Отцы и дети по-новому

             «Сегодня праздник у девчат. Сегодня будут танцы. А всё потому, что суббота. Но ещё не вечер. И пока есть время, надо порепетировать. Мама мне купила новые туфли для школы на каблучке. И надо их немного разносить. И проще будет в танце. Но, музыка… музыка? У мамы есть пластинки. Надо посмотреть… Людмила Зыкина. Клавдия Шульженко. Так. Ещё. Опять Зыкина…ладно, пойдет. Мне же туфли разносить и посмотреть на себя в зеркало», – так думала Татьяна, снимая школьный фартук и коричневое платье до колен. Выше отрезать мама не разрешала, хотя все девчонки в классе давно укоротили свои юбки и платья.
             Она повесила на плечики свою школьную форму, осмотрела внимательно и, убедившись, что до выходных стирать не надо, повесила и прикрыла дверь шкафа. Надела халат. Затем сняла. Облачилась в черную юбку-плиссировку из ткани типа «полусолнце» и блузку, которую сама сшила по выкройкам из журнала «Крестьянка». Обула новые туфли на каблучке. Включила радиолу на изящных ножках «Симфония», приподняла ее крышку, уложила пластинку и аккуратно поставила иглу на дорожку. Затем он подошла к новому шифоньеру, у которого зеркало было размером во всю дверь. Мамино зеркало на кухне – рядом с рукомойником – было совсем маленькое. А в этом огромным можно увидеть себя во весь рост. Сейчас – медленно и не спеша. Это утром перед школой надо только общий вид. А сейчас просто необходимо и боком, и другим, и ножку вперед и назад, и голову чуть-чуть назад, и глазки прищурить. А Людмила Зыкина, чувствуя настроение девушки пела: «А мне семнадцать лет…».
             – Ну, не семнадцать. Ну, почти семнадцать. Скоро уже будет. Через два месяца.
             Сегодня танцы в новом клубе. Хотя новым назвать было сложно. Совхоз выделил производственное здание под клуб. Его преимущество было в том, что строение побольше и кирпичное. После ремонта и монтажа подобия сцены установили киноаппарат. Затем киномеханик, он же и завклубом, привез старый списанный бильярд и почти новый катушечный магнитофон «Комета 209» из центральной усадьбы. Состоялось открытие. Нет, ленточку не разрезали и митинга не было. И оркестр не играл. Шары? Не было и шаров. Просто вечером, после того как табун разбрелся по дворам и были подоены коровы, дядя Миша открыл амбарный замок и положил его на подоконник, распахнул дверь и включил свет. Единственная на весь клуб лампочка «Ильича» вспыхнула, и Таня из окна своей спальни увидела это.
             – Пора! – решила она.
             Клуб находился на другом берегу реки и в отдалении от деревни, как и положено всем производственным помещениям. Но сегодня это клуб. О чем и гласила вывеска над дверью.
             Таня открыла дверь и вошла внутрь. Народу было ещё мало. В углу сцены, на которой еще не было занавеса, у розетки стоял старый дощатый стол. Похоже его кто-то сколотил наспех для разового использования. Но на нем стоял катушечный магнитофон. Это чудо издавало скрип и шипение. Музыка была незнакомая. И исполнитель этого шедевра пел на английском языке. И кто? И что это? Было неясно. Но музыка была ритмичная и приходилось сдерживать себя.
             Двое семиклассников в центре зала гоняли разбитые бильярдные шары по истерзанному покрытию. Скоро этот бильярд уберут в угол. «Спешите, салаги! Вы можете и не довести эту партию до победы. Скоро начнутся танцы, если ребята постарше не отберут у вас единственный кий еще раньше. Они же тоже хотят познать прочность лузы этого бильярдного стола».
             Внезапно музыка стихла. И в этот раз не потому, что порвалась лента магнитофона. Нет, просто заиграл баян. На стуле сидел первый парень на деревне, красавчик Толик Ломоносов и перебирал лады. Он недавно овдовел. Его жена, которую он привез из армии, умерла при родах. И вот он впервые вышел на люди. Три подруги, эти «старые девы» Таня, Лида и Люда запели. Ох, как они пели! Как они пели! На два голоса! Они подражали Зыкиной. Неплохо, конечно, но хуже оригинала. Затем они пели частушки неприличные. Шнур магнитофона дядя Витя выдернул из розетки, потому что пришел черед цыганочки. А как они плясали! Равных им не было! Эти старые девы… Хотя какие они старые? Им было лет по двадцать. Но баянист играл для них. И это был их день. Да и эти дивные шиньоны на их головах смотрелись чудно. Интересные причёски. В деревне так никто не ходит. И частушку про них сложили (наверное, Мишка):
             «Девушка с начесом,
             А в начесе шпильки.
             И внутри начеса
             Банка из-под кильки…»
             А Мишка Травников уже был на сцене. Ах, Мишка! Ну, проказник! И как это у него получается? Никому в деревне не покорялось это чудо. Он играл на балалайке. Сегодня он герой дня! Как, впрочем, и вчера, и позавчера. Но сегодня ему аплодируют все. А вчера ему громко стучало сердце Татьяны. Он всё мог! Любые танцы. А твист получался лучше, чем вприсядку под баян. И вальс он. Только Мишка так ловко танцевал вальс, как никто другой! И каждый раз с Татьяной.
             И не правда, что он просил ее руки у папы. Брешут люди. Во-первых, он намного старше, он уже из армии пришел. А во-вторых, он ей троюродный брат. Какая свадьба? Какая женитьба? Вот дал бы бог, чтоб просватали этих трёх закадычных подруг, перед которыми замолкал магнитофон и, для которых, играл баян. Тогда и танцульки будут нормальные. А на сегодня танцы, можно считать, закончились. Ох, эти старые… Ну, не девы…А старые… Популярная эстрада из-за них в нашу деревню никак не может пробиться. Сегодня ВИА в моде: «Веселые ребята», «Песняры», «Поющие гитары», «Синяя птица». А чем плох Валерий Ободзинский: «Эти глаза напротив»? «Поющие гитары»: «Сядешь и просто нажимаешь на педаль»?
             Окончен бал и пока не погасла «свеча Ильича» надо идти в сторону дома. И проводит ли кто? Страшно и темно было идти эти два километра от почти нового, непривычного, но такого милого клуба.