Big In USSR...

Он ушёл почти одновременно с Самантой Смит — и в буквальном, и в историческом смысле. Девочка, ставшая посланницей мира, погибла в авиакатастрофе в августе 1985 года. Американский певец, так и не ставший звездой в собственной стране, утонул меньше чем через год — в июне 1986-го. Эти две судьбы редко ставят рядом, но между ними есть странная перекличка: оба — американцы, которых знали и любили по другую сторону идеологической стены гораздо сильнее, чем дома.

И если Саманта Смит осталась в памяти символом доверия и детской непосредственности, то Дин Рид стал лицом другого феномена — культурного смещения, когда популярность человека возникает не там, где его биография начиналась, а там, где его образ оказался жизненно востребован.

Он вырос в Соединённых Штатах и в конце 1950-х пытался построить карьеру в музыкальной индустрии. Это был момент взрыва рок-н-ролла, когда сцена быстро насыщалась новыми именами. Рид записывал синглы, появлялся на телевидении, работал в формате молодого поп-исполнителя, но так и не смог закрепиться среди заметных артистов.

Для огромного американского рынка он остался лишь «одним из очень многих». И в этом статусе уже содержалась развилка его биографии: Дин не исчез из музыки, а начал двигаться туда, где его готовы слушать. Этой точкой стала Латинская Америка.
 
Гастроли в Аргентине оказались неожиданным триумфом. Тот самый американский бэкграунд, который дома делал его банальным, здесь превратил его в экзотическую и яркую фигуру. Рид быстро адаптировался: запел на испанском, подхватил местный музыкальный контекст и, главное, глубоко проникся левыми идеями.

Он решил остаться в Аргентине, где записывал альбомы и вёл собственную телепередачу. Но после военного переворота в 1966 году музыкант был вынужден уехать из страны. Затем он перебрался в Рим, где снимался в спагетти-вестернах, одновременно участвуя в общественно-политической жизни: выступал против участия США во Вьетнаме. За что и был арестован на одной из демонстраций в Риме.

В Чили он принимал активное участие в президентской кампании Сальвадора Альенде. Самым ярким жестом этого периода стала его акция в 1970 году в Сантьяго: Дин Рид публично постирал флаг США в тазу перед зданием американского консульства в знак протеста против  внутренней и внешней политики Вашингтона. Акция закончилась арестом: чилийская полиция задержала Рида прямо у консульства, а его отъезд из страны пришлось отложить на несколько дней.

В 1972 году траектория артиста смещается в сторону Восточной Европы. Он оседает в ГДР, где его принимают с распростёртыми объятиями. Для социалистического блока он стал идеальной находкой: живой, харизматичный американец, который добровольно критикует Запад и поддерживает социалистический лагерь. Его образ заиграл новыми красками.

В Советском Союзе Дин Рид достигает пика массовой любви. Но если власть видела в нём полезный инструмент антиамериканской пропаганды, то обычным слушателям и зрителям он нравился вполне искренне.
 
На фоне строгих, застёгнутых на все пуговицы советских эстрадных исполнителей Дин Рид выглядел пришельцем с другой планеты: Белоснежная голливудская улыбка, открытый взгляд, небрежные ковбойские повадки...

Кульминацией этой народной любви стали его легендарные гастроли по БАМу в 1979 году. Рид колесил по тайге, пел для строителей магистрали прямо на крышах поездов и в кузовах грузовиков. Он стал для советских людей «своим парнем», умудряясь совмещать западный лоск с суровой романтикой комсомольских строек.

Параллельно развивалась и его актёрская карьера, насчитывающая около двух десятков проектов. В США его киноработ почти никто не заметил, зато в Восточной Европе — и особенно на киностудии DEFA в ГДР — он нашёл свою жанровую нишу, где стал звездой «истернов» (социалистических вестернов) и приключенческих лент. Экранная роль романтичного защитника угнетённых индейцев идеально сливалась с его реальным политическим амплуа. В фильм «Братья по крови» (1975), где Дин Рид сыграл в дуэте с Гойко Митичем — главным «индейцем» всего социалистического лагеря.

Наиболее известным его фильмом стал "Певец" (1977) — кинобайопик о его чилийском друге, певце Викторе Хара, убитом пиночетовцами после военного переворота в 1973 году.

Однако за фасадом громкого успеха и миллионов проданных пластинок «Мелодии» скрывался глубокий внутренний надлом. К началу 1980-х Дин Рид оказался в идеологической ловушке. Система любила, пока он оставался «правильным американцем» на службе соцреализма. Однако со  временем артиста начала душить острая ностальгия — он отчаянно хотел вернуться домой и быть признанным там, где когда-то потерпел неудачу.

К 1985–1986 годам Рид находился в глубоком кризисе. Популярность в ГДР и СССР шла на спад, а тоска по родине становилась невыносимой. Именно тогда его друг, американский режиссёр Уилл Робертс, снял о нём документальный фильм «Американский бунтарь» (American Rebel: The Dean Reed Story). Дин Рид ухватился за этот фильм как за идеальный шанс триумфально вернуться в США.
Он рассчитывал приехать в Америку, как прогрессивный общественный деятель, и даже всерьёз строил планы баллотироваться в Сенат США от родного штата Колорадо.
 
Чтобы запустить масштабную пиар-кампанию своего «возвращения», Рид сам активно искал выходы на крупные американские СМИ. Ему удалось привлечь внимание самой рейтинговой в то время аналитической программы «60 минут» (60 Minutes). 

Продюсеры CBS и ведущий Майк Уоллес с радостью согласились на интервью. Но если Дин Рид наивно шёл туда с открытым сердцем — петь песни, улыбаться и рассуждать о мире во всём мире, то американские журналисты готовили для него классическую телевизионную казнь.
 
Майк Уоллес, как мастер агрессивного, жёсткого интервью, вместо разговора о творчестве и мире, сразу же прижал Рида к стене самыми острыми вопросами эпохи Холодной войны:
 «Если вы за свободу, почему вы поддерживаете Берлинскую стену?»
 «Как вы относитесь к тому, что советские войска вошли в Афганистан?»
Будучи абсолютно искренним, но политически наивным идеалистом, артист  начал горячо защищать действия СССР, оскорбился, сорвался на эмоции и сравнил Рейгана со Сталиным, что
на американское общество подействовало как красная тряпка и мгновенно уничтожило его репутацию в Штатах.

Вместо «трамплина для камбэка», который Рид сам себе срежиссировал, интервью стало его публичным политическим харакири. Осознание того, что он сам заманил себя в эту ловушку и своими руками разрушил мечту о возвращении домой, окончательно сломало его за два месяца до гибели.

Он уже много лет жил в тепличных условиях социалистических медиа. На советском гэдээровском ТВ он являлся неприкасаемой фигурой, священной коровой. Все интервью с ним были комплиментарными, согласованными и восторженными. Ему задавали вопросы о творчестве, о борьбе за мир и о том, как прекрасна советская молодёжь. Он привык, что журналист — это друг, который помогает ему транслировать его образ.

Он ждал, что после эфира в Колорадо начнут печатать плакаты «Дина Рида — в Сенат», а получил мешки писем с проклятиями от бывших земляков. Он шёл за триумфом, а пришёл к полному краху своей главной иллюзии.

Дин окончательно осознал: дома он чужой, а на Востоке его карьера неумолимо катится к закату на фоне начинающейся горбачёвской Перестройки. Образ «единственного правильного американца» стремительно терял актуальность.

И западные, и советские рокеры не воспринимали Дина Рида всерьёз. Если для официальной советской прессы он был «Красным Элвисом» и «королём рок-н-ролла», то для настоящих музыкантов он оставался чужаком.

В США рок-музыка конца 60-х и 70-х годов была контркультурой. Она ассоциировалась с Джими Хендриксом, Дженис Джоплин, The Doors, бунтом против истеблишмента, психоделикой и движением хиппи. БГ, Майк Науменко или Виктор Цой воспитывались на битлах, Дэвиде Боуи, T.Rex и The Cure.

На этом фоне Дин Рид для мировой рок-сцены выглядел как абсолютный анахронизм:
 Его музыкальный стиль застрял в конце 50-х. Это был классический, эстрадный, «причёсанный» поп-рок-н-ролл и кантри в стиле раннего Элвиса или Пола Анки. Для эпохи стадионного хард-рока, Led Zeppelin и модного панка Дин Рид играл безнадёжно устаревшую музыку.

В лучшем случае в рок-тусовке его считали наивным фриком, в худшем — «полезным идиотом» и импортной витриной советского строя.

В июне 1986 года тело 47-летнего Дина Рида нашли в Цойтенском озере недалеко от его дома под Берлином. Официальной версией назвали несчастный случай, позже находили записки, указывающие на самоубийство на фоне затяжного эмоционального кризиса. Загадка его смерти до сих пор питает десятки конспирологических теорий, но в контексте истории его уход кажется пугающе своевременным.

Дальнейшие события почти наверняка превратили бы его жизнь в затяжную личную катастрофу. Через три года после его гибели рухнет Берлинская стена, а затем исчезнет и Советский Союз. Для Дина Рида это означало бы полную потерю идентичности. Он был уникален и ценен именно как эксклюзивный «мост» между двумя враждующими сверхдержавами, существовавший в зазоре «железного занавеса». Когда занавес поднялся, этот зазор исчез. На позднесоветское пространство хлынули настоящие рок-звёзды первой величины, и Рид мгновенно потерял бы свою исключительность.

Хуже того — рухнули бы идеалы, в которые он, в отличие от многих номенклатурных функционеров, верил абсолютно искренне. В объединённой Германии его ждало бы забвение, а в США он так и остался бы «красным ковбоем», преданным анафеме. 

Его смерть в 1986 году замкнула трагическую симметрию эпохи, начатую гибелью Саманты Смит. Две американские судьбы, развёрнутые лицом к Востоку, стали полярными символами одного и того же времени.
Но если тринадцатилетняя Саманта унесла с собой чистую, ещё не омрачённую надежду на диалог двух миров, то Дин Рид остался символом идеологического тупика и разочарования.

Он ушёл на самом излёте эпохи, в которой только и был возможен. Дин Рид остался там — с гитарой, с искренней белозубой улыбкой.Наивным, но честным артистом, который до самого конца верил, что мир можно исправить песней.