Место, где хранятся воспоминания

         Познакомила нас ее мама. В нашей организации она работала начальником отдела кадров. Все работающие у нас люди обязательно проходили через ее кабинет. Была она человеком коммуникабельным,  до людей «жадным», завести непринужденный разговор могла практически с любым, всегда пробовала помочь  чем  могла в случае надобности, в нашем небольшом городке знала если не всех, но очень многих. Никаких гадостей никому не делала. Я ни одной не помню.
   Уж не знаю, чем глянулся ей я, но она с первого нашего знакомства взяла надо мной и моим сослуживцем и другом Петрухой негласное шефство. Прибыли мы в этот городок, называемый столицей Томских нефтяников, после службы в рядах славной СА по комсомольской путевке, оформляться на работу в ее  кабинет ввалились в «дембельских» шинелях, со смехом да шутками. Она быстро ознакомилась с нашими документами, когда из моих узнала, что я детдомовский – взглянула на меня как-то – наверно, по-матерински, я не помню, как смотрела на меня моя мама, когда была еще жива, был тогда еще мал, но, наверно, как-то так…
        Татьяна Федоровна предложила нам чаю с домашним вареньем и пирожками с картошкой и капустой, мы с Петрухой, немного робея, согласились почаевничать с ней, она порасспрашивала нас о жизни, о службе в армии, о том, ждет ли нас кто-то в родных местах….Так и начались наши – не знаю даже, как это назвать – наши странноватые отношения. Вроде бы мы не мать и сын, и не тетка с племянником, но что-то между нами возникло, скажем так – взаимная симпатия.
    Я, приезжая с вахты, привозил для нее кедровые орехи, клюкву да бруснику, соленую и вяленую рыбу, чагу для лечебного чая, у нее в кабинете всегда были припасены домашние пирожки для угощения. Она рассказывала мне про то, как вслед за мужем приехала на «севера»с маленькой дочкой, как у них здесь родился сын, как они жили на первых порах в вагончике на промысле и по утрам приходилось видеть вокруг него медвежьи следы…
   Я как можно красочнее рассказывал Татьяне Федоровне о службе в армии, о своих прыжках с парашютом, о том, какой видится земля с высоты. Больше мне рассказывать было не о чем, не о детдоме же, в конце-концов.
              Как-то она попросила-предложила мне сходить в кино с ее дочерью–студенткой 3 курса медицинского института, приехавшей на каникулы. Мол, сидит она дома в четырех стенах, никуда не выходит, а  на дворе лето и все такое. И я, видевший ее дочь только на фото, согласился. Купил билеты в наш ДК с оригинальным названием «Нефтяник» и вечером был на пороге их дома, называемом «балок». Татьяна Федоровна открыла мне дверь, познакомила с дочерью, мы опять пили душистый чай с травами и баранками и пытались нащупать какие-то общие темы для разговора. И чем дольше мы разговаривали, тем отчетливее я понимал, что невинный поход в кино может обернуться для нас чем-то…. Совсем другим.
             Звали ее Наташа. Обычного росточка, стройная, гибкая, с кошачьими зелеными глазами. Походка и манеры у нее тоже были похожи на кошачьи. Гуманитарный склад ума. Небольшая картавинка, которую она стеснялась. Мы сходили в кино «Маленькая Вера», погуляли по вечернему городу, отмахиваясь от наседавших комаров сломанными березовыми веточками, я проводил Наташу до дома и пошел в свою общагу. Таким было наше первое свидание. Мы  не поцеловались на прощание, я ее даже не подержал за руку, но между нами что-то началось. И завертелось…
… Она называла меня - «Шур». Коротко и хлестко, как щелчок курка. Она немножко картавила, и поэтому последняя буква в этом слове  прокатывалась у нее во рту так, словно холодная вода горной речушки  прокатывается по камешкам, и они шуршат, соприкасаясь своими отшлифованными боками. Она сама придумала мне это имя. Никто ни до нее, ни во время  нее, ни после нее так меня не называл. Никогда в жизни. Только она. Если я слышал где-то рядом это слово – это она звала меня. И  мне это нравилось.
   Нравилось мне и то, что она ради меня была готова на все. Она отдала бы свою душу, сердце, здоровье, сбережения, внутренние органы, всю свою непростую жизнь за меня, понадобись бы мне это. Ради того, чтобы поехать со мной в отпуск в какое-нибудь диковинное место она могла пропустить очередную сессию и потом наверстывать учебу. Она была готова взойти за меня и для меня на костер, претерпеть физические и нравственные унижения и много чего еще. Я не спрашивал ее об этом – в этом я был уверен. Я это знал. Мне об этом не нужно было у нее спрашивать.
  «А на что ради нее готов ты?- спрашивал я себя. – На все»,- почти не задумываясь отвечал я. И старался поменьше об этом думать, словно опасаясь, что мне и в самом деле придется когда-то встать перед неким выбором и отказаться от чего-то важного для меня и дорогого. Из своей детдомовской жизни я вынес, что если у тебя есть что-то важное – его надо обязательно защищать и ни в коем случае от этого не отказываться. Впоследствии мне удалось, придерживаясь этого правила, выстроить удачную карьеру. И теперь я «владелец заводов, газет, пароходов « и прочая.     Я прожил свою жизнь, борясь с трудностями, пытаясь их преодолеть и чего-то достичь, и вот теперь я лежу на больничной койке после инфаркта и думаю о том, кому нужны все мои достижения, кому они в радость, если мне они ее уже давно не приносят. Оказывается, самое интересное при достижении какой-либо  цели – это путь, а не сама цель. А мой путь может закончиться в этой палате. Или в какой-нибудь другой.
    Что мог дать ей я? Чего-то конкретного очень мало. Но много всякого эфемерного, непонятного и невысказанного. Нечеткого, размытого, как силуэт на стекле. Большое чувство неопределенности – вот что у меня было в избытке. И склонность к красивым театральным поступкам. Я мог посреди лютой зимы заявиться к ней с букетом нежно пахнущих роз. Это теперь, среди нынешнего изобилия, букетом живых цветов среди сибирских морозов мало кого удивишь, а тогда, во времена нашей молодости, их приходилось либо «доставать» по блату, либо платить за них большие деньги…
         …Так вот – я мог полететь к ней в пятницу в наш областной Томск, три дня ходить с ней по музеям, кинотеатрам, ресторанам, пельменным,  по «барахолке», просто по городу, ночевать в гостинице или у моих или ее знакомых, а в воскресенье на последнем рейсе вернуться назад. Билет на самолет тогда стоил всего 19 рублей, я зарабатывал 360 и мог себе это позволить. Все эти дни нам было хорошо и весело - мы были рядом, вместе, молоды, и впереди нас ждала, конечно же, счастливейшая жизнь. О том, что она может быть другой, полной трудностей и лишений, в таком нежном, наивном,  далеком от чувства реальности возрасте как-то не думалось совсем.
      Она провожала меня до аэропорта, мы сидели в автобусе-экспрессе рядом, тесно прижавшись друг к другу и держась за руки, она любила сидеть у окошка и смотреть на проплывающие за ним пейзажи. Как-то так получалось, что для нас всегда находилось два места рядом. Прощаясь уже в аэропорту она ни разу не заплакала, но я знал, что ей становится грустно, и возможно сегодня, приехав в свою общаговскую комнату, она опять будет писать грустные стихи. А потом пришлет их мне. Она часто так делала – писала на вырванном из школьной тетрадки листочке в клеточку стихи, запечатывала их в конверт и посылала мне. Писем  в привычном понимании от нее приходило мало.
            А потом я сломал ей жизнь... Просто, почти без напряга. Как ломают игрушку неразумные дети, желающие посмотреть, что у нее внутри. А там были не винтики и шпунтики, а душа. А я ее… Напрочь. Намертво. Без сожалений. Я  трусливо, как делают это многие мужчины, вышел из ее жизни в тот момент, когда ей ну очень надо было, чтобы я в ней был. Был рядом. Поддерживал ее словом и делом. Да просто держал бы ее за руку. Я убежал от ее проблем в решение своих, казавшихся мне более важными. Да, мне предложили( и это сделала ее мама) за счет предприятия, в котором я работал, пять лет учебы в Москве, в  Губкинском институте, да еще с повышенной стипендией, но я ведь мог от этого предложения и отказаться! Теперь я могу сказать уверенно, что она бы так и сделала, лишь бы  не разлучаться со мной надолго. А я согласился, убеждая себя, что это – просто учеба, но на самом деле я ее бросил, не говоря ни ей, ни себе об этом. Просто пропал из ее жизни, как пропадают где-то и куда-то герои программы  о «потеряшках.» Я скомкал и выкинул в помойное ведро все  то хорошее, что она принесла в мою тупую и бесцельную жизнь. Ведь я не мог ей дать тогда ничего хорошего. Был просто не в состоянии. И что меня больше всего поражает – так это то, что я не считал, что делаю что-то страшное. И не раскаивался в этом. Тогда не раскаивался. И только теперь, когда я стал погрузневшим, беззубым, седым старичком, я что-то начал понимать. Но нужно ли ей теперь это мое запоздалое понимание и мое «Прости…?» Я опоздал. Мог ведь быть достойным человеком, и достойно прожить свою никчемную жизнь. А прожил  ее говнюком…Мне иногда хочется плакать, когда я думаю об этом. Когда я думаю о ней – молоденькой женщине, почти еще девочке, которая сказала мне о том, что любит меня так и с такими глазами, что я моментально поверил ее словам и дико испугался. Мне стало страшно от мыслей, что я не смогу выдержать ТАКУЮ любовь, не смогу ей СООТВЕТСТВОВАТЬ. И упаду в ее глазах ниже самого низкого плинтуса. И она во мне разочаруется. А что может быть хуже, если любящая тебя женщина в тебе разочаруется? Выходит, уже тогда я знал про себя эту свою особенность. Только не признавался в этом. И еще я не мог тогда знать, что если женщина ТАК тебя любит – она сможет поднять тебя, жалкого и амбициозного «заплевыша», на высоту своей любви. Но «заплевыши» способны только  тянуть  вниз, к себе, на свой уровень. А мне ведь и надо было – то довериться ей полностью. Но в моем понимании довериться означало подчиниться. А как я мог это сделать? Подчиняться я не хотел никому. Во время службы в армии, приходилось, конечно, это делать, но на гражданке… Ну уж нет… Такой молодой, красивый,  не бесталанный,  самоуверенный – и в подчинении?...
               …Иногда я разглядываю парочки вроде бы влюбленных молодых людей, идущих рядом, держащих друг друга за руку. Модно, или аляповато, с вызовом одетые, причесанные, раскрашенные и ведущие себя порой так, словно им наплевать на всех остальных. Пытаюсь сравнивать их и нас.. Понимаю, что занятие бессмысленнее найти можно с трудом, но невольно все же сравнивается. Конечно же мы были другими. Не знаю, лучше или хуже, но – другими. А нынешние отличаются от нас. Как развернутый, с доказательствами и выводами, ответ на билет из школьной программы от теперешнего теста по этому же предмету, в котором предлагается выбрать один из трех ответов: «да», «нет», или «не знаю». Можно совсем ничего не знать о предмете, но угадать правильный ответ и получить «пятерку».  Внутри же нас, молодых, жили перспективы. Созревали планы. Пусть они у многих были не до конца сформулированными, неясными – но они были. И был план на жизнь. А эти, нынешние, живут, по-моему, одним днем. С горечью вижу это по своему внуку – восьмикласснику…
              … Он попал с сердечным приступом в эту непростую, закрытую для обычных пациентов, оснащенную уникальным и шикарным оборудованием клинику прямо с очередного заседания Государственной Думы. Спасти его, конечно же, успели. И теперь он лежал в индивидуальной палате со всеми удобствами, о некоторых из которых он до этого не знал, опутанный проводами и датчиками, и размышлял, глядя в потолок.  Почему же он вспомнил о ней? Может, потому, что увидел стройную девушку в белом халате и шапочке, таком же, как тогда, в молодости, у нее? Она однажды провела, заставив надеть белый халат и шапочку,  его с собой на практические занятия по анатомии. Внизу был операционный зал, их преподаватель-профессор делал операцию на сердце, а они смотрели на это действо с  балкона. И он увидел разрезанное и раскрытое, словно консервная банка, человеческое тело и бьющееся, пульсирующее среди костей и мышц сердце. Увиденное зрелище его поразило. Именно в этом окровавленном пульсирующем комочке с кулачок размером хранится любовь и ненависть, именно он вмещает в себя Вселенную, именно ему нельзя ничего приказать?
       Или потому, что, говорят, перед смертью люди  видят самое дорогое, что было у них в жизни, словно пытаясь запомнить его и взять с собой? Выходит, воспоминания о ней  и были для него  самым дорогим в жизни? Они хранились в его памяти все эти десятилетия и в критический  для него момент вспомнились?
          … Он спал под капельницей в палате интенсивной терапии, а где-то в Швейцарии маститый, известный на весь мир усатый кардиохирург разглядывал рентгеновские снимки некоего русского олигарха, согласовывал все нюансы по донорскому сердцу, внимательно изучал медкарту ВИП-пациента и готовился назвать дату предстоящей операции по пересадке.
         На немецком предприятии KLS Martin Group приступили к изготовлению срочного именного заказа на лучший в мире медицинский инструментарий, вышколенные медсестры перестилали хрустящие от крахмала простыни в палате для ВИП – клиентов, в которой только вчера востребованные  турецкие строители закончили косметический «евро-ремонт».
                Врач-диетолог составлял индивидуальное меню для очередного небедного пациента из России. Машина завертела своими нержавеющими колесами. Вроде бы все это происходило само по себе, незаметно, но машину эту кто-то, естественно, запускал. И дело свое он знал хорошо. И свою субботнюю дюжину устриц hu;tre plate с бутылочкой  Мюскаде из долины Луары кушал не зря.
               А тот человек, ради и для которого все это начало двигаться, спал глубоким медикаментозным сном, не подозревая, естественно, что его изношенное сердце скоро заменят. И, что является вполне возможным, воспоминания, хранящиеся в нем, исчезнут, пропадут, уйдут от него безвозвратно. А хочет он этого или не хочет – не знал никто из окружающих.
… Надо ее просто отыскать. А там – будь что будет. Может, она уже доктор наук, а я всю еще считаю ее молоденькой тоненькой девушкой, и ищу среди таких же? Да и узнаем ли мы друг друга при встрече? Почувствуем ли…
  …Успеть бы хотя бы посмотреть ей в глаза и сказать прости…Она была единственной знакомой мне женщиной, которой не нужны были ни мое высокое положение в обществе, ни моя карьера, ни мои возможности, ни мои связи, ни мои деньги. Все это нужно было моим бывшим женам. Ей же нужен был только я. А может, я думаю о ней чересчур возвышенно? Может, она стала такой же, какими становится  большинство из них? Меркантильной  любительницей шикарной жизни. Вот в это-то мне как раз верить и не хочется.
    Так чего же я хочу? На пороге какого открытия нахожусь? Все яснее и четче я вижу свою жизнь, свои ошибки, свои предательства, хитрость и зависть,  словно тусклая пелена, до сих пор скрывающая ее – истинную, не придуманную- от меня, упала и обнажилось все, что под ней было скрыто. И я увидел себя таким, каким и был на самом деле. Малоприятное, скажу вам, зрелище. Хотя Бог, говорят, любит нас всякими. И такими  тоже. Точнее – именно таких Он любит по-особенному. И пришел Он на землю именно для нашего прощения и спасения.
 Выходит,  я всю жизнь искал прощения для себя?
июнь.26 
сто, где хранятся воспоминания…