Мне кукушка накуковала

МНЕ КУКУШКА НАКУКОВАЛА
(Повесть об эмигрантской доле)

Утро в доме Матвея Саввича Коробейникова всегда начиналось одинаково — с шума пузатого дачного чайника и запаха крепкого чая. Сам дом, просторный, с деревянной отделкой, удивительным образом умудрялся сохранять дух старой чеховской дачи здесь, на самом краю бельгийской Фландрии.

Матвей Саввич, крепкий шестидесятилетний мужик с на удивление цепким и спокойным взглядом, сидел у окна в очках и бережно, до блеска, протирал тряпочкой лобовое стекло... маленькой игрушечной модельки белого «Ситроена». Настоящий его «Ситроен С3», точно такой же белый, преданно ждал хозяина во дворе под накрапывающим утренним дождём.

Тишину нарушил звонок мобильного. На экране вспыхнуло фото улыбающейся девушки на фоне залитых солнцем апельсиновых деревьев Севильи, и высветилось имя: «Ines». Матвей Саввич мгновенно преобразился, разгладились строгие морщины у глаз, он снял очки.

— Да, Инес... Да, солнце, всё в порядке, — его голос стал мягким, глубоким. — Налоги? Да пошли они, прорвемся, теперь всё по-другому будет. Тут у нас сегодня сбор общины... Давай, закругляйся там со своими рисунками, планшет отложи, глаза побереги. Скоро увидимся. Целую.

Он аккуратно положил телефон экраном вниз. В этот же момент в дверь нетерпеливо постучали, и дом мгновенно наполнился многоголосым шумом. Пришла приходская гвардия.

Через полчаса в дачной гостиной Матвея Саввича яблоку негде было упасть. На диване, перебивая друг друга, шумно спорили три прихожанки — Ольга, Елена и Татьяна. В углу, подгоняемый вечной меланхолией, грустно смотрел в окно пятидесятитрехлетний Игорь. На стуле у двери примостился самый молодой из них — Артем, парень двадцати пяти лет, еще не успевший обвыкнуться в чужой стране. Тридцатитрехлетний Денис, парень деловой и практичный, что-то сосредоточенно высчитывал в блокноте.

Пожилая Анна Ивановна привычно расставляла чашки, а её муж, Петрович, мужчина почтенных шестидесяти восьми лет, сидел во главе стола рядом с хозяином дома и привычно ворчал.

— Матвей Саввич, ну ты же у нас самый опытный! — всплеснула руками Ольга. — Скажи им, что в коммуне сидят одни бюрократы! Мне опять бумагу прислали на нидерландском, ничего не понять!
— Да ладно коммуна, Оль, — подхватила Елена. — Тут налоги такие, что хоть обратно беги. Матвей Саввич, ты как с ними воюешь?

Коробейников спокойно, без суеты разливал заварку по чашкам. Его олимпийскому спокойствию мог позавидовать любой коренной фламандец.

— С налогами, девчата, воевать нельзя, — рассудительно произнес Матвей. — Их надо умно обходить. Вот распишемся с Инес — и всё, лавочка закроется, семейный коэффициент включим. А пока — дзен держим. Железный дзен.
— Дзен-шмен... — проворчал Петрович, придвигая к себе чай. — В Бельгии один плюс — селёдка хорошая и море рядом. А бюрократия — хуже нашей. Артемка, вон, подтверди.

Молодой Артем вздрогнул от неожиданности.

— Я вчера в Брюгге на собеседование ездил... — тихо сказал он. — Сказали, нидерландский надо за полгода выучить. А у меня от этих их «хээ» и «хёё» уже язык сводит.
— В «Евро-Пост» иди на курьерские маршруты, к ребятам в логистику, — не поднимая глаз от блокнота, подал голос Денис. — Там «хээ» говорить не надо. Загрузился, кидай прессу по ящикам да катайся. Матвей Саввич соврать не даст, он эту «Почту» изнутри знает.

Все разом замолчали и посмотрели на Матвея Саввича. Тот лишь загадочно улыбнулся и сделал глоток горячего чая.

***

Вечером, когда шумная община разъехалась, в доме воцарилась благодатная тишина. Матвей Саввич и его близкий друг Игорь перебрались на кухню. На столе появилась нехитрая закуска, две аккуратные рюмки и запотевшая бутылочка. Тихо, размеренно тикали настенные часы. На углу стола мирно подмигивала зеленым огоньком стоящая на зарядке цифровая видеокамера.

Мужчины молча выпили, закусили. Игорь тяжело вздохнул, задумчиво крутя в пальцах пустую рюмку.

— Вот смотрю я на всё это, Саввич... — негромко заговорил он. — Девчата наши шумят, налоги эти, коммуна, бельгийцы со своим языком... А ведь мы тут как деревья, понимаешь? Которые из одного грунта вырвали, а в другой ткнули. Вроде и прижились, и коровки вокруг чистые, и море в Остенде красивое... А корни-то всё равно там, в глубине, ищут старую землю. Ты сам-то как? Неужели тоска не берет в твои шестьдесят?

Матвей Саввич спокойно взял с тарелки кусочек лимона, посмотрел на него на просвет, а затем перевел взгляд на друга. В глазах Коробейникова читалась стопроцентная, выстраданная годами уверенность мужика, который точно знает свой путь.

— Брала раньше, Игорь. Пока один был, и налоги эти драконовские платил, и не знал, ради чего в субботу на смену встаю. А сейчас — нет. Тоска — она ведь от пустоты бывает. А у меня пустоты больше нет. Инес документы получит, приедет, распишемся. С шефом из «Евро-Поста» я уже всё перетер — он мужик надежный, напрямую оформляет, без посредников. Подработку на себя возьму, её подтяну. Будем вместе маршруты катать, страну смотреть. Налоговая нас теперь хрен сожрет, семейный коэффициент включаем... Так что моя кукушка, Игорь, мне уже всё как надо накуковала. Теперь дело за малым — работать и жить.

Игорь долго смотрел на друга. Его вечно грустное лицо дрогнуло, уступая место теплой, уважительной улыбке. Он снова потянулся к бутылочке.

— Да... Против твоей логики, Саввич, не попрешь. Мужик сказал — мужик сделает. Ладно, наливай по второй. За твою Инес и за ваш семейный подряд. Дай Бог, прорвемся.

Они негромко чокнулись. За окном кухни шумел свежий, прохладный бельгийский ветер.

***

На следующий день белый «Ситроен С3» бодро катил по узким дорогам среди бескрайних зеленых фламандских полей и аккуратных ферм. Матвей Саввич уверенно вел машину, на пассажирском сиденье чуть приободрился Артем, а сзади, в тесноте, но не в обиде, переговаривались Петрович, Денис и Игорь. Они держали путь в Гистел, к старинному аббатству Святой Годеливы.

Там, среди вековых деревьев и строгих кирпичных стен монастыря, их уже ждал отец Андрей. Батюшка, мужчина мудрый и наделенный редким даром доброго юмора, неторопливо шел по аллее под руку с Матвеем Саввичем. Чуть позади стайкой шли женщины, о чем-то тихо шепотом советуясь с Анной Ивановной, а Петрович с интересом разглядывал древнюю кладку.

— Ну что, Саввич, как твоя гвардия? — улыбнулся отец Андрей под взором прищуренных глаз Матвея. — Всё налоги считают да на коммуну жалуются?
— Да как всегда, отче, — отозвался Матвей. — Молодежь пугается, старшие ворчат. Каждый свою кукушку ищет, которая им счастье накукует.

Батюшка остановился, посмотрел на серое бельгийское небо, а затем хитро покосился на Коробейникова.

— А ты, Матвей, времени не теряй. Истории у тебя — на три романа хватит. Написал бы рассказ, что ли? Так и назови: «Мне кукушка накуковала». Про нас, грешных, про Остенде, про то, как мы тут корни пускаем в чужую землю, а ветками всё равно к дому тянемся.

Матвей Саввич улыбнулся. Вместо ответа он полез в карман куртки, достал оттуда небольшую цифровую видеокамеру и с легким щелчком открыл поворотный экран. Наведя мощный объектив прямо на лицо священника, он подмигнул:

— Зачем писать, отче? Писать — это долго. Мы кино снимем. Современное! Вот, аппарат уже наготове.

Отец Андрей забавно погрозил в объектив пальцем:

— Ну, Саввич, режиссер! Смотри, дошутишься, в Канны отправят. Снимай тогда уж и Петровича, пока он монастырские стены на сувениры не разобрал.

Матвей перевел камеру на Петровича, который как раз с самым серьезным видом изучал мох на кирпичной стене. Женщины вокруг дружно захихикали, и всякая эмигрантская зажатость окончательно растворилась в этом теплом смехе.

— А финал у нашей истории точно будет счастливый, отче, — твердо сказал Матвей, выключая камеру. — Инес приедет, отложит свои планшеты с кисточками, и мы вместе всё допишем. На курьерском маршруте.

***

Ближе к вечеру они приехали в Остенде. На город опускался закат. Серое, мощное Северное море с грохотом обрушивало свои волны на гранитный мол. Дул сильный, пронизывающий ветер. Вся компания, плотно укутавшись в воротники, стояла у края набережной. Лица людей были умиротворенными. Напряжение рабочих будней уходило, смываемое солеными брызгами. Артем и Денис о чем-то оживленно спорили, женщины смеялись, придерживая капюшоны, а Петрович бережно, по-отечески приобнял за плечи Анну Ивановну, защищая от ветра.

Матвей Саввич отошел чуть в сторону, оперся на железные перила и достал телефон. Перекрикивая шум прибоя и крики кружащих над молом чаек, он записал голосовое сообщение:

— Инес, привет еще раз. Мы тут у моря в Остенде. Ветер жуткий, но красота невероятная. Батюшка привет передавал. Сказал, книгу про нас надо писать... Жду тебя, дорогая. Тут у нас и дом, и море, и друзья. Приезжай скорее, кукушка уже всё, что надо, нам накуковала.

Он нажал кнопку отправки и убрал телефон в карман. Ветер трепал полы его куртки, но Матвей Саввич лишь шире улыбнулся бушующей стихии. В его голове, заглушая рев Северного моря, зазвучали до боли родные строчки песни, написанной когда-то его университетским другом со студенческой скамьи, Сергеем Михайловичем Молодцовым.

Эти стихи, пронесенные сквозь года и километры, сейчас казались Матвею главным ответом на все вопросы Игоря о тоске и корнях:

«Мне не вывести закона,
Почему душа дрожит...
Это ветер в листьях клёна
О любви мне ворожит.
Он резные карты бросит
В незакрытое окно...
Я гаданиям на осень
Не поверю всё равно».

Матвей обернулся к своей замерзшей, но такой родной общине и громко, по-хозяйски скомандовал:

— Ну что, прихожане, замерзли? По коням! Белый «Ситроен» всех за один раз не вместит, но мы попробуем! С меня горячий чай на даче!

Все с шумом, смехом и разговорами развернулись и дружно пошли в сторону парковки, где в сгущающихся сумерках белел верный Ситроен С3. А над ними, над гранитным молом и над бескрайними холодными волнами, расправив крылья, свободно летела одинокая белая чайка.