Святой дурак Новой Англии

Святой дурак Новой Англии: Удивительные приключения Тимоти Декстера, который вопреки здравому смыслу стал дворянином и богачом
(Трагикомическая повесть)
Автор: Джахангир Абдуллаев

Видео: https://youtu.be/53Kb8NyHktk?si=eT7fcvZLHohP4v9m
Аудиоразбор повести: https://cloud.mail.ru/public/uFMj/7dKvps5in

АННТОТАЦИЯ

Может ли человек стать миллионером, если он твердо уверен, что на жарких Карибах плантаторы замерзают по ночам? Оказывается, может, если этого человека зовут Тимоти Декстер.
Перед вами невероятная, но абсолютно правдивая история бедного кожевника, который вооружился святой глупостью и объявил войну здравому смыслу. Пока образованные купцы крутили пальцем у виска, Декстер отправлял зимние рукавицы на тропические острова, вез уголь в мировую столицу шахт и штурмовал Англию армией бродячих кошек. И каждый раз хаотичный мир послушно прогибался под его безумные идеи, осыпая Лорда золотом.
Эта книга — уморительная и слегка грустная трагикомедия о том, как превратить всю свою жизнь в грандиозный цирк, перехитрить министерство финансов и войти в историю, не поставив в ней ни одной запятой.

Предисловие автора,
в котором он пытается оправдаться перед благочестивым читателем за то, что вытащил на свет божий самую неподходящую фигуру в истории Новой Англии.
Если бы этот мир управлялся исключительно законами логики, профессорами Гарварда и аккуратными бухгалтерскими книгами, то книга, которую вы держите в руках, никогда не была бы написана. Более того, человека, о котором в ней пойдет речь, следовало бы признать чистым вымыслом, рожденным в голове какого-нибудь безответственного портового пьянчуги после третьей пинты неразбавленного рома.
Но беда в том, что наша вселенная — существо крайне капризное и непредсказуемое. Время от времени она устает от правильных джентльменов, которые молятся по воскресеньям, обвешивают соседей по понедельникам и читают Вергилия перед сном. В такие минуты Создатель, по всей видимости, откладывает в сторону свои строгие чертежи, берет охапку сосновых щепок, густо мажет их дегтем и выпускает на арену Тимоти Декстера.
Когда я впервые наткнулся на пожелтевшие архивы городка Ньюберипорт, я честно пытался найти там хоть каплю пуританского здравого смысла. Я искал историю о том, как упорный труд и прилежание ведут к богатству — как тому учат во всех приличных американских школах. Вместо этого я обнаружил парня, который стал лордом исключительно потому, что заставил людей называть себя так за мелкую монету. Я обнаружил коммерсанта, который отправлял зимние рукавицы в тропики, топил постели чугуном на Карибах и оклеивал курятники государственными деньгами.
Самое обидное во всей этой истории — то, что Декстер победил. Он переиграл министра финансов, посрамил всю географическую науку и заставил самых хитрых спекулянтов штата рвать на себе волосы от зависти. Он доказал, что слепая, сияющая, первозданная глупость, если она подкреплена абсолютной уверенностью в собственной гениальности, способна прогнуть под себя даже линию горизонта.
Умники, разумеется, назовут его шутом и круглой сиротой по части разума. Они скажут, что его жизнь — это цепь нелепых случайностей. Что ж, пускай говорят. Но пока эти умники сидят в своих пыльных конторах, проверяя чужие накладные и расставляя запятые в доносах, Лорд Тимоти Декстер катит сквозь века в своей золоченой карете, величественно помахивая треуголкой.

Но, признаться, чем дольше я копался в архивах, тем меньше мне хотелось смеяться над самим Декстером. Все дураки считают себя умными, и мой герой не был исключением. Однако его современники, которые с презрением крутили пальцем у виска, были убеждены в собственной мудрости с не меньшей непоколебимостью. Разница между ними состояла лишь в том, что одному невероятно повезло, а остальные до конца своих дней наблюдали за его успехом с безопасного расстояния, называя его случайностью.
Америка никогда не испытывала недостатка ни в самоуверенных безумцах, ни в их завистливых критиках. Возможно, именно из этого странного сплава дерзости, самоуверенности, алчности, упрямства и счастливого случая и родилась та самая американская мечта, перед которой здравый смысл нередко бессильно разводит руками. История вообще редко награждает самых рассудительных. Она почему-то испытывает необъяснимую слабость к тем, кто с полной убежденностью идет не туда, куда советуют карты, учебники и профессора, а туда, куда указывает собственное упрямство.
Поэтому, если во время чтения вам вдруг покажется, что вы встретили на страницах книги законченного дурака, не торопитесь закрывать ее с чувством собственного превосходства. Оглянитесь вокруг. А еще лучше — загляните в зеркало. Есть немалая вероятность, что Тимоти Декстер окажется не исключением из человеческого рода, а его самым честным и самым беспощадным отражением.

Я написал эту трагикомедию не для того, чтобы научить вас правильно вести дела — упаси вас Бог использовать методы моего героя, если у вас на примете нет лишней кошачьей армии. Я написал её ради той редкой, драгоценной минуты, когда мы можем отложить в сторону свою невыносимую серьезность, посмотреть на этот мир и признать: иногда один великолепный дурак способен устроить представление куда лучше, чем весь Британский парламент вместе взятый.
А знаки препинания… Что ж, если вам покажется, что в этой книге их слишком мало или они стоят не на тех местах — не спешите жаловаться издателю. Перелистните страницу в самый конец, найдите там кучу всякого печатного добра и расставьте его по тексту по своему собственному вкусу. Лорд Тимоти разрешил.
Автор,
где-то на веранде таверны «Зеленый дракон», 1830 г.



Часть I. День, когда реальность сдалась (1793 год)

Глава 1. Продиктованное величие

Лето 1793 года в Ньюберипорте выдалось таким жарким, что даже самые набожные протестанты Новой Англии потихоньку начали сомневаться в прохладе загробного мира. Городок плавился. Смола текла по бортам торговых судов в порту, а приличные граждане передвигались по теневой стороне улиц с вялостью сонных мух, объевшихся протухшей патоки.
Впрочем, законы природы и здравого смысла никогда не распространялись на территорию загородной усадьбы, которую с недавних пор венчал гигантский, грубо вырезанный из сосны золотой орел. На веранде этого помпезного строения в глубоком бархатном кресле-качалке восседал сам хозяин — сорокашестилетний Тимоти Декстер.
В этот полдень Лорд Тимоти изволил творить вечность.
На нем был парадный синий мундир с огромными золочеными эполетами из папье-маше, купленный по дешевке за кувшин сидра у актера бродячего театра. Мундир был широк в груди и короток в рукавах, из-за чего Декстер напоминал огородное пугало, которое внезапно решило сделать карьеру в дипломатическом корпусе. На голове его громоздилась огромная треуголка, сползавшая на левое ухо всякий раз, когда Лорд делал глубокую затяжку из своей трубки. Трубку он набивал самым дешевым, вонючим и ядовитым коровьим табаком, какой только можно было сыскать на верфях. Запах стоял такой, словно на веранде заживо коптили старый портовый канат.
В трех шагах от кресла, на колченогом деревянном табурете, обливаясь седьмым потом, сидел мистер Джонатан Пламмер. В прошлом — недоучившийся приходской учитель и неудачливый торговец сушеной треской, а ныне — единственный и полноправный секретарь Лорда Декстера. Пламмер держал на коленях тяжелую чернильницу и пачку пожелтевшей бумаги. Его гусиное перо замерло в воздухе, а лицо выражало ту степень покорного уныния, какая бывает только у людей, готовых терпеть любые издевательства над здравым смыслом ради одного доллара и бесплатной миски похлебки в неделю.
— Пиши, Джонатан! — громогласно выкрикнул Декстер, пустив изо рта такое плотное облако сизого дыма, что секретарь на мгновение скрылся из виду, как библейский пророк в тумане. — Пиши слово в слово, да не вздумай подправлять мои мысли своим приходским умишком. Мир должен узнать, как устроен разум истинного мыслителя!
Пламмер судорожно кашлянул, вытер пот со лба рукавом и обмакнул перо в чернила.
— Я готов, Лорд Тимоти. С чего начнем сию великую книгу? С обращения к Конгрессу или с размышлений о природе человеческой души?
Декстер насупился, отчего его лицо, и без того не обремененное признаками глубокого интеллекта, стало похожим на печеное яблоко. Он яростно почесал затылок прямо сквозь треуголку, из-под которой посыпалась пудра.
— Душа — это для попов, Пламмер! — отрезал Лорд, качнувшись в кресле так сильно, что половицы веранды жалобно застонали. — Кому интересна душа, когда у человека полные сундуки золотых сертификатов? Пиши про главное. Пиши… хм… Великий Философ Тимоти Декстер… Погоди, как пишется «Философ»? Через «Ф» или через два «Ф» для пущей важности?
Пламмер вздохнул, его плечи опустились еще ниже.
— Вообще-то, милорд, в английском языке это слово пишется через «P-H», философ…
— Чушь! Чепуха! — Декстер со свистом опустил кулак на подлокотник кресла. — Твои буквы «P» и «H» придумали ленивые лондонские типографы, чтобы брать с честных людей больше денег за свинец! Пиши просто: Ф-И-Л-О-С-О-Ф. И поставь три восклицательных знака. Нет, четыре! Лорд Декстер слов на ветер не бросает.
Перо секретаря со скрипом побежало по бумаге, выводя чудовищное слово под диктовку хозяина.
— Отлично, — удовлетворенно хмыкнул Тимоти, поправляя съехавший эполет. — А теперь пиши первую строчку моей биографии. Самую главную правду, с которой всё и завертелось. Пиши крупно: женился я удачно.
Декстер замолчал, уставившись слепым, блаженным взглядом куда-то мимо секретаря, мимо золотого орла на крыше, прямо в раскаленное марево над рекой Мерримак. Табак в его трубке тихо затрещал. На Лорда нахлынули воспоминания двадцатилетней давности, и лицо его расплылось в ухмылке человека, который умудрился обчистить карманы самой судьбы, пока та отвернулась, чтобы чихнуть.

Глава 2. Ароматы свиных шкур и шелка

В мемуарах Лорда Декстера, если бы их взялся редактировать человек с казенным университетским умом, эта встреча была бы описана как «роковое пересечение двух судеб в горниле промышленного прогресса Новой Англии». Однако Марк Твен, случись ему забрести в Ньюберипорт в тысяча семьсот семидесятом году, выразился бы куда точнее: молодой Тимоти Декстер пах так, что его не приняло бы ни одно приличное кладбище, а миссис Елизавета Фротингем забрела в его лавку исключительно потому, что на улицах города было слишком мало мест, где честная вдова могла бы укрыться от навязчивого пуританского сочувствия.
Кожевенная мастерская, где Тимоти проводил свои лучшие молодые годы, представляла собой архитектурный кошмар из гнилых досок, выстроенный на самом берегу реки. Воздух внутри не просто висел — его можно было резать ножом и продавать на вес в качестве химического оружия. В те славные времена кожа дубилась не на чистых заводах, а в огромных дубовых чанах, доверху наполненных ядреной смесью из собачьего помета, коровьей мочи и подгнившей древесной коры. Тучи жирных, синебрюхих мух кружили под потолком с таким плотным, зловещим гулом, словно там собирался на службу военный оркестр дьявола.
Двадцатитрехлетний Тимоти стоял по колено в обрезках свиных шкур. Его фартук из толстой буйволиной кожи за годы работы покрылся такой коркой из жира, дегтя и крови, что мог бы самостоятельно выдержать пушечный выстрел. Лицо юноши было густо измазано сажей, но глаза горели тем самым чистым, незамутненным огоньком, какой бывает у людей, абсолютно уверенных: мир создан исключительно для их личного удобства, просто мир об этом еще не догадался.
— Работайте, руки, работайте, — бормотал Тимоти, с хрустом выминая грубый кусок воловьей шкуры. — Скоро мы будем держать не эту тухлятину, а шелковые поводья. Чистое золото будет звенеть, а не эти ржавые гвозди.
В этот момент дверь мастерской, державшаяся на одной честном слове и двух полусгнивших петлях, с грохотом отворилась. Солнечный свет ворвался в полумрак лавки, а вместе с ним — легкий, испуганный шорох дорогого шелка.
На пороге стояла миссис Елизавета Фротингем. Ей было тридцать два года — возраст, когда женщина в Новой Англии либо окончательно превращалась в строгую матрону, знающую наизусть все псалмы, либо, как в случае с Елизаветой, обретала ту мягкую, зрелую красоту, которую так ценят умные мужчины и совершенно не замечают дураки. Она была вдовой всего четыре месяца. Ее покойный супруг, мистер Фротингем, был человеком столь праведным, аккуратным и невыносимо предсказуемым, что его внезапная кончина от простуды показалась городскому совету единственным несанкционированным поступком в его биографии. Он оставил Елизавете процветающую стекольную лавку, три доходных дома и такую пугающую, звенящую пустоту вокруг, что вдова была готова бежать на край света.
Елизавета судорожно прижала к носу батистовый платок, надушенный лучшими карибскими духами, но местный чан с собачьим пометом выиграл это сражение за долю секунды. Карибская лаванда сдалась без боя.
— Пресвятая дева… — прошептала вдова сквозь платок, ее глаза округлились от ужаса при виде чанов. — Здесь… здесь есть живые люди? Или я по ошибке зашла в лавку к самому Плутону?
Тимоти Декстер вышел из тени, расправив плечи с таким царственным видом, словно на нем был не дырявый фартук, а мантия кавалера ордена Подвязки. Он бесцеремонно оглядел гостью с головы до ног, задержав взгляд на тяжелой золотой броши у её ворота.
— Вы созерцаете Тимоти Декстера, мадам! — гаркнул он, да так громко, что пара мух упала замертво прямо в дубильный чан. — И я уверяю вас, я самый живой человек во всем этом сонном приходе. Зачем пожаловали? Если вам нужны дамские туфельки, то вы пришли не по адресу — я шью вещи для настоящих мужчин и крепких карет.
Елизавета отступила на шаг, едва не наступив на сомнительного вида кошачий хвост, торчавший из-под верстака. Манеры этого парня были ужасающими. Местные джентльмены, едва завидев её траурное платье, склоняли головы, говорили приторными голосами о бренности бытия и незаметно косились на её сумочку, мысленно пересчитывая её стекольные склады. Этот же неотесанный малый смотрел на неё с такой первобытной, святой наглостью, будто это она пришла просить у него милостыню.
— Мне нужна… кожа, — растерянно произнесла Елизавета, на мгновение убрав платок от лица и тут же пожалев об этом. — Для семейного экипажа. Старая обивка совсем протерлась, а мой покойный муж всегда говорил, что у вашего хозяина лучшие воловьи шкуры в Массачусетсе.
— Ваш муж умер, потому что окружал себя плохой кожей и слишком много слушал чужих советов! — отрезал Тимоти, делая к ней шаг и бесцеремонно забирая из её рук кусочек старой обивки, который она принесла в качестве образца. — Посмотрите на это непотребство! Это не кожа, это пергамент для церковных доносов. На такой обивке только задницу портить, прошу прощения за мой французский. Я сделаю вам такую карету, мадам… как вас там?
— Миссис Фротингем, — машинально ответила Елизавета, совершенно опешив от его напора.
— Я сделаю вам такую карету, миссис Фротингем, что когда вы покатите по Главной улице, лошади будут оборачиваться от гордости! Вы будете сидеть там, как королева Савская на золотом крыльце. Вы ведь хотите чувствовать себя королевой, а не унылой вдовой, которую каждый пастор норовит поучить жизни?
Елизавета вдруг замерла. Слово «унылая вдова» попало в самую точку. Именно это её и душило все эти месяцы — бесконечная, липкая, правильная серость пуританского городка. Она посмотрела на Декстера. Он стоял перед ней, чумазый, пахнущий дегтем, с дикой треуголкой на голове, но в его глазах не было ни капли того лицемерного расчета, который она видела у городских торговцев. В нем сияла абсолютная, монументальная глупость, но эта глупость была такой живой, честной и сокрушительной, что рядом с ней все умные разговоры покойного мистера Фротингема показались Елизавете сухой прошлогодней соломой.
Тимоти взял с верстака кусок свежей, тяжелой черной кожи и протянул ей:
— На, потрогай. Это тебе не книжные страницы листать. Чуешь, какая плотность? Это как моя судьба — сейчас она еще в грязи, но дай мне опору, и я переверну этот округ вверх дном. Ну так что, мадам, рискнем прокатиться со мной?
Елизавета несмело протянула руку в тонкой лайковой перчатке и коснулась кожи. Ее пальцы на мгновение встретились с горячей, мозолистой ладонью Декстера. Под потолком жужжали мухи, из чана поднимался удушливый пар, а Елизавета вдруг поймала себя на мысли, что впервые за четыре месяца ей не хочется плакать. Ей хочется смеяться. Громко, неприлично и во весь голос, на радость всем кумушкам Ньюберипорта.
— Вы совершенно сумасшедший молодой человек, мистер Декстер, — тихо сказала она, и на её губах впервые появилась едва заметная улыбка.
— Я не сумасшедший, — ухмыльнулся Тимоти, обнажив крепкие белые зубы сквозь сажу на лице. — Я просто Лорд, который пока еще не купил свой замок. Но это дело поправимое. Особенно, если у замка будет такая красивая хозяйка.
Елизавета не выдержала и рассмеялась — чистым, звонким смехом, который прозвучал в этой вонючей кожевне как ангельская труба. Она еще не знала, что этот смех обойдется ей во все её сбережения, три нервных срыва и вечную славу в анналах американской истории.

Глава 3. Трибунал за фаршированной индейкой

Если бы вы пожелали воочию созерцать, как выглядит истинное, стопроцентное протестантское неодобрение, вам следовало бы заглянуть в столовую дома Фротингемов ровно через три недели после того, как Елизавета совершила свой самый опрометчивый шаг в жизни — а именно, обменяла статус почтенной вдовы на сомнительную честь называться миссис Декстер.
На свадебный обед собрался весь цвет местной пуританской аристократии. Это были люди с такими суровыми и неподвижными лицами, словно их отлили из чугуна на том же заводе, что и церковные колокола. Они сидели за столом, прямые как шомполы, завернутые в свои черные казимировые сюртуки и накрахмаленные воротнички, которые подпирали их подбородки с такой силой, что любая попытка улыбнуться привела бы к немедленному удушению.
Главным судьей этого трибунала выступал дядя Поберти — родной брат покойного мужа Елизаветы. Этот джентльмен обладал бакенбардами, напоминавшими два сухих куста придорожного чертополоха, и уникальным даром смотреть на окружающий мир так, словно Господь Бог лично назначил его главным ревизором по грехам в штате Массачусетс. Слева от него восседала кузина Клара — девица неопределенного возраста, чья накрахмаленная юбка при малейшем движении издавала грозный шорох, кричащий на весь дом: «Всяк сюда входящий, застегнись на все пуговицы и покайся!».
Посреди стола, на огромном серебряном блюде, покоилась великолепная фаршированная индейка. Она была зажарена до идеальной золотистой корочки, но в атмосфере, царившей в комнате, птица выглядела скорее как вещественное доказательство на судебном процессе, нежели как праздничное угощение.
Все молчали. Обед тянулся в такой звенящей тишине, что было слышно, как на кухне испуганно тикают напольные часы. Новая миссис Декстер — Елизавета — сидела на самом краю своего стула, бледная, с лихорадочным румянцем на щеках. Она изо всех сил концентрировала взгляд на фамильном соуснике, молясь только об одном: чтобы её новоиспеченный супруг не заговорил хотя бы ближайшие десять минут.
Её молитвы, разумеется, были проигнорированы небесами.
Тимоти Декстер сидел во главе стола. По такому торжественному случаю он облачился в бархатный сюртук густого синего цвета, который он выменял у заезжего актера за пару крепких кожаных вожжей. Актер, судя по всему, играл исключительно роли безумных королей древности, потому что сюртук был украшен фальшивым позументом и имел столь широкие плечи, что Тимоти напоминал огородное пугало, решившее заняться международной дипломатией.
— Ну и скука у вас, господа! — громогласно выкрикнул Тимоти, нарушая священную тишину с грацией пушечного ядра, влетевшего в хрустальную лавку. — Вы чего сидите с такими физиономиями, будто мы не свадьбу празднуем, а хороним последнего трескового короля в заливе? Дядя Поберти, плесните-ка себе мадеры! Ей-богу, от вашего взгляда даже это вино в бутылке скоро превратится в первосортный уксус.
Кузина Клара издала такой звук, словно подавилась собственной добродетелью, и судорожно схватилась за воротник.
Дядя Поберти медленно, с достоинством истинного патриарха, отложил серебряный нож. Он повернул свою чугунную голову к Елизавете, полностью проигнорировав Декстера, словно на конце стола сидел не человек, а досадный сквозняк.
— Лили, дитя мое, — произнес он голосом, каким обычно зачитывают приговоры к повешению за пиратство. — Мы, твоя семья, до последней секунды надеялись, что слухи, дошедшие до наших ушей из кожевни, — лишь следствие твоего душевного расстройства от тяжелой утраты. Мой покойный племянник, мистер Фротингем — да упокоит Господь его аккуратную душу, — был человеком великой культуры. Он читал Вергилия в оригинале и знал, в какую руку брать вилку для рыбы, даже если этой рыбы не было на столе.
Тимоти, который в эту самую секунду как раз использовал дорогую льняную салфетку, чтобы шумно и с удовольствием высморкаться, ничуть не смутился. Он швырнул салфетку прямо на стол, едва не угодив в тарелку кузины Клары.
— Да сдался вам этот Вергилий, дядя! — весело отозвался Декстер, беря с блюда жирную ножку индейки прямо руками и отправляя её в рот. — Ну читал он свои книжки, и где он теперь? Лежит на холме под тремя футами Массачусетской земли, и книжки его лавку от банкротства не спасли. Читать-то каждый дурак горазд, в этом хитрости мало. Буквы — они на бумаге сидят и не шевелятся. А вот вы попробуйте из дохлой свиньи сделать пару сапог, за которые судья округа выложит три звонких доллара и еще спасибо скажет! Вот это — наука. Вот это — Вергилий! А ваш книжный пускай в шкафу гниет, мне он без надобности.
— Лили! — прошипела кузина Клара, бледнея до синевы и шурша юбками так сильно, что индейка на блюде, казалось, вздрогнула. — Это невыносимо. Этот человек… этот дикарь оскверняет память нашего рода. Он ковыряет в зубах серебряной вилкой! Он… он ест руками, как карибский каннибал! Одумайся, пока пастор не внес эту запись в церковную книгу!
Тимоти услышал шепот и с такой силой грохнул кулаком по дубовому столу, что фамильный китайский фарфор подпрыгнул на добрых два дюйма, а дядя Поберти едва не лишился своих знаменитых бакенбард.
— Попрошу без паники в моем доме! — захохотал Декстер, и в его глазах блеснул тот самый дикий, незамутненный огонек абсолютной уверенности, который пугал умных людей куда сильнее любой агрессии. — Теперь это мой дом, кузина Клара! И лавки ваши стекольные теперь под моим глазом ходить будут. Вы думаете, я ваше состояние по ветру пущу? Да я его утрою! Я эти деньги носом чую, как моя старая собака чует тухлую колбасу под крыльцом соседа. Вот увидите, придет день, и вы все будете стоять в очереди, чтобы Лорд Тимоти пустил вас погреться у своего камина. Елизавета, душенька, передай-ка горчицу, а то эта птица суховата, прямо как воскресная проповедь нашего пастора!
Елизавета медленно подняла глаза от тарелки. Её родственники выглядели так, словно им в суп только что подсыпали крысиный яд. Они ждали, что она расплачется, упадет на колени и станет просить прощения за свой позор.
Но Елизавета посмотрела на Тимоти. Он сидел во главе стола — чумазый, с жирными от индейки пальцами, в своем дурацком королевском сюртуке, но на его лице не было ни капли зла или притворства. Он говорил всё это с таким искренним, лучезарным добродушием, будто действительно открывал этим зажатым, несчастным людям дверь в райский сад.
И Елизавета вдруг поняла, что её репутация в Ньюберипорте уничтожена, закопана и залита дегтем навсегда. И в этот же миг на её губах появилась едва заметная, но совершенно счастливая улыбка. Она протянула мужу соусник и тихо произнесла:
— Держи, Тимоти. Кушай на здоровье.
Кузина Клара издала предсмертный хрип, а дядя Поберти медленно закрыл глаза, понимая, что прогнулся первый бастион их пуританского мира. Реальность сделала свой первый, едва заметный предупреждающий щелчок.

Глава 4. Продавец воздуха мистер Смит

Если бы вы в те годы вздумали составить путеводитель по самым надежным способам избавления от излишков честно заработанного капитала, вам непременно следовало бы упомянуть кабинет покойного мистера Фротингема. Всего за пару лет Тимоти Декстер сумел превратить это некогда респектабельное святилище коммерческой мысли в нечто среднее между портовым кабаком и складом старьевщика, куда со всего штата Массачусетс потянулись самые отъявленные пройдохи, калеки и уличные философы.
Причиной этого великого паломничества стали «континентальные доллары». Во время Войны за независимость Конгресс печатал эти бумажные банкноты с такой скоростью и усердием, с какими приличная прачка отжимает мокрое белье. К концу тысяча семьсот восьмидесятых годов эти деньги обесценились настолько, что в лавках Ньюберипорта за один полновесный серебряный доллар давали целую тачку этой макулатуры [Тимоти Декстер]. Благочестивые граждане обклеивали ими стены в чуланах, растапливали камины или заворачивали в них дешевую соленую треску. В народе даже родилась поговорка: «Это не стоит и континентального доллара».
Но у Тимоти Декстера, как всегда, было свое, никем не просимое и совершенно монументальное мнение.
— Ты только посмотри на них, Лили! — восторженно орал Тимоти, запуская руки по самый локоть в огромный холщовый мешок, доверху набитый помятыми, грязными зелеными бумажками. — Это же чистая краска! Погляди, какой орел нарисован! А буквы? Каждая буквица прямо-таки кричит, что это деньги американской республики! Разве может наше правительство печатать орлов на простой туалетной бумаге? Нет, мадам! Правительство — оно умное, оно зря государственную птицу переводить не станет.
Елизавета стояла у окна, бледная как полотно, судорожно сжимая в руках кружевной платок. На пороге кабинета, переминаясь с ноги на ногу, топтался местный лавочник, мистер Смит — человек с повадками лисы, которая чудом пробралась в королевскую голубятню. Мистер Смит только что сбыл Тимоти три пуда этих банкнот, за которые получил пятьдесят настоящих, тяжело звенящих серебряных монет из личных запасов вдовы. Лавочник изо всех сил кусал себе губы, чтобы не разрыдаться от дикого, рвущегося наружу хохота прямо перед клиентом.
— О, мистер Декстер, вы истинный патриот и великий финансовый гений нашего времени, — проникновенно, едва сдерживая дрожь в голосе, говорил Смит, аккуратно похлопывая себя по карману с серебром. — Никто в этом городе, кроме вас, не обладает такой широтой души, чтобы поддержать нашу молодую республику в столь трудный час. Если у меня на чердаке завалялось еще пара мешков этого… благородного хлама, могу я принести их завтра?
— Тащи всё, Смитти! Всё тащи, ни одной бумажки не оставляй! — великодушно махнул рукой Тимоти, пустив густой клуб вонючего коровьего табака. — Лорд Декстер скупает всё! У этих трусов в нашей ратуше хвосты поджаты, они не верят в собственную страну. А я верю! Я сердцем чую, что эти бумажки скоро будут стоить дороже, чем твоя лавка вместе с твоими фальшивыми весами.
Мистер Смит отвесил такой глубокий, почти издевательский поклон, что чуть не задел носом ковер, и пулей выскочил за дверь. С улицы тут же донесся его громкий, заливистый смех — он спешил в таверну «Зеленый дракон», чтобы рассказать приятелям, как легко обул сумасшедшего кожевника, обменяв мусор на настоящее серебро.
Елизавета медленно подошла к дубовому столу и взяла в пальцы одну из купюр. Она была надорвана по краям и пахла сырым подвалом и дешевым портовым элем.
— Тимоти, — тихо, с трудом сдерживая подступающие слезы, произнесла она. — Ты погубил нас. На это серебро мы могли купить три новых стекольных склада. Мой покойный муж собирал эти монеты двадцать лет, отказывая себе во всем…
— Твой покойный муж, Лили, был хорошим человеком, но у него начисто отсутствовало то, что я называю «коммерческим нюхом», — авторитетно заявил Тимоти, усаживаясь прямо на мешок с бумажками и поправляя свою огромную треуголку. — Он смотрел под ноги, как гусь на пашне, а я смотрю на звезды. Вот увидишь, эти бумажки еще заставят весь этот напыщенный город ползать передо мной на коленях.
— Они не стоят ничего! — воскликнула Елизавета, и одна горькая слеза все-таки покатилась по её щеке. — Соседи отворачиваются при встрече. На рынке мне в спину шепчут, что я вышла замуж за круглого дурака. Половина твоего мешка уже сгнила от сырости!
Тимоти встал, подошел к ней и с удивительной для его грубых рук нежностью вытер слезу своим огромным, испачканным в чернилах пальцем. В его глазах не было ни капли злости — там по-прежнему сияла та самая непоколебимая, святая глупость, которая просто не ведала, что такое страх перед будущим.
— Пускай шепчут, душенька, — ухмыльнулся он, обнажив белые зубы. — Дураки — это те, кто продает Лорду Декстеру золото по цене гнилой соломы. Помяни мое слово: скоро мы с тобой будем обедать на золотых тарелках, а мистер Смит будет чистить мои сапоги за право просто посмотреть на наш камин. Выпей-ка мятного чаю и не думай о плохом. У Лорда всё под контролем.
Елизавета вздохнула и посмотрела на горы мусорных денег, которые уже занимали половину кабинета. Ей следовало бы запереть все сундуки, забрать ключи и выгнать этого безумца обратно на его кожевенную фабрику к свиным шкурам. Но в его дикой, абсолютно абсурдной уверенности было что-то такое, что завораживало её. Она вдруг поймала себя на мысли, что в глубине души — в самой темной и нелогичной её части — ей безумно, до дрожи хочется, чтобы этот дурак оказался прав.

Глава 5. Золотой капкан Александра Гамильтона

Если бы вы захотели увидеть, как выглядит человек, которого обуяла истинная, неподдельная христианская скорбь, вам следовало в то майское утро тысяча семьсот девяносто третьего года прийти к городской ратуше Ньюберипорта. Там собрался весь цвет местного купечества. Лица этих почтенных джентльменов выражали такое глубокое и искреннее страдание, какого от них нельзя было добиться ни одной, даже самой страшной проповедью о геенне огненной.
Причиной этого всеобщего траура стал свежий указ Александра Гамильтона — первого министра финансов Соединенных Штатов. Этот государственный муж, чья голова, очевидно, была занята куда более сложными материями, чем покой массачусетских лавочников, неожиданно объявил: правительство обязуется выкупить все старые, «мусорные» континентальные доллары по их полной номинальной стоимости. И не какими-то новыми обещаниями, а чистым, полновесным золотом.
Мистер Смит — тот самый, что сбыл Декстеру три пуда макулатуры, — стоял у позорного столбца, намертво обхватив голову руками. Он выглядет так, словно его только что заставили проглотить живого ежа, причем против шерсти.
— Один к одному… — шептал он, глядя в пространство остекленевшими глазами. — Я продал ему целое состояние за горсть серебряных четвертаков. Мои дети могли бы учиться в Гарварде. Моя жена могла бы носить шелка от самой английской королевы… Господи, за что ты лишил меня разума и отдал все мои деньги этому кожевнику?!
В эту самую секунду на площади показался сам виновник городского торжества. Тимоти Декстер шел посреди улицы, насвистывая какой-то неприличный портовый мотивчик. На нем был всё тот же нелепый синий актерский сюртук, но теперь из каждого кармана этого архитектурного сооружения торчали толстые пачки новеньких золотых сертификатов. Сзади, едва поспевая за его широким шагом, шла Елизавета. В руках она несла тяжелый кожаный саквояж, из приоткрытой пасти которого заманчиво поблескивали золотые монеты. Лицо её выражало странную смесь дикого ужаса перед будущим и глубокого уважения к глупости собственного мужа.
— Здорово, Смитти! — громогласно выкрикнул Тимоти, остановившись прямо напротив несчастного лавочника. — Как поживают твои чердаки? Нет ли там еще парочки мешков с орлами? Я готов брать оптом, мне для хорошего дела бумаги не жалко!
Мистер Смит издал тихий хрип и медленно сполз по деревянному столбу прямо в дорожную пыль.
— Тимоти… мистер Декстер… — выдавил из себя стоявший рядом дядя Поберти, чьи бакенбарды от пережитого шока, казалось, поредели наполовину. — Это… это невероятное совпадение. Чистая случайность. Нам, людям образованным, совершенно очевидно, что вы не могли знать о планах министра Гамильтона. Вы ведь даже газет не читаете!
— А зачем мне их читать, дядя? — искренне удивился Тимоти, доставая из кармана тяжелую золотую монету и подбрасывая её в воздух. — Газеты пишут такие же дураки, как вы. Вы все смотрите в свои умные книжки и думаете, как бы не прогадать на два цента. А Лорд Декстер просто берет то, что плывет в руки. Я же говорил вам за свадебным столом: у меня коммерческий нюх! Правительство просто сделало то, что я ему велел своим сердцем.
Он повернулся к жене и по-хозяйски похлопал её по плечу.
— Ну что, Лили, душенька? Пойдем выбирать место для нашего нового дворца. И вели покрасить крышу не просто в красный, а в самый огненный цвет, какой только сыщется в лавках. Пусть эти умники каждую ночь видят, как сияет золото Лорда Декстера!
Елизавета молча кивнула. Она посмотрела на толпу купцов, которые еще вчера шептались у неё за спиной, а сегодня провожали её мужа взглядами, полными священного трепета и зависти. Она поняла, что отныне её жизнь превратилась в сумасшедший аттракцион, где законы логики больше не действуют, а правила игры устанавливает парень, который до сих пор путает Вергилия с сортом дубильной жидкости. Но самое страшное и веселое было в том, что этот аттракцион только начинал набирать обороты.

Часть II. Карибский мираж и кошачья армия (1795–1797 годы)

Глава 6. Заговор в «Зеленом драконе»

Если бы вы в ту пору заглянули в портовую таверну «Зеленый дракон» в самый глухой вечерний час, вы бы застали там зрелище исключительно поучительное. За самым дальним дубовым столом, прямо у камина, где угли лениво догорали с таким унылым треском, словно разделяли общее горе присутствующих, собралось все купеческое ядро Ньюберипорта. Картина была достойная кисти мастера, специализирующегося на изображении вселенской скорби.
Здесь был и наш старый знакомый мистер Смит, чье лицо за последние два года приобрело стойкий землистый оттенок, и еще трое респектабельных торговцев. Все они сидели, низко склонив головы над оловянными кружками с крепким элем, и дышали так тяжело, словно только что вручную разгрузили целый фрегат с солью. Настоящее золото, которое Тимоти Декстер выудил из карманов государственного казначейства, лишило сна половину честных коммерсантов штата. Тот факт, что бывший кожевник теперь раскатывает по городу в карете, украшенной золотыми бляхами, казался им личным оскорблением от Творца.
— Это вызов общественной морали, господа, — глухо пробормотал мистер Смит, яростно ковыряя ногтем трещину на столе. — Человек не знает, где находится Лондон, путает проценты с церковной десятиной, а капитал его растет быстрее, чем сорняк на навозе. Если мы не вернем его обратно к корыту со свиными шкурами, наши дети проклянут нас.
— Но как его вернуть, Смитти? — вздохнул толстый торговец пенькой мистер Аттуотер, чьи тройные подбородки уныло колыхались в такт словам. — Удача липнет к нему, как деготь к сапогам. Он ведь заберет любое дело, за какое ни возьмется.
Мистер Смит внезапно поднял голову. В его глазах, тусклых от зависти, блеснул тот самый недобрый, болотный огонек, который обычно загорается в умах мелких лавочников, когда они придумывают по-настоящему крупную пакость.
— А мы дадим ему дело, из которого нет выхода, — прошептал Смит, подвигаясь ближе к компаньонам и понижая голос до заговорщицкого сипения. — Декстер ведь считает себя величайшим торговцем на земле. Он верит всему, что говорят с серьезным лицом в этой таверне. Так давайте расскажем ему о «великом карибском дефиците».
Смит сделал паузу, чтобы насладиться эффектом, и хитро прищурился.
— Мы скажем ему, что на Карибских островах — там, где жара стоит такая, что у ящериц шкура трескается, — плантаторы буквально умирают от нехватки шерстяных рукавиц и металлических грелок для постелей. Пусть этот дурак скупит все запасы на наших складах, погрузит на свои новые корабли и везет под тропическое солнце. Там его золото и растает!
Через минуту портовый зал «Зеленого дракона» огласился тихим, сдавленным хохотом. Это был смех людей, которые были абсолютно уверены, что законы географии наконец-то помогут им утопить Лорда Декстера в пучине полного банкротства.
Два дня спустя план был приведен в исполнение. Тимоти Декстера, который шел по портовой улице с видом Юлия Цезаря после взятия Галлии, вежливо зазвали в таверну. Мистер Смит лично пододвинул ему лучший стул и налил кубок дорогой мадеры.
— Мы пришли к вам, Лорд Тимоти, как к человеку с государственным умом, — говорил Смит с лицом столь серьезным и благочестивым, будто зачитывал главу из Второзакония. — Обычным торговцам вроде нас такой масштаб не под силу. Дело секретное, масонское. Нам из верных источников в Вест-Индии донесли: тамошние господа плантаторы готовы платить любые деньги за грелки для постелей. Ночи там, сами понимаете, суровые, океанские. А шерстяные рукавицы у них вообще на вес золота — руки у негров на сахарных плантациях мерзнут, работать не могут.
Тимоти Декстер сидел, откинувшись на спинку стула, и слушал этот бред с выражением глубочайшей мудрости на лице. Он медленно пыхтел своей трубкой с вонючим табаком, и огромная треуголка на его голове величественно покачивалась в такт его мыслям. Он ни на секунду не усомнился в словах купцов. В его сияющей, девственно чистой голове идея о том, что жители тропических островов нуждаются в зимних рукавицах, улеглась с той же легкостью, с какой туда укладывалась любая другая нелепица.
— Я знал это! — вдруг громогласно выкрикнул Декстер, ударив кулаком по столу так, что оловянные кружки подпрыгнули. — Я так и знал! Человеческая природа везде одинакова. Если у меня в Массачусетсе в январе мерзнут пятки, то почему они не должны мерзнуть у человека на Карибах? Они просто стеснялись сказать об этом другим купцам! Боялись, что их засмеют. Но Лорд Декстер всё понимает без лишних слов.
На глазах Тимоти даже выступили искренние слезы умиления. Он схватил мистера Смита за руку и сжал её с такой силой, что у лавочника затрещали суставы.
— Спасибо вам, друзья! — растроганно пробасил Лорд. — Спасибо, что пришли именно ко мне. У Лорда Декстера широкая душа, я вашу доброту не забуду. Я скуплю все грелки в этом штате! Я одену эти острова в лучшую шерсть! Капитан, еще мадеры моим верным советчикам за счет Лорда!
Мистер Смит, кривясь от боли в раздавленных пальцах, усердно кивал и прятал глаза. Заговорщики едва сдерживали победные ухмылки. Они понимали, что капкан захлопнулся, и теперь ничто на свете — ни здравый смысл Елизаветы, ни законы природы — не сможет остановить этого великолепного дурака от прыжка в самую глубокую финансовую пропасть Новой Англии.

Глава 7. Медвежьи лапы для тропиков

Если бы в те дни вы решили навестить огненный дворец Лорда Декстера, то застали бы там семейную сцену такого размаха, перед которой померкли бы любые театральные постановки Бостона. Загородная усадьба Декстера гудела как встревоженный пчелиный улей, в который вместо дыма запустили хорошую порцию портового безумия.
— Ты сошел с ума! — кричала Елизавета, и её голос, обычно тихий и благородный, теперь звенел под высокими потолками парадного зала, как сирена береговой охраны [Тимоти Декстер]. — Господи всемогущий, за какие грехи ты послал мне этого человека? Тимоти, опомнись! На Карибах люди ходят в тонких муслиновых рубахах и прячутся в тени пальм от невыносимого пекла! Там нет зимы! Там нет снега! Какие, к чертям собачьим, шерстяные рукавицы?!
Тимоти Декстер стоял посреди залы в своем неизменном синем мундире, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, словно Наполеон перед решающей битвой. На его лице застыло то самое монументальное выражение абсолютной правоты, которое не смогли бы пробить даже пушечные ядра королевского флота.
— Эх, Лили, Лили, — с глубоким, искренним состраданием к женскому уму пробасил Декстер. — Ты рассуждаешь как обычная стекольная лавочница. Твой горизонт — это три мили вокруг Ньюберипорта. А Лорд смотрит на карту мира! Купцы в «Зеленом драконе» врать не станут, это люди с репутацией и весами. Я тебе говорю: негры на плантациях просто стесняются сказать, что у них мерзнут руки! Они ведь тоже люди. А когда ночью с океана дует тропический бриз — у них там, небось, зуб на зуб не попадает. Лорд Декстер обогреет этих бедолаг, а заодно привезет обратно столько золота, что мы сможем вымостить им всю нашу конюшню!
Скандал закончился тем, чем заканчивались все логические споры в этом доме: Тимоти громко хлопнул дверью, обозвал жену «женщиной без государственного видения» и отправился в порт.
Следующие две недели портовые доки Ньюберипорта напоминали сумасшедший дом, в котором внезапно открыли текстильную фабрику. Декстер штурмовал склады с упорством разъяренного быка. Он скупал шерстяные рукавицы тысячами — толстые, грубые, связанные из некрашеной овечьей шерсти, которые в Массачусетсе носили только лесорубы и охотники на медведей. Параллельно его люди выгребали из лавок все запасы тяжелых латунных и чугунных сковород-грелок с длинными деревянными ручками, в которые пуритане перед сном насыпали горячие угли, чтобы согреть свои ледяные постели.
Матросы на пристани, затаскивая эти горы зимнего инвентаря в трюмы двух новеньких фрегатов Декстера, откровенно крутили пальцами у виска и громко хохотали, когда Лорд отворачивался.
— Эй, Билл! — весело кричал один портовый грузчик другому, подбрасывая в воздух связку тяжелых грелок. — Как думаешь, карибские русалки будут жарить на этих сковородах летучую рыбу или просто станут колотить ими акул по носу?
— Не наше дело, Томми! — ухмылялся Билл, вытирая пот со лба. — Сумасшедший Лорд платит за погрузку чистым серебром, так что если он прикажет грузить на корабль прошлогодний снег, я лично притащу ему три бочки из своего ледника!
На фоне этого коммерческого карнавала в семье Декстера разворачивалась подлинная трагедия. Сын Тимоти, Сэмюэл — семнадцатилетний юноша с бледным лицом и вечно испуганными глазами — не выдержал позора. Понимая, что весь город считает его отца главным шутом Новой Англии, он впервые в жизни напился в хлам прямо на портовой площади, украв бутылку дешевого рома у матросов. Его нашли спящим в куче гнилой трески. А младшая дочь, Нэнси, заперлась в своей комнате во дворе и начала часами разговаривать с деревянными куклами, уверяя их, что скоро папа привезет им в подарок живого карибского крокодила.
Но Тимоти ничего этого не замечал. Он стоял на самом краю пирса, в своей огромной треуголке, пожевывая трубку с вонючим табаком. Когда пушечный выстрел возвестил об отплытии кораблей, Декстер величественно поднял руку, благословляя свои трюмы, забитые чугуном и шерстью, на встречу с тропическим солнцем. Он был абсолютно, свято счастлив.

Глава 8. Сахарные ковши и сибирский транзит

Если бы у вас имелась возможность перенестись на три тысячи миль к югу и сойти на берег в главном порту Вест-Индии в тот самый день, когда туда бросили якорь фрегаты Лорда Декстера, вы бы стали свидетелем невиданного зрелища. Солнце стояло в зените и палило с такой яростью, словно вознамерилось превратить весь Карибский бассейн в одну гигантскую кастрюлю с ухой. Местные плантаторы в тончайших шелковых камзолах лениво потягивали холодный лимонад под навесами из пальмовых листьев, а ящерицы на каменных парапетах порта казались зажаренными заживо.
На мостике головного фрегата стоял капитан Тёрнер — человек с лицом, выветренным океанскими штормами, и душой, окончательно растоптанной приказами Тимоти Декстера. Капитан смотрел на приближающийся причал с таким выражением, словно его вели на эшафот.
— Проклятье… — тихо пробормотал он, вытирая пот, заливавший глаза. — Боже, если ты существуешь, сделай так, чтобы эти люди сошли с ума и скупили у меня хотя бы сотню грелок. Иначе мне придется утопиться в этом синем море, чтобы не возвращаться к Лорду с пустыми карманами.
Когда матросы начали выгружать на причал первые связки чугунных сковород-грелок и тюки с тяжелыми шерстяными рукавицами, портовая толпа замерла. Чернокожие портовые грузчики сначала осторожно трогали пальцами толстую овечью шерсть, а затем принялись хохотать так громко, что распугали всех чаек в радиусе мили. Местные торговцы подходили, крутили в руках тяжелые сковороды с длинными ручками, плевали на раскаленный чугун, который тут же шипел, и крутили пальцами у виска. Капитан Тёрнер уже потянулся к пистолету в кобуре, собираясь завершить этот коммерческий позор самым решительным образом, как вдруг на причале появился дон Себастьян — крупнейший владелец сахарных заводов на острове.
Дон Себастьян был человеком мрачным, занятым и совершенно не расположенным к шуткам. В тот день его заводы стояли: рабочие никак не могли очистить огромные чаны с кипящим сахарным сиропом, потому что старые ковши прогорели, а новые, заказанные из Испании, застряли где-то по дороге.
Плантатор лениво подошел к куче чугунных грелок Декстера, пнул одну из них носком дорогого сапога, а затем вдруг замер. Его глаза округлились. Он наклонился, взял грелку за длинную деревянную ручку, перевернул её круглой емкостью вниз, затем открыл откидную латунную крышку с дырочками и заглянул внутрь.
— Святая Мария… — прошептал дон Себастьян, и его лицо озарилось поистине божественным вдохновением. — Капитан! Откуда у вас эти божественные орудия труда?
Капитан Тёрнер с трудом сглотнул слюну.
— Это… это грелки для постелей, сеньор. От Лорда Тимоти Декстера из Массачусетса.
— Глупости! Какие грелки! — нетерпеливо махнул рукой испанец. — Твой Лорд — гений! Это же идеальные, совершенные ковши для варки сахарного тростника! Длинная ручка защищает руки рабочего от брызг кипящей патоки, глубокая чаша вмещает ровно столько сиропа, сколько нужно, а дырочки в крышке — это же гениальное сито для сцеживания пены! Я забираю всё! Сколько ты хочешь за одну штуку?
Через полчаса на причале началась настоящая давка. Плантаторы со всего острова, прослышав про «новые массачусетские сахарные ковши», съезжались в порт на каретах и перебивали цену друг друга. Чугунные грелки улетали по тройной стоимости. Капитан Тёрнер едва успевал записывать золотые монеты в судовой журнал, чувствуя, как у него начинает кружиться голова от абсурдности происходящего.
Но оставалась вторая беда — горы шерстяных рукавиц, которые по-прежнему лежали на причале унылыми серыми холмами. Карибские негры наотрез отказывались совать руки в эти «медвежьи лапы», логично опасаясь свариться заживо.
И здесь реальность сделала свой второй, самый сокрушительный прогиб под святую глупость Декстера.
К вечеру в гавань, тяжело переваливаясь на волнах, зашел огромный испанский галеон, державший путь из Южной Америки в Европу через северные порты. На его борту находилась экспедиция, собиравшаяся на зимовку в холодные сибирские земли для закупки пушнины. Капитан галеона, сошедший на берег, случайно наткнулся на портовые склады и увидел горы массачусетских рукавиц. Он пощупал плотную шерсть лесорубов, прикинул, сколько его матросов замерзнет в северных морях без теплой одежды, и ударил ладонью по столу.
— Капитан! — крикнул испанец Тёрнеру. — Я забираю всю эту шерсть оптом! Мои люди выкупят каждую пару. Нам через месяц плыть туда, где птицы замерзают на лету, а у вас тут лежит лучшее спасение от сибирских ветров!
Когда фрегаты Тимоти Декстера подняли паруса, чтобы держать курс обратно на Ньюберипорт, их трюмы были забиты до самого верха не чугуном и шерстью, а мешками со свежайшим карибским сахаром, бочками с чистейшей тропической патокой и сундуками, доверху набитыми тяжелыми испанскими золотыми дублонами. Реальность Новой Англии, пытавшаяся удержаться на законах географии, с треском капитулировала перед человеком, который просто верил, что негры на Карибах мерзнут по ночам.

Глава 9. Оды из рыбной лавки

Если бы у вас появилось желание измерить глубину человеческого разочарования, вам следовало в тот осенний вечер заглянуть в таверну «Зеленый дракон». Заговорщики во главе с мистером Смитом сидели на своих привычных местах у камина. На этот раз они не пили эль — они его уничтожали, пытаясь заглушить страшную, не поддающуюся никакой коммерческой логике весть.
Корабли Декстера вернулись. Фрегаты стояли в гавани Ньюберипорта, осев в воду по самые пушечные порты от тяжести карибского сахара, патоки и золота [Тимоти Декстер].
— Это конец, господа, — прохрипел мистер Смит, глядя в свою кружку так, словно на ее дне копошились могильные черви. — Земля сошла со своей оси. На жарких островах Вест-Индии стали топить постели чугуном, а шерстяными рукавицами ловить летучую рыбу. Я умываю руки. Наш пастор говорит, что Господь любит дураков, но я не думал, что до такой степени.
В эту самую секунду дверь таверны распахнулась от мощного пинка ноги. На пороге возник Лорд Тимоти. На нем был новый, еще более нелепый мундир, густо расшитый золотым стеклярусом из лавки его собственной жены. За ним двое дюжих слуг тащили огромный холщовый мешок.
— Здорово, заговорщики! — грохотал Декстер, и его треуголка едва не задевала закопченные балки потолка. — Что приуныли? Смитти, друг мой бесценный! Я пришел сказать тебе спасибо. Твой масонский совет сработал на все сто! Негры так обрадовались моим рукавицам, что прислали мне за них целый корабль отборного тропического сахара!
Тимоти развязал мешок и щедрой горстью швырнул белоснежный сахарный песок прямо на грязный стол перед онемевшими купцами. Одному из заговорщиков, старому мистеру Аттуотеру, в эту секунду стало по-настоящему дурно. Он схватился за левую сторону своего роскошного жилета, издал тихий хрип и медленно повалился со стула прямо на руки испуганного трактирщика. Апоплексический удар на почве чужого коммерческого успеха — вещь в Новой Англии редкая, но в случае с Декстером вполне объяснимая.
Тимоти, ничуть не смутившись суматохой, вышел на улицу. Он чувствовал, что стал слишком велик для этого маленького, завистливого городка. Ему, как истинному Лорду, требовался свой собственный придворный поэт, который зафиксировал бы его триумф в веках.
И он нашел его прямо на городском рынке, между лотками с тухлой селедкой и гнилой капустой.
Звали этого гения Джонатан Пламмер. Это был эксцентричный тридцатилетний торговец рыбой, бродячий проповедник и по совместительству автор самых ужасных стихов во всем полушарии. Пламмер обладал зычным голосом, полным отсутствием стыда и лицом человека, который не ел ничего горячее овсянки последние три недели. Он как раз стоял на перевернутой бочке из-под соленой трески и декламировал стихи собственного сочинения, пытаясь продать жителям Ньюберипорта три фута сушеного палтуса.
— Стой на месте, пиит! — гаркнул Декстер, остановив свою золоченую карету прямо посреди рыночной площади. — Отныне ты больше не воняешь рыбой. Ты воняешь благородным мускусом! Я назначаю тебя Поэтом-лауреатом Лорда Тимоти Декстера!
— А сколько вы изволите платить, милорд? — мгновенно сориентировался Пламмер, спрыгивая с бочки и отвешивая кособокий поклон. — Ибо муза моя, признаться, весьма чувствительна к размерам казенного содержания.
— Пинта рома в день, кусок соленой ветчины из моего погреба и три пары сапог в год из лучшей воловьей шкуры! — объявил Тимоти. — А еще я куплю тебе бархатный камзол фиолетового цвета с золотыми пуговицами, чтобы все понимали: идет великий человек!
Уже к вечеру того же дня Джонатан Пламмер, облаченный в огромный, пахнущий театральной молью фиолетовый камзол, стоял в парадном зале дворца Декстера. В одной руке он держал кувшин с ромом, в другой — гусиное перо, а лицо его выражало ту степень вдохновения, какая бывает только у очень голодных людей, добравшихся до бесплатной еды.
— Пиши, Джонатан, пиши! — кричал Тимоти, расхаживая по зале и пуская клубы вонючего коровьего табака. — Воспевай мои карибские подвиги! Пусть эти грамотеи в ратуше лопнут от зависти!
И Пламмер писал. За пинту рома он выдавал такие литературные шедевры, от которых у любого Вергилия волосы встали бы дыбом. Он громогласно читал их с веранды дворца, собирая толпы зевак:

Среди царей и мудрецов,
Лорд Декстер — первый из отцов!
Он холод негров победил,
И грелки в сахар превратил!
Его умище — как гора,
Кричите «Лорду» все: ура!

Тимоти слушал эти вирши, блаженно зажмурив глаза и majestically покачивая своей огромной треуголкой в такт корявой рифме. Он был абсолютно уверен, что эти стихи — вершина мировой поэзии. За стеной, в своем крыле, тихо плакала Елизавета, а на рынке мистер Смит подсчитывал убытки. Но реальность продолжала гнуться под Лорда. Завистники еще не знали, что их ждет следующая, самая страшная ловушка, которую они сами же и приготовят для Декстера.

Глава 10. Ньюкаслский тупик и хвостатый трюм

Купеческий заговор в Ньюберипорте напоминал упрямого осла: чем сильнее жизнь била его по морде, тем глубже он увязал в собственном упрямстве. После карибской катастрофы, стоившей мистеру Аттуотеру здоровья, а остальным купцам — остатков душевного покоя, заговорщики решили сменить тактику. Теперь они целились не просто в кошелек Декстера, а в самые основы мировой экономики.
— Мы были слишком изящны, господа, — шептал мистер Смит, чьи зубы за прошедший год сточились от постоянного скрежета. — Карибы — это хаос, там черт ногу сломит. Но есть на свете вещи незыблемые, как скала Плимута. Есть английский город Ньюкасл. Этот город стоит на угле. Он дышит углем. Он завален углем по самые крыши своих закопченных пабов. Отправить туда партию американского угля — это всё равно что продавать воду колодезному мастеру во время библейского потопа.
Два дня спустя Смит с лицом библейского праведника перехватил Декстера у входа в лавку.
— Лорд Тимоти, — проникновенно произнес лавочник, прижимая руку к сердцу. — Клянусь честью, в прошлый раз мы недооценили ваш масштаб. Но теперь у нас есть дело королевского уровня. В Англии, в самом Ньюкасле, наступил страшный кризис. Заводы стоят. Джентльмены замерзают в своих замках. Им нужен наш, массачусетский уголь. Британия смотрит на вас с надеждой!
Тимоти Декстер выслушал это, величественно попыхивая своей вонючей трубкой. В его голове, по-прежнему чистой от каких-либо географических карт, идея везти уголь в Ньюкасл осела с мягким шелестом падающего листа.
— Британия не пропадет, пока жив Лорд Декстер! — громогласно объявил он на всю улицу. — Я зафрахтую три фрегата! Я засыплю этот ваш Ньюкасл углем по самые уши!
Но настоящая трагикомедия разыгралась в огненном дворце Декстера через три дня после этого разговора. Тимоти почивал в своем кресле, когда ему — по крайней мере, так он уверял слуг — явился во сне сам святой Петр в образе огромного кота и грозно мяукнул прямо в левое ухо. Проснувшись, Лорд Декстер осознал великую истину: кораблям нужна охрана от английских корабельных мышей.
Утром на Главной площади Ньюберипорта Джонатан Пламмер, наряженный в свой фиолетовый камзол, забил в огромный барабан и зачитал новый указ:
— Слушайте все! Лорд Тимоти Декстер объявляет Великий Кошачий Сбор! За каждую живую, усатую и дееспособную кошку, доставленную во дворец, Лорд платит два полновесных цента наличными! Спасем британские грузы от грызунов!
То, что началось после этого, Марк Твен описал бы как «хвостатую лихорадку, затмившую здравый смысл христианского мира». Весь юг Массачусетса сошел с ума. Сотни мальчишек, портовых бродяг и даже почтенных вдов, позабывших о приличиях, ринулись ловить кошек. Ловили бродячих, ловили домашних, ловили любимых монастырских мышеловов.
Уже к вечеру усадьба Декстера превратилась в филиал кошачьего ада. В парадной зале стоял оглушительный, многоголосый ор. Коты сидели в корзинах, в мешках, в пустых ящиках из-под чая. Огромные боевые коты портовых доков дрались с изящными домашними кошками на глазах у испуганных слуг.
— Тимоти! — рыдала Елизавета, забравшись с ногами на обеденный стол в кухне, пока мимо неё с диким шипением проносился огромный рыжий котяра. — Они ободрали все шторы! Они съели весь утренний окорок! Твой дворец провонял хуже кожвенного чана! Останови это безумие!
— Молчи, привидение! — отмахивался Декстер, пытаясь запихнуть огромного черного кота в холщовый мешок. — Это не просто коты, это моя хвостатая гвардия! Они плывут на встречу с королем Георгом!
Через неделю три фрегата Декстера вышли из порта. Их трюмы были доверху набиты тяжелым пенсильванским углем, а на палубах и в каютах в тысячах вентилируемых ящиков орала, шипела и царапалась армия из двух тысяч массачусетских кошек. Капитан корабля перед отплытием выпил пинту чистого рома, перекрестился и приказал матросам затыкать уши воском, чтобы не сойти со ума от этого непрекращающегося кошачьего концерта на просторах Атлантики. Купцы в таверне потирали руки: уголь в Ньюкасле стоил цент за тонну, а кошки — и того меньше. Капкан, казалось, захлопнулся окончательно.

Глава 11. Забастовка и кошачий десант

Если бы вы в те времена решили посетить Ньюкасл-апон-Тайн, то застали бы город в состоянии такого мрачного и глухого уныния, какое бывает только в местах, где у людей отобрали их единственный смысл жизни — а именно возможность ковырять землю ради куска черного хлеба. Над городом не поднимался привычный дым из гигантских кирпичных труб. Заводы стояли мертвыми коробками. Местные пабы ломились от угрюмых, закопченных мужчин, которые целыми днями пили дешевый эль и хором проклинали владельцев шахт.
Ровно за три дня до того, как на горизонте показались мачты фрегатов Лорда Декстера, все угольные рабочие Ньюкасла объявили Великую Тотальную Забастовку. Шахты замерли. Добыча прекратилась. В городе, который снабжал углем половину Британской империи, внезапно не осталось ни одного фунта горючего материала, чтобы истопить печи на оружейных заводах и обогреть дома почтенных джентльменов.
Капитан Тёрнер, стоя на мостике американского судна, вглядывался в серый туман английского берега. Его уши, забитые воском ради спасения от двухнедельного кошачьего воя, всё еще слегка подергивались.
— Ну всё, — мрачно пробормотал капитан, вытаскивая воск и прислушиваясь к мертвой тишине порта. — Сейчас нас поднимут на вилы за то, что мы привезли сюда три трюма американской сажи. Господи, если я выживу, я уйду в пастухи.
Когда фрегаты бросили якорь у причала, и матросы открыли люки трюмов, на палубу высыпали портовые чиновники и владельцы замерзающих мануфактур. Увидев горы первоклассного, тяжелого американского угля, эти чопорные английские господа позабыли о своей знаменитой сдержанности. Они бросились к капитану Тёрнеру, толкая друг друга локтями и размахивая кошельками, набитыми тяжелыми золотыми соверенами.
— Сэр! Я забираю весь уголь с первого судна! — кричал толстый лорд-мэр города, чьи пальцы дрожали от холода. — Плачу двойную цену! Мой оружейный завод стоит без тепла!
— Нет, я плачу тройную! — перебивал его владелец королевских верфей. — Мне нужно сдать фрегат к концу месяца! Отдайте уголь мне, или я обвиню вас в пособничестве французским бунтовщикам!
Уголь улетал из трюмов с такой скоростью, словно это были не черные камни, а свежие пасхальные булочки. Капитан Тёрнер едва успевал подставлять пустые бочки под хлынувший поток английского золота.
Но на этом чудеса Ньюкасла не закончились.
Пока рабочие разгружали уголь, из вентиляционных люков средних палуб донесся дружный, оголодавший ор двух тысяч массачусетских кошек. Портовые склады Ньюкасла в тот год переживали настоящую библейскую катастрофу. Из-за остановки заводов и сырости в доках произошло демографическое чудо среди серых амбарных крыс. Грызуны обнаглели настолько, что пешком ходили по столам таможенников и сжирали кожаные переплеты портовых книг прямо на глазах у испуганных клерков. Собственных английских котов в городе давно не хватало — они либо пали в неравном бою с портовыми крысами-великанами, либо сбежали в более спокойные сельские приходы.
Когда капитан Тёрнер приказал выставить на причал первые клетки с боевыми американскими котами, портовая толпа ахнула.
— Смотрите! — закричал старый портовый смотритель, тыча пальцем в огромного одноухого черного кота, который яростно шипел сквозь деревянные прутья. — Это же настоящие массачусетские тигры! Вы только поглядите на эти усы! Они сожрут наших крыс вместе с их норами! Капитан, продай мне эту бестию за половину моей недельной выгоды!
На причале началась настоящая, свирепая английская драка. Лавочники, портовые смотрители, владельцы зерновых амбаров и простые домохозяйки выстраивались в огромную очередь, перебивая цены друг друга. За обычную серую кошку, пойманную массачусетскими мальчишками за два цента, в Ньюкасле давали по пять шиллингов золотом. Кошачий десант Декстера штурмом взял английский порт: коты с диким мяуканьем вырывались из клеток и тут же, прямо на глазах у восторженной публики, начинали душить обнаглевших британских крыс.
Через три недели корабли Лорда Тимоти подняли паруса и взяли курс обратно в Америку. Они плыли налегке, но их ватерлиния всё равно уходила глубоко под воду — на этот раз фрегаты были балластированы сундуками, доверху набитыми золотыми монетами Британской империи. Реальность в очередной раз с треском прогнулась под человека, который просто увидел сон про кота. Купцы в «Зеленом драконе» окончательно бросили пить эль и перешли на успокоительные капли, понимая, что против глупости такого масштаба бессильна вся экономическая наука человечества.

Часть III. Репетиция вечности (1800–1806 годы)

Глава 12. Литература без тормозов

К тысяча восьмисотому году Лорд Тимоти Декстер окончательно убедился в двух вещах: во-первых, под его ногами гнется любая экономическая скала этого мира, а во-вторых, золото обладает удивительной способностью замораживать человеческие сердца.
В его огненном дворце было тепло от каминов, но холодно, как в леднике. Елизавета окончательно заперлась в левом крыле дома, выставив на пороге баррикаду из старых сундуков, и общалась с мужем исключительно через записки, которые слуги перетаскивали на серебряных подносах. Сын Сэмюэл проматывал тысячи отцовских долларов в игорных домах Бостона, пытаясь заглушить позор алкоголем, а дочь Нэнси целыми днями шила куклам крошечные шерстяные рукавицы и тихо бредила. Соседи при встрече на улице ломали шляпы до самой земли, но Декстер кожей чуял, как за его спиной шелестит ядовитый, непрекращающийся смех.
— Они думают, что Лорд Тимоти — просто везучий дурак, Джонатан! — яростно кричал Декстер, расхаживая по кабинету и пуская клубы вонючего коровьего табака. — Они думают, что Гамильтон, Карибы и кошачий десант — это шутки фортуны! Нет, пиит! Это триумф моего чистого разума. Мир погряз во лжи и лишних словах. Я должен написать книгу. Книгу, которая сокрушит их Вергилия и откроет глаза грядущим поколениям!
Два дня и две ночи Лорд Тимоти не выходил из кабинета. Он не пользовался словарями, презирал черновики и писал с такой бешеной скоростью, с какой испуганная лошадь несется прочь от грозы. Главной особенностью его литературного метода стало полное, абсолютное уничтожение знаков препинания. В его рукописи не было ни одной точки, ни одной запятой, ни одного вопросительного знака.
— Знаки препинания придумали трусливые книжники, чтобы делать паузы, когда у них не хватает дыхания от собственной глупости! — авторитетно заявлял Декстер Пламмеру, швыряя на стол пачку листов, густо исписанных диким, корявым почерком с орфографией, от которой у любого школьного учителя случился бы инфаркт. — Истинная мысль должна лететь как пушечное ядро — без остановок и тормозов!
Книга получила гордое название «На потеху смышленым умам, или Чистая правда в грубом платье» (A Pickle for the Knowing Ones) [Тимоти Декстер].
Когда Тимоти принес эту рукопись в городскую типографию Ньюберипорта, главный наборщик, мистер Тейлор, едва глянув на первую страницу, побледнел и схватился за сердце.
— Мистер Декстер… Лорд Тимоти… — заикаясь, произнес мастер. — Но здесь же нет ни одной точки! Слова «философ», «жена» и «деньги» написаны пятью разными способами, и ни один из них не совпадает с английским словарем! Мои наборщики сойдут со ума, расставляя этот свинец!
— Печатай как написано, деревянная твоя голова! — гаркнул Тимоти, хлопнув по прилавку кошельком с золотом Британской империи. — Если кто-то из твоих грамотеев посмеет вставить туда хоть одну запятую, я выкуплю твою типографию и заставлю тебя дубить свиные шкуры до конца твоих дней!
Первый тираж вышел в свет ровно через неделю. Город ахнул, а затем покатился с такого безумного, гомерического хохоту, какого Массачусетс не слышал со времен основания колонии. Купцы в таверне «Зеленый дракон» читали книгу Декстера вслух, давясь элем и утирая слезы. Это был сплошной, бесконечный поток букв, где Тимоти ругал политиков, жаловался на «привидение», в которое превратилась его жена, рассуждал о пользе кошачьего десанта и объявлял себя величайшим мыслителем Запада и Востока.
Книгу покупали тысячами — сначала ради шутки, затем чтобы дарить друзьям в Бостоне и Нью-Йорке. Но Декстера начали одолевать жалобы. Читатели писали в газеты, что читать этот словесный марафон без остановок невозможно — у людей кружилась голова и не хватало воздуха.
И тогда Тимоти совершил ход, который Марк Твен назвал бы «единственным проявлением истинной гениальности в истории мировой литературы».
Для второго издания книги Декстер приказал допечатать в самом конце совершенно отдельную, чистую страницу. Она была плотно, сверху донизу, усыпана одними только знаками препинания: там выстроились ровными рядами тысячи точек, запятых, восклицательных и вопросительных знаков, похожие на армию муравьев, попавших в чернильницу. А в самом низу красовалась величественная приписка Лорда:
«Умники и читатели, которые жаловались на нехватку остановок! Вот вам куча всякого добра, жуйте его и расставляйте по тексту по своему собственному вкусу и усмотрению» [Тимоти Декстер].
После этого книга стала национальным бестселлером [Тимоти Декстер]. О Декстере заговорили в литературных салонах Филадельфии. Люди, пытавшиеся критиковать его за невежество, оказались в дураках — Декстер просто высмеял всю их строгую грамматику одной печатной страницей. Реальность, пытавшаяся удержаться на правилах синтаксиса, в очередной раз с треском прогнулась под Лорда. Но на дне его золотого сундука по-прежнему лежало глубокое, разъедающее одиночество. И чтобы проверить, осталась ли в этом мире хоть капля искренности, Декстер решил устроить свою самую грандиозную и страшную мистификацию.

Глава 13. Великая репетиция плача

К тысяча восемьсот второму году Лорду Тимоти Декстеру стало окончательно тесно в рамках земного бытия. Его книга продавалась огромными тиражами, сундуки ломились от золота, но по ночам, когда во дворе утихал ор его личного поэта Джонатана Пламмера, Лорд сидел у камина и думал о вечности. Его мучил один-единственный вопрос, способный отравить жизнь любому богачу: «Будет ли этот мир плакать по мне по-настоящему, или все эти купеческие рожи вздохнут с облегчением, когда я отправлюсь на свидание к праотцам?».
Обычный человек в таких случаях идет в церковь или начинает жертвовать деньги сиротам. Но Тимоти Декстер не был обычным человеком.
— Они все лгут мне, Джонатан! — громогласно объявил Тимоти, вызвав своего поэта-лауреата посреди ночи в кабинет. — Они снимают передо мной шляпы на площади, но я вижу, как их зубы скрепят от зависти. Я хочу знать правду! Я хочу увидеть свои собственные похороны. Я хочу услышать, какие оды ты прочитаешь над моим прахом, пока эти лицемеры будут утирать слезы!
Пламмер, у которого от неожиданности чуть не выпала из рук верная бутылка рома, судорожно сглотнул.
— Но, милорд… Чтобы устроить похороны, приличному джентльмену для начала требуется… как бы это помягче выразиться… умереть. Таковы правила Массачусетского прихода.
— Лорд Декстер сам устанавливает правила в этом приходе! — отрезал Тимоти, грохнув кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Завтра же ты пойдешь к городскому лекарю, мистеру чахоточных дел, и дашь ему этот золотой дублон. Пусть объявит в ратуше, что Лорд Тимоти скоропостижно скончался от избытка великих мыслей в голове. И вели разослать три тысячи пригласительных билетов по всему штату!
Уже к утру следующего дня Ньюберипорт накрыла волна самого грандиозного изумления. Городской глашатай со слезами на глазах (за которые ему было щедро уплачено вперед) читал на площади указ о «трагической кончине величайшего философа Запада».
Загородная усадьба Декстера превратилась в съемочную площадку безумного театра. По приказу «покойника» из Бостона доставили роскошный гроб, сколоченный из редчайшего королевского красного дерева. Крышка его была отделана чистым серебром, а внутри всё было выстлано нежнейшим французским шелком, на котором Тимоти лично проверил мягкость, улегшись туда после обеда в сапогах.
— Маловато подушек под затылок, Джонатан, — ворчал Декстер, выбираясь из гроба и отряхивая мундир. — Добавь еще пару пуховых, а то лежать два часа в подвале будет жестко. И вели поварам зажарить две дюжины гусей! Купцы из «Зеленого дракона» должны наесться от пуза, иначе у них не хватит сил, чтобы выжать из себя хотя бы одну приличную слезу.
Подготовка шла с королевским размахом. Закупались бочки лучшего португальского хереса, пеклись сотни пирогов, а во дворе выстраивались длинные столы для поминок. Вся Новая Англия пришла в движение: три тысячи человек — от портовых бродяг, привлеченных запахом бесплатной выпивки, до высокомерных судей из Бостона, пожелавших лично убедиться, что сумасшедший кожевник больше не нарушит законы их коммерческой логики, — потянулись к дому Декстера.
Сам «покойник» в это время, довольно ухмыляясь, примерял парадный белый саван, который Елизавета сшила для него с таким ледяным спокойствием, словно занималась обычной починкой старых портьер. Все декорации были расставлены, актеры заняли свои места, и Лорд Тимоти приготовился заглянуть за занавес вечности, даже не подозревая, какой сокрушительный трагикомический финал приготовила для него эта репетиция.

Глава 14. Взгляд из гробового подвала

День «похорон» Лорда Тимоти выдался на редкость пасмурным, что чрезвычайно радовало виновника торжества. Декстер считал, что серое массачусетское небо как нельзя лучше подчеркивает масштаб вселенской утраты.
Пока три тысячи гостей медленно заполняли парадный двор усадьбы, сам «покойник» с комфортом обустраивался в тайном винном погребе, расположенном прямо под массивными досками пола главной веранды. Из этого укрытия наверх вела узкая вентиляционная щель. Декстер установил напротив нее удобное бархатное кресло, прихватил с собой бутылку лучшего португальского хереса и прильнул глазом к деревянному стыку, превратившись в самого внимательного зрителя собственного финала.
— Ну, давайте, плачьте, — шептал Тимоти в темноту подвала, делая внушительный глоток прямо из горлышка. — Покажите Лорду, как сильно вы его любили.
Однако реальность, которая до сих пор так охотно прогибалась под коммерческие безумства Декстера, на этот раз решила показать свои зубы. Человеческие чувства оказались вещью куда более упрямой, чем карибские плантаторы или английские портовые крысы.
Вместо скорбного, леденящего душу плача из щели доносился заливистый, многоголосый гул, больше напоминавший ярмарку в базарный день. Гости, привлеченные ароматом зажаренных гусей и звоном бесплатных бочек с вином, уплетали угощение за обе щеки. Купцы из «Зеленого дракона» во главе с мистером Смитом сгруппировались у праздничного стола. Они не просто не плакали — они откровенно веселились.
— Помянем кожевника, господа! — весело гремел Смит, поднимая высокий кубок с хересом. — Наконец-то этот сумасшедший балаган закрылся! Земля ему пухом, конечно, но теперь в нашем порту станет намного спокойнее. Сэр, передайте-ка вон тот кусок окорока, пока его не сожрали бостонские судьи!
Декстер в подвале аж задохнулся от возмущения, едва не поперхнувшись хересом. Его лучший друг, его «масонский советчик» Смит не выдавил из себя ни одной слезинки!
Но настоящий удар ждал Лорда впереди. Из щели послышался зычный, хриплый голос его поэта-лауреата Джонатана Пламмера. Тот, изрядно набравшись бесплатного рома прямо у гроба, вместо трагической элегии принялся декламировать какие-то двусмысленные портовые частушки, путая рифмы и весело подмигивая молодым служанкам.
Тимоти в ярости сжал кулаки. Но хуже всего было то, что происходило в самом центре веранды. Там в плетеном кресле сидела Елизавета. На ней было строгое черное платье, но на её лице не было и тени траура. Она сидела с абсолютно спокойным, умиротворенным и — о ужас! — даже слегка помолодевшим лицом. Елизавета неторопливо уплетала черничный пирог, мило беседовала с кузиной Кларой и увлеченно обсуждала фасон новых штор, которые она собиралась повесить в кабинете мужа «как только со двора уберут этот ужасный гроб».
— Она ест пирог… — просипел Декстер, и его глаз у щели округлился от дикой обиды. — Моя собственная Лили… Я купил ей стекольные заводы, я привез ей горы карибского золота, а она сидит тут и жрет чернику, словно мы празднуем день благодарения, а не кончину величайшего философа Запада!
В погребе пахло сыростью и старым вином. Тимоти Декстер сидел на своем бархатном стуле посреди сундуков с золотом, и впервые в жизни ему стало по-настоящему, непереносимо горько. Он понял, что все его миллионы, его золотые кареты, его кошачьи армии и безумные книги не смогли купить то, ради чего он затеял весь этот жизненный спектакль — обычную, честную человеческую слезу. Но грустить долго Лорд Тимоти не умел. Грусть требовала ума и рефлексии, а у Декстера вместо этого вскипела бурная, первобытная ярость кожевника, которого только что обвесили на рынке. Он швырнул пустую бутылку из-под хереса в стену подвала и решительным шагом направился к лестнице.

Глава 15. Воскрешение с палкой

Терпение Лорда Тимоти лопнуло с тем же оглушительным сухим треском, с каким ломается пересохшая воловья шкура под ножом скорняка. Смотреть на то, как три тысячи человек уничтожают его гусей и запивают их португальским хересом без малейших признаков скорби, было выше его королевских сил.
В самый разгар поминок, когда мистер Смит как раз потянулся за третьим куском черничного пирога, а поэт Пламмер затянул совсем уж неприличный куплет, массивная дубовая дверь винного погреба с грохотом вылетела наружу. На пороге веранды возник «покойник».
Тимоти Декстер предстал перед гостями в парадном белом саване, который Елизавета так аккуратно сшила для его вечного сна. Треуголка на его голове съехала на затылок, лицо было багровым от гнева и выпитого хереса, а в правой руке он сжимал тяжелую трость с массивным набалдашником из чистого карибского золота.
— Бездельники! Лицемеры! Воры! — гаркнул Декстер так, что зазвенели все фамильные бокалы, а золотой орел на крыше, казалось, испуганно прижал крылья. — Я жив, пьянчуги вы этакие! Думали, Лорд Тимоти оставил вам свои сундуки? Не дождетесь! Вон из моего дома! Вон!
То, что произошло в следующую минуту, Марк Твен описал бы как «самый быстрый исход христианской паствы из отдельно взятого рая со времен грехопадения Адама». Загородная усадьба Ньюберипорта превратилась в сумасшедший аттракцион. Три тысячи гостей, решив, что перед ними предстал разъяренный упырь или сам дьявол в белом саване, бросились врассыпную.
Бостонские судьи, позабыв о своем судейском величии, прыгали через заборы, путаясь в мантиях. Мистер Смит, подавившись пирогом, на четвереньках ретировался в кусты сирени, по дороге растеряв все украденные серебряные ложки. Поэт Пламмер с криком «Чур меня, милорд!» сиганул прямо в бочку из-под дождевой воды, расплескивая музу вместе со старым ромом. Через три минуты огромный двор опустел, оставив после себя лишь горы обглоданных гусиных костей, перевернутые скамейки и звенящую, испуганную тишину.
На веранде остались только двое: сам Тимоти Декстер, тяжело дышавший в своем саване, и Елизавета. Она даже не поднялась со своего плетеного кресла. На её тарелке всё еще лежал недоеденный кусочек черничного пирога. Она смотрела на воскресшего мужа холодным, усталым и абсолютно ледяным взглядом.
— Зачем ты устроил этот балаган, Тимоти? — тихо, без тени испуга спросила она. — Тебе мало того, что над нами смеется весь Массачусетс? Ты хотел увидеть мои слезы? Так я выплакала их все еще тридцать лет назад, в твоей вонючей кожевне.
Тимоти шагнул к ней. Его сердце, ожидавшее от этой репетиции величия и народного признания, было разбито. Но признать свою неправоту Лорд не мог — это разрушило бы всю его вселенную.
— Ты… ты плохо плакала, Лили! — просипел он, и его голос сорвался на обиженный детский фальцет. — Ты вообще не плакала! Ты жрала чернику, пока твой муж лежал в гробу из красного дерева! Настоящая, честная жена должна рвать на себе волосы и биться головой о гранит! А ты… ты бесчувственная колода!
В ярости Декстер замахнулся своей тяжелой тростью и с размаху опустил её на плечи Елизаветы. Удар был не столько опасным, сколько позорным и сокрушительным для последних остатков их брака. Серебряный набалдашник глухо звякнул, кружевная шаль вдовы порвалась. Елизавета даже не вскрикнула. Она медленно встала, поправила платье, посмотрела мужу прямо в глаза так, что у Декстера внутри всё похолодело, и молча, с гордо поднятой головой ушла в свое крыло дворца.
Вечером того же дня Лорд Тимоти собрал в парадной зале всю перепуганную прислугу. Он сидел в кресле, потягивая свой вонючий коровий табак, а на его плечах поверх савана снова был нацеплен синий актерский мундир.
— Слушайте мой указ! — официально объявил Декстер слугам, величественно поправляя треуголку. — Отныне миссис Елизавета Декстер считается официально скончавшейся на сегодняшних поминках. Её больше нет в живых. А та старая женщина, которая бродит по левому крылу моего дома, ворчит на кухарок и шуршит портьерами — это не моя Лили. Это её злобное, нечестивое привидение! Запомните это раз и навсегда. И если это привидение попросит у вас чаю — разбавляйте его холодной водой из колодца.
С этого самого дня Лорд Тимоти Декстер больше ни разу в жизни не посмотрел в сторону своей жены и ни разу не обратился к ней напрямую. Они жили под одной огненной крышей, разделенные золотом, безумием и глухой стеной полного непонимания. Реальность, которая так охотно исполняла любые финансовые капризы кожевника, окончательно превратила его личную жизнь в замерзший, безмолвный склеп, где Лорду оставалось разговаривать только с самим собой.

Часть IV. Сад деревянных богов (Эпилог, 1806–1815 годы)

Глава 16. Генерал среди идолов

К тысяча восемьсот четвертому году загородная усадьба Лорда Декстера окончательно превратилась в самое тихое и жуткое место в штате Массачусетс. В огромном доме больше не звенели бокалы, а слуги передвигались по коридорам на цыпочках, разговаривая исключительно шепотом. Жена Елизавета, официально объявленная «привидением», безмолвно шуршала юбками в своем крыле, сын Сэмюэл окончательно затерялся в бостонских притонах, а дочь Нэнси часами сидела у окна, безучастно глядя на реку Мерримак.
Лорд Тимоти остался в абсолютном, звенящем одиночестве посреди своих сундуков с золотом. Но человеческий разум устроен так, что ему обязательно нужен собеседник — особенно если этот разум принадлежит величайшему философу Запада и Востока.
— Они не хотят со мной разговаривать, Джонатан! — жаловался Декстер своему поэту-лауреату, яростно набивая трубку вонючим коровьим табаком. — Эти лавочники из ратуши отворачивают морды, когда я качу в своей золотой карете! Они боятся моей мудрости. Но ничего, Лорд Декстер найдет себе компанию королевского уровня. Если в этом городе нет достойных людей, я прикажу сделать их из дерева!
На следующий день усадьбу Декстера штурмовала армия местных плотников, резчиков по дереву и корабельных мастеров. По приказу Лорда со всего Массачусетса свозили гигантские сосновые и дубовые бревна. Декстер лично расхаживал между верстаками в своем синем актерском мундире с эполетами из папье-маше, размахивая золотой тростью и раздавая ценные указания, от которых мастера тихо крестились.
— Вырезай Наполеона, парень! — орал Тимоти на молодого подмастерье. — Да делай ему треуголку побольше, как у меня! И пузо ему округли, а то французский император у тебя выглядит так, словно всю жизнь питался одной сушеной треской на наших верфях.
Через полгода парадный сад перед дворцом Декстера превратился в самый безумный пантеон в истории человечества. На высоких деревянных постаментах, выстроившись ровными рядами между грядок с капустой и кустов крыжовника, застыли сорок гигантских деревянных статуй великих людей. Это было зрелище, способное лишить рассудка любого заезжего профессора.
Здесь в одном ряду, мирно соседствуя друг с другом, стояли Иисус Христос, Наполеон Бонапарт, Джордж Вашингтон, царь Соломон, богиня правосудия Фемида и все тридцать три министра Британского парламента. Фигуры были раскрашены самыми яркими, ядовитыми красками, какие только нашлись в портовых лавках. Но главным украшением этого деревянного цирка была колоссальная статуя самого хозяина усадьбы. Под ней по приказу Лорда плотники выбили золотыми буквами скромную эпитафию:
«Я первый на Западе, первый на Востоке и величайший философ во всем подлунном мире» [Тимоти Декстер].
Для Тимоти Декстера эти сосновые истуканы стали единственной настоящей реальностью. Каждый день, ровно в полдень, нацепив свою съехавшую треуголку и генеральский мундир, Лорд величественно выходил в сад на прогулку.
Он подолгу просиживал на скамейке напротив деревянного Джорджа Вашингтона, увлеченно жалуясь ему на высокие налоги и скверный характер кузины Клары. Затем он переходил к Наполеону, яростно споря с деревянным императором о военной тактике и доказывая, что если бы французы догадались отправить под Москву пару трюмов массачусетских грелок, кампания восемьсот второго года закончилась бы совершенно иначе.
Статуи молчали, величественно поблескивая на солнце свежей масляной краской. Они не перебивали Лорда, не просили у него денег в долг, не крутили пальцами у виска за его спиной и не ели черничный пирог на его фальшивых похоронах. Они были идеальным обществом для человека, под которого прогнулся весь мир, но который так и не сумел найти в этом мире ни одной живой души, готовой выслушать его без лицемерной улыбки. Тимоти Декстер обрел свой личный, раскрашенный в синие и золотые цвета рай, где он был абсолютным и бесспорным королем среди безмолвных деревянных богов.

Глава 17. Последняя карета Лорда

К октябрю тысяча восемьсот шестого года Массачусетс окутало то меланхоличное, золотистое затишье, которое всегда наступает перед суровыми северными ветрами. Листья в саду Декстера тихо опадали, устилая разноцветным ковром подножия деревянных идолов. Наполеон Бонапарт стоял по колено в сухой листве, а на треуголку Джорджа Вашингтона по утрам садился хмурый прибрежный ворон.
Сам величайший философ Запада и Востока больше не выходил на свои полуденные генеральские прогулки. Реальность, которая тридцать лет гнулась под кожевника вопреки всем законам природы, наконец нащупала под бархатным синим мундиром обычное, изношенное человеческое тело.
В спальне огненного дворца царил полумрак. Пахло лекарственными травами, сырым Массачусетским туманом и воском. Окна были плотно занавешены — Лорд Тимоти больше не хотел видеть золотого орла на крыше. Он лежал посреди огромной постели под тяжелым парчовым одеялом, казавшийся теперь совсем маленьким и иссохшим, лишенным своего громоподобного голоса и нелепых эполет из папье-маше. В свои пятьдесят девять лет он выглядел на все семьдесят — безумная гонка за признанием этого мира выпила его до дна.
У постели было тихо. Больше не барабанил личный поэт Пламмер, не толпились три тысячи жадных до бесплатного хереса гостей. Не было и сына-гуляки, пропадавшего в бостонских притонах.
В углу комнаты, в тени массивного дубового шкафа, неподвижно сидела Елизавета. На ней было всё то же строгое черное платье, в котором она четыре года назад уплетала черничный пирог на его репетиции смерти. Все эти годы они жили как глухонемые, но сейчас, когда над усадьбой зависла настоящая, холодная тень вечности, «привидение» вернулось, чтобы выполнить свой последний земной долг.
Тимоти медленно повернул голову. Его глаза, когда-то горевшие диким, незамутненным огоньком святой глупости, теперь смотрели ясно и непривычно грустно. Он долго вглядывался в лицо жены сквозь полумрак спальни.
— Лили… — едва слышно, одним только сухим шелестом губ прошептал Декстер. Это было первое живое слово, с которым он обратился к ней за долгие годы. — Лили, душенька… А ведь книга моя… без точек вышла… Как думаешь, они расставили их? Мистер Смит… и пастор… расставили по вкусу?
Елизавета медленно поднялась со своего стула. Её накрахмаленная юбка больше не шуршала грозно, как в день первого свадебного трибунала. Она подошла к постели, опустилась на край и впервые за четверть века взяла мужа за его грубую мозолистую руку — ту самую руку, которая когда-то в вонючей кожевне протягивала ей кусок сырой воловьей шкуры.
— Расставили, Тимоти, — тихо ответила она, и её голос вдруг дрогнул. — Все точки расставили. Не думай об этом теперь. Отдыхай.
Декстер слабо ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы. На его лице на мгновение промелькнула тень той прежней, сокрушительной наглости, которая когда-то заставила вдову Фротингем рассмеяться от души.
— Я же говорил тебе, Лили… У Лорда всё… под контролем. Негры на Карибах… больше не мерзнут…
Он сделал глубокий, тяжелый вздох, словно пытался затянуться своей любимой трубкой с дешевым коровьим табаком. Его пальцы в руке Елизаветы медленно расслабились, а огромная невидимая треуголка Лорда Тимоти окончательно покатилась в сторону вечности. По её щеке покатилась слеза — чистая, теплая, настоящая человеческая слеза, которую Лорд так отчаянно искал из своего гробового подвала, но которую получил только тогда, когда его собственная карета окончательно скрылась за поворотом этого безумного мира.

Глава 18. Щепки великой истории

Девять лет Ньюберипорт спал спокойно. Городок вернулся к своей привычной, серой и невыносимо правильной пуританской жизни, где самым ярким событием недели считалась воскресная проповедь о вреде карибского рома. Огненный дворец Лорда Декстера обветшал. Огненная краска на крыше облупилась, золоченый сосновый орел потерял левое крыло во время весеннего града, а в парадных залах, где когда-то пахло вонючим коровьим табаком, теперь хозяйничали пауки и сквозняки. Сын Сэмюэл окончательно пропил остатки отцовских карибских дублонов и сгинул в какой-то бостонской канаве, а старая Елизавета тихо доживала свои дни в Бостоне, стараясь не вспоминать про чугунные грелки.
Но реальность, которая так долго терпела коммерческие издевательства кожевника, не могла просто так забыть его уход. Ей требовался финальный, очищающий аккорд.
Этот аккорд грянул в сентябре тысяча восемьсот пятнадцатого года. Из Атлантики пришел Великий шторм — самый страшный ураган, какой только помнила Новая Англия со времен первых колонистов. Марк Твен, случись ему описывать эту бурю, непременно заметил бы, что у Создателя в тот день просто кончилось терпение, и он решил проветрить Массачусетс с помощью гигантского карманного веера.
Небо над Ньюберипортом стало черным, как дно дубильного чана. Море в порту вскипело, швыряя тяжелые торговые фрегаты на причалы, словно это были щепки от старых корыт. Ветер вырывал с корнем вековые дубы, срывал вывески с лавок и уносил рыбацкие лодки глубоко в прибрежные леса.
Около полуночи эпицентр урагана со свистом и ревом обрушился прямо на усадьбу Лорда Декстера. Ветер ударил по безумному саду, где на своих постаментах по-прежнему несли вахту сорок деревянных идолов.
Это был их последний, самый величественный бой. Налетел первый шквал — и тридцать три министра Британского парламента дружно повалились в грязь, увлекая за собой богиню правосудия Фемиду, у которой от удара отлетела деревянная чаша весов. Наполеон Бонапарт держался дольше всех: его круглое сосновое пузо яростно принимало на себя удары ветра, но очередной порыв сорвал с императора его гигантскую раскрашенную треуголку и швырнул её прямо в реку Мерримак. Джордж Вашингтон с треском переломился пополам, уткнувшись лицом в грядку с прошлогодней капустой.
А затем ураган добрался до центральной, самой высокой фигуры — колоссальной деревянной статуи самого Лорда Тимоти Декстера.
Огромный сосновый кожевник стоял посреди этого хаоса, majestically поблескивая глазами сквозь потоки тропического ливня. Ветер завывал в его деревянных карманах, крутил его фальшивые эполеты. Раздался страшный, мучительный хруст. Дубовый постамент не выдержал. Статуя Величайшего Философа Запада и Востока покачнулась, рухнула навзничь и с грохотом разлетелась на тысячи мелких, щетинистых щепок о каменный парад веранды.
В ту же секунду ветер подхватил эти сосновые осколки — обломки его треуголки, кусочки раскрашенного синего мундира, золотые буквы от эпитафии — и понес их над растрепанными улицами Ньюберипорта, швыряя в окна испуганных купцов и лавочников. Жители города, сидевшие в темноте своих подвалов, слышали, как в их стекла стучат сосновые щепки, и им казалось, что это сам сумасшедший Лорд Тимоти вернулся с того света, чтобы в последний раз постучать тростью в их тихую, правильную жизнь и весело гаркнуть на весь приход: «У Лорда всё под контролем!».

Глава 19. Единственная уцелевшая истина

Прошло еще пятнадцать лет, и если бы вы в тысяча восемьсот тридцатом году решили отыскать в Ньюберипорте следы былого величия Лорда Тимоти, ваши поиски напоминали бы попытку поймать прошлогодний карибский бриз дырявым сачком для бабочек.
Огненный дворец Декстера окончательно сменил свой боевой окрас на унылый серый цвет, подобающий респектабельному пансиону для престарелых вдов. Золоченого соснового орла на крыше заменили на скучную флюгерную жестянку, которая уныло скрипела всякий раз, когда ветер дул со стороны океана. Из сорока гигантских деревянных богов уцелела всего одна-единственная безымянная статуя. Она сиротливо торчала посреди одичавшего малинника, полностью потеряв краску и обзаведясь глубокой продольной трещиной прямо на том месте, где у приличных философов принято носить государственные мысли.
Автор этих строк, сидя на веранде старой портовой таверны «Зеленый дракон» за кружкой умеренно разбавленного эля, имел удовольствие наблюдать, как местное купечество проводит свои вечера.
Загородные поезда и паровые машины уже вовсю штурмовали Массачусетс, правила бухгалтерии стали строги как никогда, но за самым дальним столом у камина всё еще сидели двое глубоких стариков. Одним из них был дряхлый мистер Смит, чьи руки теперь дрожали не от жадности, а от банального возраста, а вторым — постаревший Джонатан Пламмер, чей фиолетовый бархатный камзол давно превратился в набор первоклассных тряпок для мытья полов.
Они по-прежнему спорили. Спорили так яростно, словно фрегаты с кошачьим десантом вышли из порта только сегодня утром.
— Он был круглой сиротой по части ума, Джонатан! — дребезжащим голосом кричал Смит, стуча пустой оловянной кружкой по дубовой доске. — Дурак! Абсолютный, клинический простофиля, не знавший, с какой стороны подходить к карте мира! То, что его грелки не утонули в океане, — это чистая, незаслуженная ошибка небесной канцелярии!
Пламмер медленно поднимал свою седую голову, хитро прищуривал единственный здоровый глаз и ухмылялся прямо в кружку с элем:
— Может и дурак, Смитти… Может и простофиля. Но этот простофиля заставил тебя выкупить твой собственный чердак за мешок золотых соверен. Вы все сидели над своими Вергилиями, высчитывали центы до седьмого колена, а Лорд Тимоти просто брал жизнь за шиворот и тряс её, пока из её карманов не начинали сыпаться золотые дублоны. Он прожил эту жизнь так, словно это был не строгий пуританский приход, а веселое цирковое представление с бесплатной выпивкой на выходе. А вы… вы так и остались стоять у кассы, проверяя билеты.
Рассказчик закрыл свой путевой блокнот, допил эль и вышел на Главную улицу города. Солнце медленно садилось за реку Мерримак, окрашивая облупившуюся крышу бывшего дворца Декстера в тот самый огненный, безумный цвет, который так любил Лорд.
И в этот миг мне предстала единственная уцелевшая истина всей этой сумасшедшей истории. В нашем правильном, аккуратном и невыносимо логичном мире, где каждый шаг просчитан экспертами, а каждая точка и запятая стоят на своих строгих, казенных местах, иногда просто необходим один великолепный, святой дурак. Человек, который не знает правил игры и поэтому умудряется перевернуть всю шахматную доску к чертовой матери, оставив после себя не скучный бухгалтерский отчет, а грандиозную, сияющую легенду. Знаки препинания в этой жизни действительно расставляет кто-то другой, но Лорд Тимоти Декстер, по крайней мере, повеселился от всей души, не оставив после себя ни одной лишней запятой.


Критическая рецензия
Анатолий Белов, читатель

Повесть Джахангира Абдуллаева «Святой дурак Новой Англии» производит двойственное впечатление. С одной стороны, перед нами безусловно талантливый текст, написанный с блестящим чувством языка, великолепной образностью и редкой сегодня повествовательной энергией. С другой — именно эта чрезмерная энергия временами начинает работать против произведения.
Автор выбрал опасный жанр исторической трагикомедии, где реальная биография Тимоти Декстера превращается в масштабную литературную притчу о победе абсурда над рациональностью. Однако уже с первых страниц становится заметно, что писатель настолько увлекается собственным остроумием, что перестает вовремя останавливаться.
Практически каждый абзац насыщен гиперболами, сравнениями, неожиданными метафорами и комическими деталями. Отдельно они великолепны, но их концентрация столь высока, что через некоторое время читатель начинает испытывать эстетическое перенасыщение. Если хорошая шутка вызывает смех, то сотня хороших шуток подряд начинает утомлять.
Особенно это заметно в описаниях второстепенных персонажей. Почти каждый из них превращается в гротескную маску, существующую ради очередной сатирической реплики. В результате человеческая глубина уступает место карнавальности. Мир повести постепенно перестает быть историческим и становится похожим на бесконечную ярмарку литературных аттракционов.
Есть вопросы и к композиции. Автор словно не доверяет собственному сюжету и постоянно стремится усилить эффект новой гиперболой. Там, где достаточно одной яркой детали, появляется пять; там, где достаточно одного остроумного замечания, возникает целый каскад каламбуров. Это создает ощущение стилистического изобилия, которое порой начинает работать против драматургии.
Вместе с тем нельзя не признать очевидное мастерство автора. Он великолепно чувствует ритм фразы, умеет строить длинные периодические конструкции, виртуозно владеет иронией и создает запоминающиеся словесные портреты. Многие страницы читаются с неподдельным удовольствием, а отдельные эпизоды вполне могут войти в число лучших образцов современной юмористической прозы.
Любопытна и философская подкладка произведения. Под слоем комизма скрывается серьезный вопрос: действительно ли успех определяется разумом, или миром управляет случай, который благосклонен к людям, не скованным логикой? Эта мысль проходит через всю повесть и придает ей смысловую глубину, выходящую далеко за пределы исторического анекдота.
Тем не менее автору, на мой взгляд, не помешала бы большая редакторская строгость по отношению к собственному тексту. Сокращение на десять–пятнадцать процентов, отказ от части повторяющихся комических приемов и более спокойный ритм повествования сделали бы книгу значительно сильнее. Парадоксально, но иногда талантливому писателю больше всего необходимо искусство умолчания.
И все же главный вывод остается положительным. Перед нами произведение, которое невозможно спутать ни с каким другим. Оно обладает собственным голосом, собственной интонацией и собственной эстетикой. Да, эта эстетика чрезмерна, шумна и порой почти барочна, но именно в этой чрезмерности и заключается индивидуальность автора.
«Святой дурак Новой Англии» — книга неровная, местами переизбыточная, однако бесспорно талантливая. В эпоху литературной стандартизации появление столь яркого и самобытного текста можно только приветствовать, даже если спорить с ним хочется почти на каждой странице. А спор с книгой — один из самых верных признаков того, что перед нами живая литература, а не очередной безликий продукт книжного конвейера.

Аннотации

Вариант 1.
 
Текст представляет собой трагикомическую повесть Джахангира Абдуллаева, посвященную невероятной биографии реального исторического деятеля — Тимоти Декстера. Автор описывает абсурдный жизненный путь неграмотного кожевника, который разбогател благодаря серии совершенно нелогичных сделок, таких как продажа угля в Ньюкасл или зимних рукавиц в тропики. Повествование подчеркивает триумф самодурства над здравым смыслом, превращая историю Декстера в философскую притчу о столкновении хаотичной реальности с пуританским порядком. Особое внимание уделяется эксцентричным выходкам героя: от написания книги без знаков препинания до инсценировки собственных похорон. Несмотря на сатирический тон, финал источника раскрывает драму глубокого одиночества человека, окруженного золотом и деревянными истуканами, но лишенного искренней близости. Обзор завершается критической рецензией, отмечающей богатство авторского языка и гротескный характер этого литературного аттракциона.

Вариант 2. Более интригующий и короткий (для задней обложки)

Весь город считал его круглым дураком. Завистники давали ему худшие советы, мечтая пустить по миру. Но у реальности Новой Англии были свои планы на Тимоти Декстера.
Продав свиные шкуры и удачно женившись, этот эксцентричный джентльмен скупил тонны мусорных денег, отправил кошачий десант в Британию и провозгласил себя Лордом. Он построил дворец с деревянными идолами, написал бестселлер без единого знака препинания и даже инсценировал собственные похороны, чтобы проверить, умеет ли его жена плакать.
Сатирическая и трогательная повесть о самом везучем безумце Америки, который доказал: иногда слепая уверенность в себе бьет любые идеальные расчеты.

Вариант 3. Хлёсткий и контрастный (акцент на трагикомедию)

Бизнес-план Лорда Декстера состоял из трех пунктов: не читать газет, не слушать умников и верить в собственное величие. Результат? Горы золота, титул дворянина и вечная слава.
Эта трагикомическая повесть перенесет вас в раскаленный Ньюберипорт конца XVIII века, где правила логики трещат по швам под натиском первобытной наглости. Вы увидите триумф сахарных грелок, великую забастовку шахтеров и воскрешение из гроба с палкой в руках. Но за фасадом этого коммерческого карнавала скрывается история глубокого одиночества человека, который смог купить весь мир, но так и не нашел в нем ни одной искренней слезы.