Диалог масок

                Литературная сатира. Все персонажи — собирательные            
                образы, не имеющие отношения к реальным лицам.


     Диалог масок — это как раз тот ход, который превращает перепалку в театр: зритель видит двух персонажей, и даже если они друг друга режут словами, это уже пьеса, а не ссора.

     «Парнас и Колодец»
Сатирическая сцена в двух голосах

     Автор
(С легкой усмешкой, разворачивая свиток)
О, знаток органолептики и верховный судья запятых! Ты читаешь Баратынского и ищешь в нем текстуру устрицы. Скажи, разве не горько осознавать, что для тебя гастрономия — не приправа к беседе, а сама суть бытия? Ты видишь в поцелуе влюбленных лишь отголосок собачьего любопытства. Это не тонкость взгляда, это слепота, вооруженная лупой.

     Критик
(Надменно, поправляя пенсне)
Слепота? Нет, сударь, это зоркость. Я вижу то, что скрыто от восторженных глаз. Вы парите над землей, а я стою на твердой почве — на той самой, где рождаются инстинкты. Ваши стихи водянисты, как бульон без мяса. В них нет плотности, нет вкуса! Вы ищете загадки в облаках, а истина, мой друг, прячется в пятках. В самой приземленной, самой честной части тела. Там, где кончается поэзия и начинается жизнь.

      Автор
В пятках? О, не надо возводить физиологию в ранг философии. Твой дар «узнавать по запаху» — это не интуиция, это инстинкт сторожевого пса. Ты метишь территорию лаем, путая глубину мысли с громкостью голоса. Ты смотришь на Парнас и видишь лишь колодец в пустыне, потому что привык искать воду там, где другие ищут звезды.

     Критик
Звезды? Звезды не кормят! (Стучит кулаком по столу) Мне не нужны ваши звезды, мне нужна косточка. Простая, настоящая косточка, которую можно погрызть. Ваш Парнас — это мираж для голодных. А я — верблюд, приученный к лишениям. Я плюю на миражи, я ценю реальность. И реальность такова: твой слог заставляет меня хотеть вымыть руки. Не от грязи, нет — от этой… стерильной пустоты, которую ты называешь стилем.

      Автор
(Спокойно, почти печально)
Ты прав, мы говорим на разных языках. Ты — на языке подворотен, я — на языке муз. Тебе ближе корыто, мне — пиршественный стол. «Каждому свое», как гласит надпись на твоих воображаемых воротах. Но скажи, о Великий Дегустатор, разве не скучно жить, когда идеал находится в пятке, а вдохновение черпается в сточной канаве?

      Критик
Скучно? Скучно летать в облаках и падать от голода! Я не ищу идеала в пятках, я ищу в них правду. А твоя правда — это ложь, завернутая в красивые слова. Твои эротические точки — это просто нервные окончания, а твоя щекотка под мышками — банальный рефлекс. Биология, сударь, голая биология! Никаких тайн.

       Автор
А я скажу иначе: тайна — в том, как биология становится поэзией. Но тебе этого не понять. Ты закрыл свою душу на замок, а ключ потерял где-то в подворотне. Зато твой оскал всегда открыт — это твой главный талант.

       Критик
Пусть так! Пусть мой оскал будет моим гербом. Зато я не прячу свою сущность за цитатами чужих гениев. Я — верблюд. Я вынослив. Я терпелив. И я переживу все твои облака.

       Автор
Возможно. Но облака не умирают. Они просто меняют форму.
(Пауза. Оба замолкают, глядя в разные стороны.)

       Эпиграмма на Критика-Нюхача

Сей критик важный, сбросив лиру,
Привык по-песьи мир судить.
Он в каждой букве, в каждом тире
Спешит по запаху нагадить.

Ему милей корыто звонко,
Чем Парнас в сиянье золотом.
Душа его темна и тонка,
Зато оскал горит огнем.

Верблюжий нрав, звериный профиль —
Донос — его единственный успех.
Он не признает ни чести, ни морали,
Вызывая лишь брезгливый смех.

Пусть он щекочет под мышками
Своих соратников-шутов.
Я всыпал так ему стихами,
Чтоб не нашел он больше слов!