Ученик Авиценны и человек, который потерял свет

(из цикла «историческая проза»)

Глава 1. Утренний чай и разговор без обещаний
Самарканд просыпался медленно.
Сначала голоса муэдзинов, перекликающиеся над крышами. Потом скрип колёс — первые арбы потянулись к базару. Потом запахи: горячий хлеб, кизяк, свежая мята от торговки, которая уже раскладывала товар у южных ворот.
Абу сидел на крыше дома Фатимы.
Это стало привычкой. Он не знал, когда именно. Просто однажды утром проснулся и понял: ноги принесли его сюда раньше, чем разум проснулся.
Фатима подала ему чашку.
Глиняную. Шершавую. Без глазури.
— Твой гончар делает хорошую посуду, — сказал Абу.
— Он не мой гончар.
— Твой отец.
— Отец не значит «мой». Отец — это отец.
Абу не понял. Но промолчал. Он научился молчать рядом с Фатимой быстрее, чем лечить болезни, на которые у Авиценны ушли бы годы объяснений.
Чай был горячий. Пахло чабрецом и чем-то сладким.
— Ты положила мёд?
— Положила.
— Я не люблю мёд в чае.
— А я люблю. Ты пьёшь из моей чашки. Значит, пьёшь с мёдом.
Абу посмотрел на чашку. Потом на неё.
— Это не твоя чашка.
— Откуда ты знаешь?
— Твоя — с трещиной на ручке. Ты её не выбрасываешь, потому что её сделала твоя бабушка. Эта — целая.
Фатима улыбнулась.
— Ты внимательный, лекарь.
— Я должен быть внимательным. Я смотрю на людей и вижу, что болит.
— А что болит у меня?
Абу помолчал.
— Ничего.
— Врёшь.
— Немного.
Она ждала.
Он сдался:
— У тебя болит вчерашний день. Ты думаешь о том, что сказала мать. О том, что тебе уже шестнадцать. И что ты до сих пор не...
— Не говори, — перебила она.
— Я не скажу.
— Ты уже сказал.
— Я сказал только то, что увидел.
Она отвернулась. Посмотрела на город. Солнце уже поднялось над стенами, и тени стали короткими, как обрезанные.
— Ты никогда не женишься? — спросила она вдруг.
— Не знаю.
— Почему не знаешь?
— Потому что женщины, которых я встречаю, либо больны, либо боятся лекарей.
— А я не больна и не боюсь.
Абу медленно поставил чашку на край крыши.
— Фатима...
— Я не предлагаю тебе жениться, — сказала она быстро. — Я просто говорю. Чтобы ты знал.
Он кивнул.
Она встала.
— Пойдём. У тебя сегодня больные.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю всё, что происходит в городе. Лекарь, который не умеет читать, но лечит лучше всех, — это новость.
Она спустилась первой.
Абу остался сидеть. Взял чашку. Допил чай. С мёдом.
Вкус был странный. Слишком сладкий. И почему-то горький одновременно.
Он подумал: «Авиценна никогда не говорил мне о таком. Потому что это нельзя вылечить. И нельзя объяснить».
Страдание внизу жевало чью-то корзину. Верблюд умудрялся находить еду там, где её не было.

Глава 2. Человек, который перестал видеть
На базаре было шумно.
Абу пробирался между рядами, когда его окликнули:
— Лекарь! Лекарь, подожди!
Старуха. Маленькая. Сгорбленная. Она тащила за руку старика.
Старик был одет богато — халат из хорошей шерсти, пояс с серебряной пряжкой. Но лицо... Лицо было повёрнуто в сторону, но не туда, куда смотрят обычно. Он смотрел сквозь. Как будто видел что-то за стеной.
— Что случилось? — спросил Абу.
— Он слепнет, — сказала старуха. — Всю жизнь переписывал книги. Теперь не может различать буквы.
— Сколько ему?
— Пятьдесят три.
— А выглядит на семьдесят, — сказал Абу.
Старик усмехнулся. Усмешка была кривая, но живая.
— Ты лекарь? Тот самый, ученик Авиценны?
— Я.
— Абу, кажется?
— Ты знаешь моё имя?
— Я знаю много имён. Я переписал «Канон врачебной науки» три раза. — Старик повернул голову. Глаза были мутные, как вода после дождя. — Рукопись, которую ты читаешь сейчас в лечебнице, возможно, сделана моими учениками. Или мной. Я уже не помню.
Абу взял его руку. Пульс — семьдесят два. Ровный.
— Как тебя зовут?
— Бабур.
— Бабур, смотри на меня.
Старик посмотрел. Взгляд блуждал, но нашёл лицо Абу.
— Видишь?
— Вижу пятно. Светлое. И тень.
— А цвет?
— Какой цвет?
— Моего халата.
— Зелёный. Наверное.
Халат был синий.
Абу нахмурился. Он поднял руку. Поднёс к лицу старика. Три пальца.
— Сколько пальцев?
— Три.
— Видишь?
— Вижу. Но нечётко.
Абу опустил руку. Повернулся к старухе.
— Когда это началось?
— Год назад. Сначала просто хуже видел. Потом как пелена. Теперь... — она заплакала. — Теперь он не может работать. А без работы он умрёт.
— Все умрут, — сказал старик спокойно. — Вопрос — когда и с чем.
Абу посмотрел на его глаза.
Зрачок реагировал. Медленно, но реагировал. На свет сужался. На темноту расширялся.
Это было важно.
«Если бы зрение умирало, — вспомнил он слова Авиценны, — зрачок бы не двигался. Если зрачок двигается — значит, глаз жив. Значит, проблема не в глазе. Проблема в том, что перед глазом».
Абу подошёл ближе. Посветил маленьким медным зеркальцем.
Пелена была белая. Неровная. С прожилками.
— Знаешь, что это? — спросил он.
— Знаю, — сказал старик. — Катаракта.
— Откуда ты знаешь?
— Я переписал «Канон» три раза, лекарь. Я помню всё, что там написано. Но помнить и понимать — разное. Авиценна пишет, что это можно вылечить. Но я не встречал лекаря, который бы пробовал.
— Встретил.
Старик замер.
— Что?
— Я пробовал. Три раза. У двух пациентов зрение вернулось.
— А третий?
— Третий ослеп.
— И ты всё равно предлагаешь?
— Я предлагаю тебе выбор. Ты можешь жить с тем, что видишь сейчас. Полгода. Может, год. Потом пелена станет плотнее. Ты перестанешь различать свет и тень. Потом... — Абу помолчал. — Потом ты умрёшь. Но не от слепоты. От того, что слепой каллиграф — это не человек. Это инструмент, который перестал играть мелодии.
Старик молчал долго.
— Ты жесток, — сказал он наконец.
— Я правдив. Это не одно и то же.
— Хорошо. Делай.
— Я не сделаю сегодня. Я должен приготовиться.
— Сколько ждать?
— Три дня.
— Три дня я буду думать, что ослепну навсегда.
— Ты и так ослепнешь навсегда, если я ничего не сделаю. Разница только в том, кто скажет тебе об этом — я или твои глаза.
Старик усмехнулся снова. На этот раз усмешка была теплее.
— Ты действительно ученик Авиценны. Он тоже говорил, как ножом резал.
— Я не режу словами, — сказал Абу. — Я режу глазами. Буквально. Через три дня.
Он развернулся и ушёл.
Старуха смотрела ему вслед.
— Он что, шутит?
— Нет, — сказал старик. — Он не шутит. Он боится. И поэтому говорит так уверенно.

Глава 3. Старший лекарь и чужой авторитет
В лечебнице Абу ждал гость.
Старик. Лет шестидесяти. Седая борода. Халат тонкого шёлка.
Абу узнал его. Все в городе знали Рухоллу — старшего лекаря, старшего ученика среди учеников Авиценны. Человека, который никогда не ошибался. Потому что никогда не брался за то, в чём не был уверен.
— Ты Абу? — спросил Рухолла.
— Я.
— Я слышал, ты собираешься резать глаза старику Бабуру.
— Собираюсь.
— Не делай этого.
Абу молчал. Ждал.
— Катаракту лечат только в Египте, — сказал Рухолла. — И то не всегда успешно. У нас нет ни инструментов, ни знаний.
— У меня есть инструменты. И знания.
— Откуда?
— От Авиценны. Он делал такую операцию. Я видел.
— Видел или делал?
— Видел три раза. Делал три раза. Два успешно.
Рухолла покачал головой.
— Два из трёх — это плохой результат, молодой лекарь.
— А ноль из ста — хороший?
Старик прищурился.
— Ты дерзок.
— Я отвечаю за свои слова. Если Аллах забрал у человека свет, кто я такой, чтобы спорить?
— Вот именно, — кивнул Рухолла. — Не спорь.
— Я не возвращаю свет, — сказал Абу спокойно. — Я только убираю завесу перед ним. Как с окна. Если за окном день — войдёт солнце. Если ночь — войдёт луна. Я не решаю, что там. Я только открываю.
Рухолла молчал.
— Ты говоришь как еретик.
— Я говорю как лекарь.
— Лекарь не берёт на себя то, что принадлежит Богу.
— Тогда лекарь не лечит ничего. Потому что всё принадлежит Богу. И лихорадка. И рана. И гной. И смерть. — Абу шагнул вперёд. — Авиценна учил: «Бог дал человеку разум. Разум дал человеку руки. Руки могут убрать боль».
Рухолла присел, пригубил налитый чай.
— Ты погубишь себя.
— Возможно.
— И старика.
— Возможно.
— Но ты всё равно сделаешь?
— Сделаю.
Рухолла решительно встал.
— Я буду рядом. На случай, если...
— Если что?
— Если ты ошибёшься.
Абу кивнул.
— Приходи. Буду благодарен за вторые руки.
Рухолла ушёл.
В дверях он обернулся:
— Ты очень похож на него.
— На кого?
— На Ибн Сину. В молодости. — Старик усмехнулся. — Он тоже не боялся ошибаться. Поэтому он стал великим. А я — просто старым лекарем, который боится.
Он вышел.
Абу сел на циновку.
Страдание, дремавшее в углу, открыло один глаз.
— Не смотри на меня так, — сказал Абу. — Я знаю, что делаю.
Верблюд закрыл глаз.

Глава 4. Руки, которые помнят
Фатима нашла его вечером.
Он сидел во дворе, точил иглу. Тонкую. Острую. Медную.
— Это для глаза? — спросила она.
— Да.
— Можно я посмотрю?
— Смотри.
Она села рядом. Взяла иглу. Повертела.
— Такая маленькая.
— Должна быть маленькой. Глаз не прощает грубости.
— Ты боишься?
— Нет.
— Врёшь.
— Немного. — Он забрал иглу. — Но не того, что ты думаешь.
— А чего?
— Я боюсь, что мои руки забудут. Я делал это четыре года назад. Много воды утекло. Много смертей прошло между.
Фатима положила свою руку на его.
— Твои руки помнят. Они помнят, как Ты изгнал губящий жар тела и вернули естественное тепло моей плоти. Они помнят каждую рану, каждую болезнь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты моешь их перед каждым осмотром. Даже когда никто не смотрит. Даже когда пациент грязный и воняет. Ты моешь руки. Ты их уважаешь.
Абу посмотрел на её пальцы. Тонкие. С тушью хны. Красивые.
— Авиценна говорил: «Руки — это голос врача. Громкий или тихий — зависит от того, кто слушает».
— Я слушаю, — сказала Фатима.
— Я знаю.
Она убрала руку.
— А если твои руки ошибутся?
Абу молчал. Смотрел на свои пальцы. Длинные. Сухие. С зеленоватой каймой под ногтями — от трав, которые он растирал в ступке.
— Тогда я всю жизнь буду помнить этот день.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ. — Он поднял глаза. — Врач — это человек, который носит в себе всех, кого не смог спасти. Их имена. Их лица. Их последние слова. Если я ошибусь, Бабур станет одним из них. Я буду помнить его. И буду лечить следующего лучше. Потому что помню.
Фатима долго смотрела на него.
— Ты странный, Абу.
— Я знаю.
— Мне это нравится.
Она встала.
— Завтра я помогу тебе готовить инструменты.
— Ты не обязана.
— Я не обязана. Но я буду.
Она ушла.
Абу остался один. Точил иглу. Думал о её руке на своей. Тёплой. Уверенной.
«Авиценна, — подумал он, — ты ничего не говорил мне о таком страхе. О страхе не смерти больного. А о страхе потерять чьи-то глаза».
Игла блестела в свете лампы.
Он убрал её в чехол из мягкой кожи.

Глава 5. Инструменты и чужие сомнения
Три дня прошли как один.
Абу готовил инструменты. Кипятил их в медном сосуде, вымачивал в уксусе. Сушил на солнце. Заворачивал в чистые тряпицы.
Фатима помогала. Молча. Не задавая лишних вопросов.
Она приносила ему еду. Он не замечал, что ест. Зато пировал верблюжонок. Она уносила пустые тарелки. Он не замечал, что они были полными.
На второй день она сказала:
— Ты должен поесть.
— Я поел.
— Ты съел половину лепёшки за два дня.
— Этого достаточно.
— Этого достаточно для верблюда. Ты — человек.
— Я лекарь. Лекари не едят перед большим делом.
— Это глупость.
— Это традиция.
— Тогда традиция глупая.
Она принесла ему миску риса с бараниной. Поставила перед ним. Скрестила руки.
— Ешь. Или я позову Страдание.
Верблюд, услышавший своё имя, поднял голову.
Абу посмотрел на животное. Потом на Фатиму.
— Ты жестока.
— Я заботлива. Это не одно и то же.
Он съел. Всё. До последнего зёрнышка.
Фатима улыбнулась.
— Видишь? Ты всё-таки человек.
На третий день пришёл Рухолла.
Он принёс свои инструменты. Старые. Дорогие. Из дамасской стали.
— Возьми, — сказал он, протягивая иглу. — Моя тоньше. И острее.
Абу взял. Повертел. Сравнил со своей.
— Твоя лучше.
— Я знаю. Поэтому я никогда ей не пользовался. Боялся сломать.
— А мне даёшь?
— Тебе не жалко. Ты сломаешь — я буду знать, что игла была не для трусов.
Абу усмехнулся.
— Ты странный старик.
— Я мудрый старик. Это не одно и то же.
Он сел в углу. Достал чётки. Начал перебирать.
Фатима подошла к Абу.
— Всё готово?
— Всё.
— Ты помнишь, что говорил учитель?
— Помню. — Он закрыл глаза. — «Не спрашивай только, что человек потерял. Спроси, что у него осталось».
— Что осталось у Бабура?
— Свет. Там, за пеленой. Я его видел. Когда пелена двигается, свет пробивается. Значит, глаз жив. Значит, он хочет видеть.
— А если ты ошибёшься?
— Тогда я скажу ему: «Я ошибся». И он скажет: «Ты пытался». И это будет единственная правда, которая стоит чего-то.
Фатима взяла его за руку.
— Я буду рядом.
— Ты не можешь. Там будет кровь.
— Я не боюсь крови.
— Я боюсь не крови. Я боюсь, что ты увидишь меня другим.
— Каким?
— Тем, кто может ошибаться.
Она отпустила его руку.
— Я уже видела тебя другим. В первый день, когда ты пришёл босиком. Ты был грязный, уставший и пах как старый верблюд.
— Спасибо.
— Это не комплимент. Это правда. И я всё равно... — Она замолчала.
— Что?
— Ничего. Иди. Тебя ждут.
Он пошёл.
Фатима осталась стоять. И прошептала:
— Я всё равно буду с тобой, мыслями.

Глава 6. Тишина перед
Комната была тёмная.
Абу задернул все занавески. Оставил только одну лампаду. Слева. На уровне головы больного.
Бабур лежал на циновке. Глаза закрыты. Лицо спокойное.
— Ты готов? — спросил Абу.
— Я готов умереть, — сказал старик. — Но я не готов жить слепым.
— Ты не умрёшь.
— Ты обещаешь?
— Я не обещаю. Я говорю, что сделаю всё.
— Это одно и то же.
— Нет. Обещание — это слово, которое можно сломать. А «сделаю всё» — это действие. Даже если не получится, я сделал всё.
Бабур открыл глаза.
— Ты философ, лекарь.
— Я ученик Авиценны. Это почти то же самое.
Рухолла стоял в углу. Молчал. Перебирал чётки.
Фатима сидела у двери. Сжимала край платка.
Абу вымыл руки. Три раза. С мылом. С вином. С водой из родника. тщательно обработал яблочным уксусом.
Потом разложил инструменты.
Игла. Маленький шпатель. Две прокипячённые тряпицы. Отвар маковых зёрен — на случай, если больной начнёт дёргаться.
Всё.
— Бабур, смотри на лампу. Не моргай.
— Легко сказать.
— Я знаю. Постарайся.
Абу подошёл. Взял шпатель. Осторожно открыл веко.
Глаз был мутный. Пелена — белая, плотная, с жёлтыми прожилками.
«Старая, — подумал Абу. — Год. Может, больше. Трудно будет».
Он взял иглу.
Руки не дрожали. Он удивился. Внутри всё тряслось — сердце, мысли, память. Но руки — нет.
«Спасибо, учитель, — подумал он. — Ты научил меня главному. Бояться можно. Но руки не должны знать страха».
Он медленно ввёл иглу.
Бабур не дёрнулся.
Абу чувствовал сопротивление тканей. Потом — провал. Игла вошла в капсулу.
Он начал двигать. Медленно. Круговыми движениями. Отодвигал пелену вниз. В сторону. От зрачка.
Тишина.
Только дыхание. Только стук сердца — он слышал его в своих висках.
Рухолла подошёл ближе. Смотрел.
— Не торопись, — прошептал он.
— Я не тороплюсь.
— Ты задержал дыхание.
— Откуда ты знаешь?
— Я тоже так делал. Первый раз. Дыши.
Абу выдохнул. Руки продолжали работать.
Пелена двигалась. Медленно. Неохотно. Как старая улитка, которую тянут из раковины.
«Ещё немного».
Он поддел край.
Пелена поддалась.
Абу вывел иглу. Со вторым глазом справился намного быстрей. Руки вспомнили что знали и провели вмешательство уже по накатанной.
Всё.
Он отступил на шаг. Посмотрел.
Глаза были красными от сосудов склер. Но зрачки — чёрный. Чистый.
— Лекарь, я прозрел и вижу яркий свет!
— Закрой веки, — сказал Абу.
Бабур закрыл глаз. Абу наложил повязку. Холодную. С отваром ромашки.
— Не открывай три дня. Надо поберечься от яркого света.
— Три дня?
— Три дня. Если откроешь раньше — возможно, потеряешь зрение.
— Ты уже говорил так же не вставать Фатиме.
— И она не послушалась. Ей повезло. Тебе может не повезти.
Старик кивнул.
— Я буду лежать.
— Лежи.
Абу отошёл к стене. Сел. Руки начали дрожать. Наконец-то.
— Всё, — сказал он. — Я сделал.
Рухолла подошёл. Положил руку на плечо.
— Ты сделал. Теперь жди.
— Я ненавижу ждать.
— Это и отличает плохого врача от хорошего. Хороший умеет ждать.
Абу закрыл глаза.
Фатима поднесла чашку с водой.
Он выпил. Вкуса не почувствовал.

Глава 7. Три дня ожидания
Первый день прошёл в тишине.
Бабур лежал, соблюдая предписания. Фатима меняла повязку два раза. Абу проверял пульс. Восемьдесят. Ровный.
— Болит? — спросил Абу.
— Не глаз. Душа болит.
— Почему?
— Потому что я думаю: а вдруг не увижу?
— Увидишь.
— Откуда знаешь?
— Потому что если бы не увидел, ты бы уже знал. Страх ушёл бы. Осталась бы пустота. А ты боишься. Значит, есть чего ждать.
Второй день.
Бабур начал разговаривать сам с собой. Шептал.
Фатима спросила Абу:
— Это нормально?
— Да. Он привыкает к темноте. Это страшно.
— Ты боялся темноты в детстве?
— Нет. Я боялся, что мать не вернётся.
— Она вернулась?
— Нет. Она умерла.
Фатима замолчала. Потом взяла его за руку.
— Теперь я боюсь темноты за тебя.
Он не убрал руку.
Третий день.
Абу не спал всю ночь.
Он сидел у окна. Смотрел на луну. Вспоминал Авиценну.
«Если не знаешь, что будет, — говорил учитель, — представь худшее. Потом представь лучшее. Истина будет где-то посередине. Но готовиться нужно к худшему».
Худшее: Бабур не увидит ничего. Глаза воспалятся. Старик умрёт от лихорадки через неделю.
Лучшее: Бабур увидит. Возьмёт перо. Напишет первую строку.
Где-то посередине... Абу не знал. И это было страшнее всего.
На рассвете пришла Фатима.
— Пора.
— Пора.
Они пошли к Бабуру.

Глава 8. Свет
Старик сидел на циновке. Голова замотана. Руки на коленях. Пальцы перебирали край халата.
— Я слышу вас, — сказал он. — Снимайте.
Абу подошёл. Размотал повязку.
Медленно. Осторожно.
Последний слой.
Глаза были красными. Слегка припухшими склерами. Но зрачки — чёрными, с живой реакцией на свет.
— Открывай.
Бабур открыл глаза.
Сначала ничего. Просто свет. Белый. Размытый.
Потом...
— Что ты видишь? — спросила Фатима.
Старик молчал. Глаза моргали. Привыкали.
— Я вижу... — голос дрожал. — Я вижу стену.
— Какую стену?
— Глиняную. Шершавую. С трещиной.
Абу замер.
— А ещё?
Бабур повернул голову. Медленно. Как слепой, который учится видеть заново.
— Там... у стены... — он остановился. Глаза расширились. — Там стоит девушка.
— Какая девушка?
— В синем платке.
Фатима закрыла лицо руками.
— Я вижу её, — прошептал Бабур. — Она плачет.
Абу повернулся к Фатиме.
Она плакала. Молча. Слёзы текли по щекам.
— Ты... — она не могла говорить. — Ты сделал это.
— Я лишь  убрал мешавшую пелену перед зрачками, — сказал Абу. — Но глаза видят, так как зреть они не переставали...
Бабур смотрел на свои руки. Поднёс к лицу. Пальцы дрожали.
— Я вижу их, — сказал он. — Старые. С пятнами. Свои.
Он заплакал.
Плакал старый каллиграф, который три дня не знал, увидит ли солнце снова.
Плакала Фатима, которая поняла сегодня, почему она ждала все эти дни.
Плакал Рухолла в углу — но тихо, чтобы никто не видел.
Абу не плакал.
Он сидел и смотрел на свои руки.
Они не ошиблись.

Глава 9. Первая строка
Прошёл месяц.
Бабур вернулся к работе.
Его глаза ещё краснели по вечерам. Он капал отвар из ромашки. Берёг зрение. Не читал при плохом свете.
Но он писал.
Первая строка, которую он написал после того, как сняли повязку, была:
«Знание — это свет. Но иногда даже свету нужна рука, которая откроет ему дверь».
Он отдал этот лист Абу.
— Ты сохранишь?
— Я не умею читать, — сказал Абу.
— Ты умеешь видеть. А это важнее.
Абу повесил лист на стену лечебницы. Рядом со скальпелями и банками с травами.
Теперь каждый пациент видел эти слова.
Никто не умел читать.
Но все понимали.

Глава 10. Чай и обещание, которого не было
Вечером Абу сидел на крыше Фатимы.
Луна была круглая. Жёлтая. Как медная чаша.
— Ты не сравнишь её с чашей? — спросила Фатима.
— Нет. Чаши бывают с трещинами. У луны нет трещин.
— Откуда ты знаешь?
— Я лекарь. Я смотрю.
Она засмеялась.
Они пили чай. С мёдом. Абу уже не возражал.
— Ты боялся? — спросила она.
— Очень.
— А почему не показал?
— Потому что врач не имеет права показывать страх. Больной должен верить.
— А я — не больная.
— Я знаю.
— Передо мной можно бояться.
Абу поставил чашку.
— Я боюсь, Фатима.
— Чего?
— Тебя.
Она не спросила «почему». Не засмеялась. Не отвела взгляд.
Она просто положила свою руку на его. И они смотрели на луну.
Молчали.
И это было лучше любого разговора.
Через много лет, когда Абу уже не было в этом городе, старый каллиграф Бабур всё ещё переписывал книги.
Он делал это медленно. Бережно. Останавливаясь каждый час, чтобы дать глазам отдохнуть.
И каждый раз, закрывая глаза, он видел одну картину:
Человек с иглой. Тишина. И руки, которые не дрожали.

Так начинался путь Хакима Абу Али ибн Табиба …

А в доме у западных ворот, на крыше, где пахло чабрецом и мёдом, всё ещё стояла глиняная чашка.
С трещиной на ручке.
Её никто не мыл.
И никто не убирал.

Конец эпизода