Сила ненасилия

В 2020 году американская исследовательница Джудит Батлер опубликовала книгу «Сила ненасилия: Сцепка этики и политики». Вот, что она в ней написала.
Когда мир предстает как силовое поле насилия, задача ненасилия – найти способы жить и действовать в этом мире так, чтобы сдерживать это насилие или ослаблять его либо чтобы перенаправлять его именно в те моменты, когда оно, кажется, заполняет собой весь мир и не дает никакого выхода. Вектором этого поворота может быть тело, но им также могут стать дискурс, коллективные практики, инфраструктура и институты. В ответ на возражение о нереалистичности позиции ненасилия приводится аргумент: ненасилие требует критики того, что считается реальностью, а также утверждает силу и необходимость контр-реализма в такие времена, как нынешние. Возможно, ненасилие требует некоторого абстрагирования от реальности в том виде, в каком она в настоящий момент сложилась, абстрагирования, открывающего возможности, принадлежащие новому политическому воображаемому.
Многие левые заявляют, что верят в ненасилие, но делают исключение для самозащиты. Для того чтобы понять это утверждение, нам нужно выяснить, что за «самость» имеется в виду – ее территориальные пределы и границы, образующие ее связи. Если самость, которую я защищаю, – это я, мои родственники, другие члены моего сообщества, нации или религии либо те, кто говорит со мной на одном языке, тогда я – тайный приверженец коммунитаризма, который, по-видимому, будет сохранять жизни тех, кто на меня похож, но не тех, кто не похож. Более того, скорее всего, я живу в мире, в котором эта «самость» признается в качестве таковой. Едва мы замечаем, что одни самости считаются заслуживающими защиты, а другие нет, не следует ли из этого, что оправдание насилия самозащитой указывает на проблему неравенства? Эту форму неравенства, распределяющую разные степени оплакиваемости групп внутри глобального спектра, невозможно объяснить, не принимая во внимание расовые схемы, которые проводят это гротескное различие между ценными (и потенциально оплакиваемыми, в случае если их утратят) и обесцененными жизнями.
Ссылка на самозащиту со стороны тех, кто обладает властью, слишком часто оказывается защитой самой власти, ее прерогатив и неравенства, которое она практикует и порождает. В этих случаях защищаемая «самость» отождествляется с другими, которые принадлежат к белой расе, к определенной нации, к определенной стороне в споре о границе; тем самым категории самозащиты способствуют целям войны. Такая «самость» может функционировать как режим, включающий в ее расширенное понимание всех, кто имеет похожий цвет кожи, ту же классовую принадлежность и привилегии, и исключающий из режима субъекта/самости всех, кто маркирован в этой экономике как носитель различия. Хотя мы мыслим самозащиту как ответ на удар, исходящий извне, привилегированная самость не нуждается в таком стимуле, чтобы обозначить свои границы и охранять их от исключений. «Любой возможной угрозы», то есть любой воображаемой и фантастической, достаточно, чтобы развязать самоуполномоченное насилие.
В этой работе я надеюсь оспорить некоторые важные допущения, касающиеся ненасилия. Во-первых, ненасилие сейчас должно пониматься не столько как моральная позиция, занимаемая индивидами по отношению к полю возможного действия, сколько как социально-политическая практика, осуществляемая совместно. Кульминацией этой практики становится некоторая форма сопротивления системным формам разрушения, наравне с готовностью строить мир, где чествуется глобальная взаимозависимость того рода, что воплощает идеалы экономической, социальной и политической свободы и равенства. Во-вторых, ненасилие необязательно возникает в миролюбивой или спокойной части души. Очень часто оно становится выражением ярости, негодования и агрессии. Хотя некоторые люди путают агрессию с насилием, центральное место в аргументации данной книги занимает тот факт, что ненасильственные формы сопротивления могут и должны практиковаться агрессивно. Практика агрессивного ненасилия – это не противоречие в терминах. Махатма Ганди настаивал, что сатьяграха, или «душевная сила», как он называл практику и политику ненасилия, – это ненасильственная сила, заключенная в «упорствовании в истине... которое вооружает ее приверженца силой, не имеющей себе равных». Для понимания этой силы нельзя просто свести ее к физической. В то же время «душевная сила» принимает телесную форму. Практика «обмякания» перед политической властью – это, с одной стороны, пассивная поза, которая считается принадлежащей к традиции пассивного сопротивления; в то же самое время это способ умышленно подставить тело полицейской власти, способ войти в поле насилия и выразить политическую агентность в непреклонной, телесной форме. Да, это требует страданий, но страданий во имя трансформации себя самого и социальной реальности. В-третьих, ненасилие – это идеал, который не всегда может быть полностью соблюден на практике. Когда практикующие ненасилие своим телом преграждают путь внешней власти, они вступают в физический контакт, в процессе которого противопоставляют силу другой силе. Ненасилие не подразумевает отсутствия силы или агрессии. Это, если угодно, этическая стилизация телесного воплощения, состоящая из множества жестов и модусов недеяния, способов создания из себя препятствия, использования плотности тела и его проприоцептивного объектного поля для того, чтобы блокировать и свести на нет дальнейшее отправление насилия. Когда, например, тела образуют живой барьер, мы можем задаться вопросом: что они делают – блокируют силу или сами в нее включаются?
Ненасилие – это не неспособность действовать, это физическое утверждение притязаний жизни. Это живое утверждение, притязание, заявленное через речь, жест и действие, через сети, палаточные лагеря и собрания. Все они стремятся заново показать, что живые имеют ценность, что они потенциально заслуживают того, чтобы их оплакивали, как раз тогда, когда их стирают из виду или обрекают на необратимо прекарное существование. Когда обреченные на прекарность демонстрируют власти, угрожающей их жизни, свой статус живых существ, они включаются в форму выживания, обладающую потенциальной способностью подорвать главные цели насильственной власти. Например, цель представить маргинализированных как тех, кого можно бросить на произвол судьбы, подтолкнуть еще дальше в зону небытия, говоря словами Фанона. Когда ненасильственные движения действуют, руководствуясь идеалами радикального равенства, именно требование равного права на жизнь, пригодную для жизни и заслуживающую оплакивания, служит путеводным общественным идеалом, имеющим фундаментальное значение для этики и политики ненасилия, которые выходят за рамки индивидуалистической традиции. Это требование дает возможность осмыслить социальную свободу по-новому – как частично определяемую нашей конститутивной взаимозависимостью. Для такой борьбы требуется эгалитарное воображаемое, учитывающее потенциал разрушения, заложенный в каждой живой связи. Насилие над другим в этом смысле является насилием над собой: это становится ясно, когда мы признаем, что насилие наносит удар по живой взаимозависимости, которая образует или должна образовывать наш мир.