Ольга Балла о произведениях Юрия Тубольцева

 
www.pechorin.net, http://review.pechorin.net/, info@pechorin.net
https://vk.com/pechorinnet, https://t.me/pechorin_net, https://dzen.ru/pechorin.net

Литературный портал «Печорин.нет»
РЕЦЕНЗИЯ

В предложенном к рассмотрению цикле философской лирики Юрия Тубольцева несомненно интересна прежде всего попытка инициировать новый, авторский жанр (тубокку) да ещё и предложить разные его модели — такое делается нечасто и тем более ценно. Авторское — субъективное начало здесь подчёркивается ещё и тем, что один из вариантов текстов этого типа предполагает рефрен «мне кажется так», переводящий каждое из высказываемых здесь утверждений в статус личной гипотезы. Это опять же нетривиально и скорее, думается, хорошо, — хотя вообще-то видится избыточным, ведь и так понятно, что всё, что говорится в стихах — в любых, не только в этих, — это личное мнение их автора. Правда, не все это признают, — Тубольцев признаёт и открыто декларирует.
Правда, здесь есть и другие структурообразующие рефрены:
(а) «И это действительно так» (в стихотворении «Я и МОЛНИЯ СМЫСЛА»,
(б) «И это не так» (там же).
Из этого явным образом следует, что автор различает утверждения, достойные статуса (1) субъективных и (2) по крайней мере, претендующих на статус объективных или хотя бы общезначимых. Всё это очень интересно.
Структура текстов этого жанра, во-первых, вполне внятная, во-вторых, как мы уже заметили, — разнообразная, но в пределах каждой разновидности очевидно устойчивая: это могут быть, например, шестистишия (отчасти рифмованные — по повторяющимся строкам), как в случае стихотворений «Я и Нежный Гуд Космоса» «Я и я — Роса на Кристалле Времени» (интересно: «Я» и «я» — это два разных персонажа или два аспекта одного и того же? — скорее, думается, последнее); сочетания трёхстрочных и четырёхстрочных строф — как, скажем, в стихотворении «АБСОЛЮТНЫЙ ВЫХОД В ТАК (ФИНАЛ ВЕКОВ)».
Персонажа у этой лирики два — заявленных как равноправные и равномощные: лирический (куда скорее онтологический) субъект и само Мироздание (заглавная буква в данном случае уместна: это едва ли не личность), представленное различными своими аспектами, но несомненно единое. Лирический-онтологический субъект постоянно (что и составляет основную — до единственности) тему цикла — сопоставляет себя с Мирозданием (а также с некоторыми мирообразующими началами, вроде БЕССМЕРТИЯ, ЧИСТОГО РИТМА, СЛОВА и КРАСОТЫ (капслок авторский) и едва ли не соперничает с ними.
Что кажется проблематичным?
Прежде всего — избыток заглавных букв, не требуемых в данном случае ни правописанием, ни даже статусом тех предметов, о которых идёт речь: «Роса на Кристалле Времени», «Единое Дыхание Света», «Молчаливое «Ы» Вечности», «Границы Тлена», «Сон Обывателя» — ну ладно ещё Время и Вечность, и даже Границы, а может быть, даже и Тлен, — всё это, как великие принципы, ещё можно именовать с большой буквы, — но зачем таким же образом писать «Росу», «Единое Дыхание», «Молчаливое»? — что ни слово, то великий метафизический принцип? «Сну Обывателя» вообще много чести писать его с заглавных букв. Некоторое же пишется вообще сплошным капслоком (а то, наверно, читатель не разглядит?): «ИСЧЕЗНИ», «ЗДЕСЬ», «НИКОГДА», «ВСЕГДА», «ТАК», «Я И ГЕНИАЛЬНОСТЬ — ЗДЕСЬ».
Представляется избыточным также использование полужирного шрифта, которым выделяются некоторые строки, например, диалог автора с неведомым (провиденциальным?) собеседником, который задаёт автору вопрос, точно ли он Юрий Тубольцев, а не сама Гармония (или не взрыв ли он, например, Сверх-Логики в операционной Бога или сверхновой — в библиотеке богов [видимо, на сей раз языческих, раз с маленькой буквы и во множественном числе]. Вообще представления о гармонии и взрыве, хоть бы и Сверх-Логики, не очень монтируются друг с другом); не Скриптор-Абсолют ли он (кстати, интересный концепт, который, по моему разумению, очень нуждался бы в прояснении. С одной стороны, Скриптор — фигура техническая, посредничающая, не автор — инициирующий смыслы, а всего лишь скриптор, их записывающий, транслирующий, — с другой, сам Абсолют. Это очень противоречиво и требует продумывания). Этот спикер неопределимой провиденциальности внедряется со своими репликами иногда и внутрь стихотворений («А ты что, никогда? Тубокку-сбоку» — и тоже полужирным. То есть это опять же не внутренний диалог лирического субъекта с самим собой, в противном случае было бы в скобках), так что, видимо, полужирный шрифт — это маркер его присутствия, как бы его персональная интонация. (Но, с другой стороны, тем же полужирным шрифтом лирический субъект не раз изъясняется здесь и сам: «ТАК! / Я И ГЕНИАЛЬНОСТЬ — ЗДЕСЬ. / Я И Ы — ВСЕГДА! // ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!».)
И всё-таки — хотя каждому такому графическому приёму возможно придумать объяснение (не всегда), во всём этом графическом разнообразии так и видится постоянное старание сказать как можно громче, как можно заметнее, — и это снижает впечатление от текстов, делая их избыточно пафосными и громогласными (капслок, как известно, — графический крик). Предметы, о которых тут речь, сами по себе так велики, а употребляемые слова так сильны и насыщенны культурной памятью (автор знал, что выбирать в качестве темы поэтической речи), что кричать перед их лицом производит впечатление дурного вкуса, чего-то вроде истерики (к лицу ли она лирическому субъекту, собеседничающему-соперничающему с Мирозданием?). Больше, чем Время и Вечность, наши крики всё равно не будут. На кого тут кричит автор — на великие принципы, на мироздание, на читателя? Кричать на первых двух неадекватно, а последнего крик куда скорее оттолкнёт.
Не говоря уже о том, что текст в принципе должен бы говорить сам за себя, справляться со своими задачами собственными средствами — если он прибегает к инструментам других искусств, техник и практик, то так ли уверен автор в его силе, как стоило бы?).
Сплошное нагромождение крупных, в том числе предельных в своей крупности величин (вплоть до того, что они не оставляют места ничему другому — кроме разве авторского Я, которое тоже сплошная большая буква, даже когда маленькая) тоже, как ни странно, не идёт на пользу тексту — сильнодействующие средства, думается, не должны употребляться с такой частотой и настойчивостью: в результате этого к ним теряется восприимчивость, читатель перестаёт чувствовать крупность, исключительность предметов, о которых идёт речь, — они таким образом, выходит, девальвируются.
Автор вообще оперирует исключительно предельными величинами, говорит о больших координатах существования. Тут очевидна дерзкая попытка выстроить — по крайней мере, наметить в некоторых принципиальных точках — персональную онтологию и более того — персональную теологию (весь представленный цикл можно рассматривать как манифест таковой; одна из его частей так и названа — «Манифест титана». Этим последним, похоже, лирический / онтологический субъект полагает себя), что опять же несомненно интересно. — В целом автор собирает собственную систему из наличествующего уже культурного, понятийного материала, приводя элементы этого материала в новые вплоть до парадоксальности соотношения между собой; но вводит — и вот это уже интересно совсем — и собственные концепты, например, «Ы» (прелюбопытная, кстати, категория, по всей вероятности, не поддающаяся исчерпывающей вербальной экспликации. Что-то вроде мирообразующего принципа, — который потому и «ы», что словами определить его невозможно. Это, кстати, не мешает лирическому субъекту — который соименен автору — с этим «ы», по крайней мере, время от времени, отождествляться: «Я вывернул наизнанку небо и увидел там надпись: «ТУБОЛЬЦЕВ — ЭТО Ы»), «ТАК» («финал веков», — категория, стало быть, эсхатологическая). Есть здесь также интересный авторский термин «буратоз» (очевидным образом от имени деревянного мальчика Буратино) — целиком авторский, никем, кажется более не употребляющийся (впрочем, разыскания показали, что это слово использовала в своей художественной прозе Элла Дерзай). Иногда поэт пишет это слово с заглавной буквы: «Никогда не в плену Буратозов». Как поясняет сам автор в статье «Что такое буратоз и как с ним бороться?», опубликованной в журнале «Топос»), «буратоз — это явление, связанное с обезличенностью ценностных позиций людей, стереотипизацией мышления, утратой индивидуальности и идейного стержня в условиях постиндустриального общества, потребления и массовой культуры. Носители буратоза мыслят не образами, а «деревянными» категориями, не способны к глубокому анализу и считают, что мыслят самостоятельно, хотя на деле являются идеологическими двойниками». Неплохо, и термин яркий чисто фонетически — что важно, но нуждается в пояснении, без этого понимание стихов обречено на неполноту (с другой стороны, насыщение стихов терминами любой степени прояснённости явно разрушает поэтическую ткань). Как говорит нам интернет, ««буратоз» — это скорее художественный образ, чем реальное медицинское или научное понятие». Я бы сказала, что это скорее квазитермин, терминоид, — но с неплохим терминологическим потенциалом.
Тубольцев соединяет — не без некоторого ощутимого усилия — в одном своём лице поэта, философа и религиозного мыслителя, заставляя поэта заниматься философскими и теологическими по существу предметами, а философа и религиозного мыслителя — изъясняться поэтическими средствами, трансформируя поэтический язык под свои нужды. (Кажется, меж ними есть ещё и четвёртый — демиург, создатель-разрушитель м(М)ироздания) Честно сказать, мне кажется, что участники этого триединого союза друг другу в данном случае скорее мешают, хотя очень стараются делать одно и то же. В результате, с одной стороны, поэтический язык приобретает вряд ли идущую ему на пользу тяжеловесность, нагружаясь философскими терминами (прогибаясь под их тяжестью), с другой, появляются философского вида (философоидные) концепты вроде «Онтологический резонанс абсолюта» — с философской точки зрения несомненно требующие прояснения (с чем резонирует абсолют? наконец, почему он в данном-то случае не с заглавной буквы — при том, что такой чести удостоилась даже грязь: «Я и Грязь — НИКОГДА». Что-то тут, по всей видимости, недопродумано), «ГЕОМЕТРИЯ БОГА» — а это требует прояснения уже теологического (у непространственного, неисчислимого Творца возможна геометрия?). Кстати, не раз повторяемый здесь «резонанс» («Я и РЕЗОНАНС — ЗДЕСЬ!») — тоже, видимо, какой-то насыщенный, но упорно нераскрываемый концепт.
Автор сжимает свои высказывания до состояния формул, сгущённых до предела деклараций, если не сказать — заклинаний: «Я и я — ГЕОМЕТРИЯ БОГА — / И это действительно так. / Я и я — СИМФОНИЯ СТИЛЯ — / И это действительно так. / Я и я — ТИТАН ВЕЧНОСТИ — / И это действительно так». Всё это весьма суггестивно, но несколько однообразно, тем более что некоторые формулы, с лёгкой модификацией или без таковой, повторяются. Например, отождествление лирическим субъектом себя и гениальности: «Я и ГЕНИЙ — ТАК!», «Я И ГЕНИАЛЬНОСТЬ — ЗДЕСЬ» (это повторяется трижды), «Я и ГЕНИЙ — ВСЕГДА!» (это повторяется аж четырежды), «Я и ГЕ-НИ-АЛЬ-НОСТЬ!», «Я И ГЕНИАЛЬНОСТЬ — ТАК!» (это повторяется всего лишь дважды), «Я и ДЕТОНАТОР ГЕНИЯ — ЗДЕСЬ», «Я и ГЕНИЙ-Ы — ВСЕГДА!», «Я и ТЕРМИТНИК ГЕНИЯ — ЗДЕСЬ», «Я и ГЕНИАЛЬНОСТЬ-ХРЮ — ВСЕГДА!», «Я И ГЕНИАЛЬНОСТЬ — ВСЕГДА» (варианты: ««Я и ВЕЛИЧИЕ — ЗДЕСЬ. / Я и ПРИЗНАНИЕ — ЗДЕСЬ! / Я и ТИТАН — ЗДЕСЬ!» (восклицание о титане повторяется дважды), «Я и ТИТАН-СЛОВО — ВСЕГДА!» (Далее лирический субъект, сливающийся с автором, провозглашается устами (предположительно провиденциального) собеседника как минимум «лучшим поэтом всех времён и народов», а вообще-то самим Архитектором Мироздания. То-то Мироздание, должно быть, удивлено. Впрочем, он же и «Пустой Контейнер, из которого родилась Вселенная».) Я, гений Игорь Северянин, своей победой упоён. Во времена Северянина такое было, вполне вероятно, остро и свежо, теперь производит впечатление скорее комическое. Кроме того, это входит в заметное противоречие с тем, что тот же самый лирический субъект решительно открещивается от всякого тщеславия и гордыни: «Я и Гордыня — ИСЧЕЗНИ. / Я и Тщеславье — ИСЧЕЗНИ». И вообще — в чём уверены, о том не твердят так настойчиво. Следственно — не убеждает.
Не говоря уже о том, что в такой ситуации поэтическое высказывание часто (практически на каждом шагу) оказывается вынуждено быть прямым до прямолинейности, что очень обедняет его в смысловом отношении, а также порождает до скудости бедные рифмы: «Я — новатор деконструкции. / Никогда не по инструкции… / Никогда не в плену Буратозов. / Никогда не в тени чужих роз. / Никогда не в строю мертвых доз». (Рифмовать «деконструкцию» и «инструкцию» — это примерно как «ботинки» и «полуботинки», а «розы» сюда приплетены исключительно для рифмы. Читатель ждёт уж рифмы «розы», на вот, возьми её скорей). Ну нельзя же так. Это сильно примитивизирует текст в целом.
(На самом деле, весь цикл с его настойчивым однообразием деклараций очень тяготеет к тому, чтобы утверждать во всех составивших его текстах, в сущности, одно и то же: я велик, мощен, делаю нечто радикально важное и отождествляюсь со всем прекрасным (от Вечности до Бессмертия), а со всем плохим (с Прахом Грамматики, с Нафталином Морали, с Тенью Вторичности, со Смертью Смысла, с Коррозией Догм…) не отождествляюсь категорически и не устану это повторять, а то вдруг вы с первого раза не поняли. (Включает автор сюда и растождествления совсем уж детские: «Я и Двойка в дневнике — ИСЧЕЗНИ», «Я и Страх перед ремнём — ИСЧЕЗНИ». Это опять же выглядит смешно на фоне постоянных апелляций к Вечности, Бессмертию и Вселенной.)
(Впрочем, что тут делает смиренный литературный рецензент? — Автор уже объяснил нам, что никакая «это не литература, это — инструкция по сборке Вселенной. Библия для тех, кто готов стать собой». Не обратился ли он в поисках рецензии не по адресу?)
Вполне возможно, было бы гораздо более адекватно — заложенному тут смыслу — развернуть высказанные здесь утверждения в форме философского трактата. С другой стороны, этот поэтический цикл прекрасно смотрелся бы как приложение — скорее, ключ — к такому трактату.
Ольга Балла
10.06.2026