты из разных стран соцлагеря (болгары, венгры, даже немцы). В то время в университете уже стали появляться студенты из Германии. Представляю себе как наши фронтовики, включая и моего папу, относились к этим студентам! Думаю, что отношения были не простые.
Папа любил возиться с Лёней. А Лёня был довольно креативен. Он все время что-то придумывал. Папа ему помогал делать разные недостающие игрушки для своих игр. Это и пистолет, скрепленный изолентой для игры в войну, это и шпага для игры в мушкетеры. Лёня тогда непрерывно рисовал дерущихся мушкетеров и даже примерно в 10 лет сделал из пластилина целый кусок средневекового Парижа с домами и Собором Парижской Богоматери. Возможно, папа помогал советом Лёне и тогда, когда тот мастерил из дерева трубку мира для игры в индейцев. Тогда в кинотеатрах показывали много фильмов про индейцев. Лёня пришил к рукавам куртки бахрому, сшил себе повязку на голову, которая охватывала длинные волосы. Сильным увлечением у Лёни было вырезание головок из карандашей или небольших деревьев. Лёня делал из дерева какие-то поделки, заливал их гипсом. Так получалась форма, в которую он потом заливал олово. А затем Лёня с папой покрывали поделку медью с помощью электролиза, используя медный купорос. Папа смастерил из банки из-под кофе приборчик для нанесения меди. Таким образом Лёня сделал медное распятие.
Папа не был пижоном, и внешняя оценка ему была не важна. Он обычно одевался небрежно. В походах он спокойно мог надеть носок протершейся пяткой вверх. Думаю, что это было связано с тем, что он любил надевать портянки. Ведь их наматывают так, чтобы ноге было сухо и тепло. Поэтому, когда ее заматывают, потертую или промокшую сторону располагать так, чтобы нога это не чувствовала.
В резиновые сапоги я тоже иногда надевала байковые портянки по совету папы. Главное, чтобы ноге было комфортно. Мне попалась фотография на вручении папе какой-то награды. И там, на фотографии, в торжественном зале с колоннами только у папы среди всех серая рубашка под костюмом, хотя у остальных – белые.
С папой у меня связано два блюда, которые никто не умел готовить, кроме него. Он умел делать очень вкусное картофельное пюре, в которое добавлял молоко и масло. А потом он так тщательно мял картошку, что она становилась воздушной, фантастически мягкой и таяла во рту. Другое блюдо, которое готовил папа, вероятно, было связано с его детством. Он делал тюрю на воде. В тарелку с водой он крошил черный хлеб, лук и сдабривал ее подсолнечным маслом. Надо сказать, мне она казалась довольно вкусной. Думаю, что папа приучил меня к простой пище. Я была довольно неприхотлива. Мне всегда нравились походы, где приходилось себя ограничивать, закаляя таким образом душу и тело. И детей своих я старалась не баловать. В наших поездках мы часто ели картошку и собирали к ней грибы. В некоторых ситуациях мои дети могли есть хлеб с водой, хлеб с сахаром. Маняха как-то даже сочинила песенку:

А хлебушек, а с сахаром,
А бутербродик с сахаром…

Как я ранее упоминала, папа с мамой познакомились в университете. Она ему приглянулась на каком-то студенческом вечере, где читала стихи про любовь. Папа пригласил маму на танец, а потом позвал ее пойти на лыжах. Тогда был бум коньков и лыжных походов. Но мама отказалась. Она не любила лыжи, ну а папа решил, что маме он не понравился. Через несколько месяцев они вновь встретились случайно и уже сошлись навсегда.
Когда решили пожениться, папа маме сказал: «Давай не будем сориться, ведь жизнь так коротка». Мама рассказывала, что они никому не хотели говорить, что собираются создать семью. ЗАГС находился в доме, где был подъезд со сквозным проходом, и все пользовались им, чтобы пройти коротким путем к Даниловскому рынку. В тот день после подачи документов в ЗАГС сосед, видя их вдвоем, выходящими из ЗАГСа, сказал: «А вон Муся с Лешей идут с рынка».
Когда мои родители поженились, то отец пришел жить к маме с одним трофейным чемоданом. В чемодане, помимо некоторых личных вещей, были и три трофейных платья из Вены. Три вечерних черных платья! Одно было вышито бисером. Уж не знаю, почему папа решил их взять с собой – возможно, он тогда уже мечтал о жене и дочери и представлял их себе в этих платьях. Тогда ему было 23 года. Возможно, от того, что папа был физиком и защитил кандидатскую диссертацию, я считала, что он далек от искусства. Однако они с мамой интересовались искусством. В число их хобби входило посещение музеев и коллекционирование книг по искусству.
Родители очень любили друг друга всю жизнь. Дедушка (Слава) говорил, что если мама захочет, то папа подарит ей собор Парижской Богоматери. У них были очень светлые отношения. Они оставались преданными друг другу всю жизнь. Папа всю жизнь ухаживал за мамой. В возрасте 63 года его сбила машина на проселочной дороге в Подмосковье.
Когда он погиб, и мы его хоронили, то мама, заплакала: «Кто же теперь будет помогать мне надевать сапожки?».
Папа действительно иногда помогал нам натягивать резиновые сапоги на ноги. У родителей бывали конфликты только из-за наших бабушек. Но, к счастью, их любви удалось выстоять.