Папа

                1
    Будущее прекрасно своей непредсказуемостью, впрочем, непредсказуемостью оно и коварно. Взгляд на это обстоятельство зависит от того, сюрприз какого рода жизнь приготовила вам на этот раз. Обычно люди не ждут сюрпризов от будущего. Люди вообще не особо всматриваются в завтрашний день. Они чересчур увлечены настоящим. Как там у Бернарда Корнуэлла в «Саксонских Хрониках»: «Мы думали, что мир всегда будет вертеться так, как раньше. Но у подножия древа жизни Иггдрасиль над нами потешались три пряхи, прядущие нити нашей судьбы…»
И вот сидит, к примеру, такой обычный человек в своем среднестатистическом кабинете и совершенно не представляет, что произойдет с ним в ближайшее время. Но при этом человек точно знает, что сейчас он допечатает отзыв на исковое, потом забросит с курьером ходатайства в суд и прокуратуру, допьет свой черный кофе без сахара и будет потихоньку собираться домой, где его уже давно ждут не выгулянный корги с ошейником в зубах, пара бутылок Балтики №6 и финал Чемпионата мира по футболу. Другими словами, ровно такая же мизансцена, как и вчера, пять, или десять лет тому назад. Человек уверен в этом на сто процентов, потому что так было вчера, пять лет и десять лет назад. Так было всегда. Оттого вид его пресен, а в меланхоличном взгляде просвечивается обреченность и тоска по бездарно утекающей сквозь пальцы жизни. В то же время в нем нет места страху перед каким-нибудь неведомым злом, притаившимся за углом. Потому что неведомого зла для человека не существует. Все просчитано, все ходы записаны, будущее предельно ясно, ну разве только за исключением счета в финальной игре между Аргентиной и Германией. И нашему всезнайке совсем невдомек, что где-то там наверху, в центре принятия решений, заржавевшие шестеренки его судьбы уже прочно сцепились между собой зубьями и, заскрипев, принялись потихоньку раскручивать маховик судьбоносных процессов, отчего его жизнь с одной стороны вот-вот зальется новыми яркими красками, а с другой выдаст такой сумасшедший квест, от которого пойдет кругом его бедная, забитая всякой бытовой чепухой голова.
  Человека, воображавшего, что он имеет представление о своем будущем, звали Олег Семенович Болотов. Последние десять лет он занимал кабинет с бронзовой винтажной табличкой «АДВОКАТЪ» на двери. Кабинет располагался в пентхаусе старинного особняка, принадлежавшего некогда купцу первой гильдии Игнату П, а ныне превращенного с легкой руки местного градоначальника в элитный офисный центр с говорящим за себя названием «Парадиз». Болотов представлял собой приятной внешности худощавого мужчину средних лет, с обаятельной, немного виноватой улыбкой и начинающимися залысинами у висков. В тот момент, когла его жизнь должна была кардинальным образом измениться, он, закинув на стол ступни, обутые в дорогие американские мокасины, лениво скатывал шарики из обрывков старых документов, и бросал их в стоявшую у входа урну, вместо того, чтобы, как положено по технике информационной безопасности, измельчить бумагу через ролл.
Несмотря на отсутствие текущих дел и допитый кофе, Болотов со своего рабочего места уходить не спешил. И причин тому было две. Во- первых, на улице стоял удушливый июльский вечер, в то время, как внутри офиса работала сплит система и прелестей глобального потепления не ощущалось. За окном же раскаленный асфальт усиленно испарял влагу, оставленную поливальными машинами. Поднимавшиеся от него клубы пара, густого, как в русской парной, заставляли немногочисленных прохожих сбавлять шаг, украдкой стряхивать с лица и шеи горячий пот, а иных хвататься за сердце, которое, кстати, у Олега было, по словам его доктора, «на троечку с маленьким плюсом». Нашлись вроде какие-то удлиненные зубцы на кардиограмме. Впрочем, после десяти с лишним лет истрепавшей все нервы работы и, наверное, тысяч трех литров выпитого кофе, удовлетворительный (еще со времен школы Олег хорошо запомнил, что оценка три означает удовлетворительно.) результат — это хороший результат, пусть и с некоторыми оговорками. Вторая причина, по которой в шесть часов вечера на рабочем столе адвоката Болотова еще работал компьютер, заключалась в том, что Олег свой кабинет любил. Несмотря на то, что специфика его работы не предполагала необходимости, а порой и возможности, просиживания штанов в офисе — где поставил ноутбук там тебе и офис— Болотов предпочитал при любой оказии работать за дверью с табличкой «Адвокатъ». Это было его место силы, его Мачу-Пикчу: массивный стол из палисандра в центре комнаты, огромное чучело полярной совы на стене, высокий, до потолка, книжный шкаф с библиотекой антикварных фолиантов, среди которых защитительные речи советских адвокатов, лекции по истории философии права Новгородцева. И предмет особенной гордости Болотова — полное собрание законов Российской империи 19 века. Говорят, что такой же том украшает библиотеку президента.  А еще…
   Да какая, собственно, разница что еще, потому, что что со всем этим лоском, присущим адвокатскому бюро премиум класса, его хозяину скоро придется расстаться. Не по зубам ему нынче такие шикарные апартаменты за 200 тыс. в месяц плюс коммунальные платежи. Ибо как адвокат, Адвокатъ Болотов теперь отнюдь не премиум. И, увы, даже не эконом.  Из распиаренного, уверенного в себе специалиста с большой буквы, гнушавшегося брать за услуги меньше сотни баксов в час, Болотов, за какие-то полгода, превратился в захудалого частного поверенного с затравленным взглядом, виноватой улыбкой и без гроша в кармане. Фортуна отвернула от своего любимчика лик после того, как тот, уверовав в свою исключительность, вляпался — по-другому не скажешь— в коллективную тяжбу горожан против местных властей. Инициативные граждане затеяли выступление против введения платных парковок, а он, заигравшись в Робин Гуда, их исковое поддержал. Суд Болотов, естественно, с треском, разнесенным всеми средствами массовой информации, проиграл. Казалось бы, ну продул и продул. Дело житейское. Тем более исход противостояния ни у кого сомнений не вызывал изначально. Только вот жирный крест на карьере Болотова поставила не подмоченная репутация из-за какого-то там проигрыша, а похеренное им негласное адвокатское правило— не тягаться с власть имущими.  Так ему примерно серьезные люди с той стороны и объяснили:
— На кого разинул варежку, буквоед? Меняй теперь профессию. На центральной городской автостоянке, если интересно, открылась вакансия сторожа.
Слова на ветер в администрации, судя по всему, бросать не привыкли. Как бы то ни было, за последний квартал Болотову перепало только два дела.  Причем оба — так называемая барщина, где ему предстояло отрабатывать функцию бесплатного государственного защитника. Зато все его VIP клиенты, среди которых, к слову, два банка, речной порт, судоверфь, местная энергосбытовая компания и даже городская футбольная команда, в один день прекратили с ним отношения. Болотов вчера предупредил управляющую компанию офисного центра о расторжении договора аренды. Так что меньше, чем через неделю претенциозная и статусная обстановка любимого кабинета останется только в его воспоминаниях.  И это, пожалуй, еще одна причина, по которой ему сейчас не хотелось покидать насиженное место.
  Часы на стене пробили шесть раз, напомнив Болотову, что если он рассчитывает успеть домой к финальной игре, то неплохо было бы уже спуститься на минус первый этаж, где находится подземная парковка. Иначе потом из пробок не выкарабкаться, а испускающий дух — нашел тоже время— кондиционер его старого друга Порше добавит поездке экстрима. И вот, когда Болотов решительно уже собрался уходить, вдруг, вздрогнув, зачирикал стационарный телефон. Звонили с поста охраны.
— К вам посетитель. Госпожа Долгорукая.
Интересненько. Он, помнится, никому не назначал встреч на сегодня. И на завтра тоже.
— И вообще. Долгорукая…Долгорукая. — задумался Болотов, — Фамилия какая-то больно знакомая.  Такое ощущение, что она мне уже где-то попадалась.  И это где-то точно не учебник по истории за 5 класс.
— Пропустить? —  осторожно уточнил охранник.
— Узнайте, по какому делу.
 На секунду Болотов воспрял, позволив себе помечтать, что на него со сжалившихся небес свалился шальной клиент. Встречаются же в жизни чудеса. Хотя бы в порядке исключения.
— По личному, говорят.
— По личному? — машинально переспросил поникший Болотов, словно надеясь, что охранник поправится: «Извините, Олег Семенович. По поводу сотрудничества они. Оговорился. С деловым, сказали, визитом.»
— Хорошо, жду.
Ну что ж, по личному, так по личному. Болотов, решил, что по большому счету ничего не теряет. Тем более, что уходить все равно не хотелось, а футбол, если уж на то пошло, можно посмотреть и с компа. А там и жара отпустит.
«К тому же личные отношения порой превращаются в деловые. — подумал он, настраивая себя на позитивный лад, —  Хотя и значительно реже, чем деловые в личные.»
Не успел он убрать со стола мокасины, как в коридоре послышалась резвая дробь каблучков и в дверь коротко постучали. После чего, не дожидаясь приглашения в помещение вошла, а точнее с достоинством внесла свое стройное тело одетая в строгий деловой костюм невысокая женщина с красивым и при этом каким-то безжизненным, застывшим словно после лошадиной дозы инъекции бутулотоксина лицом и пышными золотистыми волосами, собранными в аккуратный пучок.
— Добрый вечер.
— Примерно одного со мной возраста, — отметил про себя Болотов, нехотя оторвав взгляд от посетительницы. — Где-то под сорок. Порода, осанка, лоск, за которыми угадываются модные салоны, бутики и кулуарная атмосфера светских вечеринок. Однако, последнее время следит за собой постольку- поскольку, макияж наложен абы как, маникюр поистерся, стрелка вон поползла на чулке, синие круги под глазами. Но хороша…
— Чем могу быть полезен?
Пока Болотов с любопытством, естественным для мужчины фертильного возраста, изучал внешность гостьи, та по-хозяйски расположилась в клиентском кресле, водрузив на колени миниатюрную сумочку - клатч, из которой предварительно достала телефон. Глянула мельком на экран, потом осмотрелась, остановив взгляд на хозяине кабинета
— Похож, что тут скажешь. —  с непонятным удовлетворением в голосе произнесла посетительница. Непроницаемое, словно высеченное из камня лицо ее стало при этом почти живым, — Очень похож.
Странная фраза не была обращена к Болотову. Скорее, это были лишь мысли вслух, озвученные женщиной непроизвольно и притом настолько тихо, что ему пришлось читать по губам, чтобы разобрать слова.
— С кем имею честь?  — на всякий случай уточнил он, слегка опешивший от столь своеобразного внимания к своей персоне.
— Прошу прощения…
Женщина достала из сумочки визитку.
— Заместитель главы администрации, — скосив глаз на карточку с золотым тиснением и двуглавым орлом посередине, прочитал Болотов. Ему стало ясно, где он мог слышать ее фамилию. В городском суде. Где ж еще?  Сама она там не появлялась, конечно. Не барское дело. Ну что ж, цель визита более-менее вырисовывается.  Контрольный выстрел в голову.
— Пришли станцевать фламенко на моих костях, Елена Львовна? —  осевшим голосом сказал Болотов, не сводящей с него изучающего взгляда женщине, — Может быть хватит крови. Я извинился перед Евгением Викторовичем письменно. А потом, на дне города, еще и устно. Что вам от меня теперь-то нужно?
— Ничего. — индифферентно пожала плечами Елена Львовна. —  Если вы имеете в виду вашу мальчишескую выходку с процессом. Дали вы, конечно, маху, Олег Семенович. Впрочем, не буду читать нотации. Я к вам по другому делу.
Скорбная складка-залом, расположившаяся над верхней губой Елены Львовны, сделалась более отчетливой.
— По личному, если позволите.
— Вот даже как.
 Болотов, у которого немного отлегло от сердца, машинально провел ладонью по идеально уложенным волосам, как бы приглаживая прическу. Так он делал всегда, когда пытался произвести впечатление. А сидящей перед ним гостье ему понравиться хотелось. Впрочем, ничего удивительного в том не было. К нему пришла, возможно, сама судьба. Только в отличие от трех безобразных старух, прядущих нити жизни у дерева Иггдрасиль, была она в образе молодой и эффектной заместительницы Главы администрации.  Женщины, например, в таких случаях подсознательно откидывают волосы назад или накручивают, если позволяет длина, локон на палец. А мужчины теребят ус, поправляют галстук или прическу. Язык тела, таинство невербального общения.
— Ну что ж тогда… тогда может кофе. Хотя, кофе после трех, говорят, не рекомендуется. Кофеин. Не уснуть потом. Впрочем, если желаете, попрошу для вас на рецепшн чай с гибискусом. Идеальный напиток для второй половины дня. Нормализует давление, гармонизирует обмен веществ. Хотя сам гибискус в Азии почему-то считают «цветком смерти», приписывая ему чуть ли не магические свойства. Но если вы не суеверны….
— У вас есть дети, Олег Семенович? — не слишком церемонно оборвала Елена Львовна попытку Болотова начать непринужденную светскую беседу. Тот хотел было удивиться: «Причем здесь семья?», а потом передумал: «Странный визит, странная манера себя вести, соответственно и странные вопросы. Так что, ничего странного.»
Дети у него имелись. Точнее, имелась дочь Анжела пятнадцати лет от роду. Красавица и умница. В театральной студии лучше всех. Но если разобраться хорошенько, то дочери у него вроде как бы и не было. Болотов обиженно поджал нижнюю губу, представив, как она сегодня при его появлении демонстративно закроет дверь в свою комнату.
«Вот так и живем, — с горечью подумал он, — Зашел в гостиную, дочь вышла на кухню, зашел на кухню, дочь упорхнула в гостиную. Переходный возраст.»
  Года два назад Болотов впервые обнаружил, что Анжела как будто старается его не замечать, спешит обойти стороной, а если контакт неизбежен, то разговаривает исключительно сквозь зубы, отвернув в сторону лицо. Сухо, вежливо. Но как будто через силу. Сначала решил, что показалось. Повода вроде не давал. Все как обычно. Стал наблюдать, присматриваться. Претензий явных к нему вроде нет, битвы характеров тоже, только дистанция и игнор. «Лучше бы уж собачились, как все нормальные люди, —думал он, — Лучше пусть эмоции через край, чем холод и безразличие». Болотов, конечно, брошенную перчатку поднял и со своей стороны дистанцировался, сделав при этом вид, что ничего такого не происходит. Как бы все нормально у них. Испугался, что если начнет разбираться, то сделает хуже, загонит дочь глубже в себя. А так оставалась слабая надежда, что со временем перебесится. Обидно, конечно. Ты к ней вроде бы со всей душой, а в ответ захлопнутая дверь или холодный уничижительный взгляд: «Денься уже куда-нибудь, постылый, исчезни». Так бы и разошлись совсем, наверное, по разным углам. Но Люба –жена выручила. Она, благодаря своей женской гибкости и природной дипломатичности, сохранила со всеми чадами и домочадцами нормальный контакт. Болотов, что греха таить, на фоне Любаши требователен, авторитарен. Деспот и токсик, как, наверное, назвала бы его Анжела, если бы они скатились к выяснению отношений. Но это и естественно. Болотов— глава семьи. На нем ответственность. И теперь, когда скрытое напряжение между ним и Анжелой достигло апогея, именно через покладистую, «пластилиновую» Любашу у них происходят все взаимные коммуникации. Как в эпизоде с почтальоном Печкиным из «Трое из Простоквашино»: «Вам кочергу прислали, бандеролью. Хотели в вас запустить.» Смешно. Только если б не так горько. Теперь они с Анжелой также, как и в мультике, даже в присутствии друг друга, общаются через посредника (Болотов: «Передай своей дочери…», Анжела: «Скажи ему»). Обоим так легче. Он поймал себя на мысли, что Анжела давно не называла его отцом. Все как-то безлико: он, его, ему.
— Дочь есть. Подросток.
— Вы ее любите?
Дурацкий вопрос. Как можно не любить дочь? Пусть даже это любовь без взаимности. Тем более так было не всегда. Еще, казалось, совсем недавно они вместе до одури валялись на ослепительно белом горячем песке в бухте Джервис, вместе удирали на коньках от ростовой куклы Волка из "Ну погоди" на катке в парке Горького, вместе дурными голосами терзали караоке, вместе смеялись и грустили. Все вместе. Интересно, в каком месте закончилось их вместе и началось порознь?  Болотов грешит на крутой смартфон, который подарили Анжеле на двенадцать лет, заменивший ей все и всех на свете: и друзей, и родителей, и жизнь. Вот он где настоящий авторитет, который встал между ним и дочерью непреодолимой стеной. А еще эта модная тема в сети, эксплуатировать тему отношений родителей и детей. Чему там их научит лучшая подружка всех детей и взрослых, угодливая Алиса? Только тому, что они хотят сами от нее услышать. Дети — это личности, поэтому учить уму- разуму их нииизя. Родители могут предложить свою точку зрения. Если их об этом попросят, конечно. Требовать от детей тем более нииизя. Можно уговаривать. И не важно, что достаточными мозгами, чтобы понять суть требования, новоявленные «личности» пока не обзавелись. И самое главное, восторженно кивать, какую бы прекрасную чушь они не несли.  Ну уж дудки, с ним этот номер не пройдет…
Ушедший в себя Болотов встрепенулся, который уже раз обжегшись о пронзительный взгляд Елены Львовны. Необычная посетительница   еще с порога, неотрывно наблюдавшая за Болотовым, словно забыла или точнее «забила» на женскую скромность, элементарные приличия и правила поведения в малознакомом обществе.
«Что она на меня так беспардонно уставилась? —  беспокойно поерзал в своем кресле Болотов, — Одет, вроде, с иголочки, выбрит гладко, не пьян, ширинка застегнута. Влюбилась разве? Ну что ж... сама напросилась»
Расхрабрившись, он, в свою очередь, принялся бесцеремонно рассматривать свою визави, не забывая получать при этом эстетическое удовольствие. Его взгляд опускался ниже и ниже, становился все смелее и смелее: лицо, шея, плечи, грудь. Какое-то время они смотрели с Еленой Львовной друг на друга в упор. Не призывно улыбаясь, не смущаясь, не мигая. Болотова такое бесстыдное взаимное разглядывание начало даже забавлять. Напомнило ему игру в гляделки героя Олега Янковского в советском фильме «Влюблен по собственному желанию». Наконец, опустив взгляд до сжатых между собой коленей женщины, аппетитно выглядывавших из-под строгой юбки- миди, он понял, что пора ставить точку в гонке нескромных взглядов. Иначе ему придется в конце концов жениться на этой странной Елене Львовне.
  — Кого люблю, дочь? — с некотором опозданием спохватился он, прекратив странную церемонию на самом интересном месте, — Полагаю, это риторический вопрос?
— У меня тоже есть дочь. Анастасия. — не повела бровью гостья, видимо, тоже сочтя его вопрос риторическим, —  Пока есть. И я ее тоже очень люблю. Больше жизни.
Болотов обратил внимание, что, произнося слово «пока», Елена Львовна впервые за все время разговора отвела в сторону глаза. Он насторожился. Непонятное, неуместное и потому страшное слово «пока». Оговорилась?
— Пока?
— Моя дочь умирает. Врачи дают от недели до месяца. Агрессивная форма лейкоза.
Елена Львовна говорила глухим ровным голосом, в котором не было ничего, ни боли, ни надежды, ни отчаяния, ни гнева. Видимо, она уже прошла все стадии принятия неизбежного.
— Господи.
Болотов поежился, ощутив под рубашкой могильный холод.  Можно только представить себе, что должна была чувствовать эта несчастная женщина.
«Черт, а я тут еще со своим гибискусом. Цветок смерти, понимаешь. Кто меня за язык дернул?»
— Соболезную.
Елена Львовна, казалось, его не услышала. Лицо ее по-прежнему было непроницаемым. Тонкие нервные пальцы женщины отбивали дробь на столе.  Время от времени она открывала рот, как будто бы ей не хватало воздуха, или хотела что-то сказать, но не знала с чего начать разговор. Тягостное молчание действовало Болотову на нервы. Чтобы только не длилась эта невыносимая, воистину гробовая тишина, он, не зная, что еще приличествует в таких случаях говорить, вкрадчиво предложил.
— Могу я вам чем-нибудь помочь?
Чтобы тут же себя упрекнуть.
«Тупица, - смутился он. — Мания величия разгулялась? Чем ты можешь помочь человеку в такой ситуации? Ты кто? Светило онколог –гематолог, Господь Бог?»
— Можете.
Брови Болотова удивленно поползли вверх.  С другой стороны, не просто же так она к нему сюда заявилась. Наверняка ей что-то нужно от него.
– Понятно. Лекарства, деньги… Хотя, о чем это я? Короче, все, чем смогу.
— Вы очень похожи на моего бывшего мужа. — оживившись, как будто невпопад, уточнила Елена Львовна. Болотов уже начал привыкать к ее манере издалека подводить собеседника к нужной теме. — Кстати, у вас даже имена одинаковые.
— Интересное совпадение.
— Вы себе даже не представляете, насколько. Олег оставил нас с дочерью давно, когда Насте не было пяти. Сейчас ей шестнадцать. Повторно замуж я так и не вышла.
 Елена Львовна, по- видимому, решила пересказать от корки до корки свою семейную историю. Болотов слушал с демонстративным вниманием, отдавая себе отчет, что женщине в ее состоянии необходимо выговориться.
— Не сложилось. Работа, карьера, ну что я вам говорю. Хотя, скорее всего, просто не встретила подходящего человека, который смог бы заменить Насте родного отца. Для меня интересы дочери всегда были в приоритете. Самой мне, впрочем, казалось, что мы вполне счастливы вдвоем. Но тут выяснилось, что ей, оказывается, был все это время нужен отец. Только она деликатно молчала, чтобы не сыпать мне на рану соль. А вот оно, как вышло. Понимаете, Настя умная серьезная девочка. Мы ей с докторами ничего не говорим, конечно, про…
Елена Львовна осеклась и съежилась. Взгляд ее затуманился.
— …Про перспективы. Только я думаю, она и без этого все понимает. Умная девочка. Наверное, поэтому и попросила меня привести в больницу отца. Я, конечно, пообещала. А что мне оставалось? Так что она уже почти неделю живет ожиданием встречи. Но есть проблема.
— Позвольте угадаю. Отец Насти настолько отморожен, что последнее желание дочери для него ничего не значит.
— Ох, если бы все было так просто.  Мой бывший на вершине К2. Есть такая вершина в Гималаях. — добавила женщина, увидев недоумение Болотова, — Самая опасная в мире, хоть и пониже Эвереста.
— Но не на месяц же, в конце концов, он туда укатил. Восхождения длятся от силы несколько дней.
— Простите, я, наверное, не совсем точно выразилась. Это из-за волнения. Олежек уже почти десять лет там. Остался под лавиной. Тело так и не нашли. Только Настя до сих пор не знает о трагедии. И не должна узнать. Понимаете, о чем я?
— Чего уж тут непонятного. —  насупившись сказал Болотов, который, наконец, нашел логичное объяснение любопытным взглядам несчастной Елены Львовны. Никакая это, оказывается, не любовь с первого взгляда. Размечтался.
— Значит, вы решили использовать меня в качестве подставного папы?
Елена Львовна смиренно опустила голову на грудь.
— Ну посудите сами, кого я ей еще могу привести? — торопливо принялась оправдываться она, не услышав энтузиазма в голосе Болотова, — Кого? Я ведь не рассказала Насте правду про отца в свое время, скрыла. А теперь тем более не могу. Она ждет. И это ожидание, возможно, последнее, что еще дает ей силы жить. Ну и мне, соответственно…
Болотов живо представил себе белую палату, крашеную дверь, мерзко и нудно пикающий прикроватный монитор с клубком извивающихся кривых функциональных показателей. Все пропитано запахом медикаментов и смерти. Ужасно. И на этих мрачных подмостках ему предлагается изображать убитого горем мерзавца- отца, за десять лет ни разу, не удосужившегося увидеть свою дочь.  Чтобы впечатление от его топорной игры несчастная девочка унесла с собой в могилу. Авантюра какая-то. Страшная, циничная, извращенная.
— Если хотите знать мое мнение, то это не самая хорошая идея.
— А на мой взгляд, прекрасная. Единственно верная. Я уже говорила, что вы с мужем очень похожи внешне. Прогнав через программу и социальные сети мужнину фотографию на предмет поиска похожих лиц, я нашла несколько совпадений. Кроме вас еще трое кандидатов. Правда, одному из них сильно за шестьдесят, второй отбывает срок в колонии строго режима, третий и вовсе иностранец, живет в Сиднее. А вы и по возрасту подходите, да еще под боком, как оказалось. Судитесь вон с администрацией. Простите. Разве это не судьба?
Елена Львовна легонько тронула Болотова за рукав.  Вид ее не выражал мольбы, только старательно скрываемую муку, исказившую приятные черты лица. Болотову очень не хотелось увидеть, как после его отказа их еще больше искорежит страдание. Но не идти же на поводу у сбрендившей от отчаяния мамаши, в самом деле? Бред какой-то. Он с ролью и настоящего-то отца, как оказалось, не справляется.
— Но ведь помимо внешности существует еще голос, речь, манеры. — усиленно разглядывая крапинки на оперении полярной совы, сказал Болотов, решивший доказать Елене Львовне несостоятельность ее плана. — Общие воспоминания, в конце концов. И потом, я, знаете ли, никудышный актер. Боюсь, как следует, не сыграю. Отравлю девочке остаток жизни своим фиглярским появлением.
— Вы себя явно недооцениваете, Олег Семенович. Адвокаты прекрасные актеры. А за хлопоты с меня причитается.
Встрепенувшаяся Елена Львовна принялась непослушными пальцами торопливо расстегивать свой клатч.
— Слышала, съезжаете на днях из офисного центра? Так?
Не сразу справившись с замком, Елена Львовна, наконец, положила на стол пачку пятитысячных купюр, перетянутую банковской лентой. — Это задаток. Кроме того, когда… когда все закончится, с вас снимут «профессиональное проклятие». Обещаю.
«А Елена Львовна не промах, — подумал Болотов, с тоскливым вожделением глядя на лежащие перед ним банкноты, которых хватило бы на два месяца аренды, — Осведомлена, подготовлена.»
А он еще спрашивал себя, как так случилось, что она внезапно появилась без предваряющего звонка. Несерьезный поступок для такой крутой дамочки. Какова вероятность застать адвоката в офисе, да еще в конце рабочего дня? Теперь ясно, что у нее в здании есть информаторы и она шла наверняка.
— Беретесь? — нетерпеливо уточнила Елена Львовна, для которой несколько секунд замешательства Олега показались вечностью.
—Даже не знаю… — замялся Болотов, изо всех сил борясь с искушением смахнуть пачку в ящик стола.
«Умеет Елена Львовна убеждать. — думал он, —  А если не врет и действительно практику вернут? После того как. Это же выход, о котором в его «губернаторском» положении можно только мечтать. Напрячься несколько раз, зато потом… Надо, надо соглашаться.»
Но вместо того, чтобы ударить с Еленой Львовной по рукам, Болотов только обреченно покачал головой.
— Стремно это. Такая ответственность. Не потяну
— Один, может два раза сходить к умирающей девочке— это для вас стремно, Олег Семенович? — Елена Львовна впервые за все время разговора повысила голос, в котором Болотов уловил ледяные нотки разгневанного руководителя. Не ожидала, видно, такого поворота. Привыкла всегда добиваться своего. — Сказать ей, что вы ее любите, стремно? И на этом все. Понимаете, вы? Все…
Болотов покачал головой.
— Не просто сказать... Пережить. Не потяну.
— Тогда какого... ты тут распинался, жалкий адвокатишка? — красивый рот Елены Львовны скривился в гримасу брезгливости, — Чем я могу помочь? Если даже такой малости сделать не в состоянии. Умирающей девочки испугался.
Женщина презрительно рассмеялась, глядя Болотову прямо в глаза, — Трус… трус… Все вы мужики подлецы и трусы. Дешевка…
«Санитаров нам тут только не хватало, — подумал Болотов, ища растерянным взглядом бутылку Нарзана.»
Пока он впопыхах наполнял граненый стакан, пока, искупавшись в минералке, (бутылка оказалась со «взрывоопасным» характером) отряхивался, как вылезший из реки пес, смех Елены Львовны превратился в бешеный хохот. Ее голова моталась словно у китайского болванчика из стороны в сторону, заколка слетела, рассыпав по плечам золото волос.
С трудом зафиксировав за плечи бьющуюся в конвульсиях Елену Львовну, Болотов принялся силой вливать жидкость в ее изломанный судорогами рот.
— Испейте, прошу вас, — бормотал он, в замешательстве перейдя на устаревшую манеру речи. — Извольте, любезная.
 Елена Львовна глотала, судорожно стуча зубами по стеклу, воду, икала, рыдала, не прекращая при этом своего страшного гомерического смеха.
— Вот так.  Ай да молодец.  И еще глоточек. Умница, голубушка, лапочка…
По губам и подбородку женщины текла влага, смывая помаду, что вкупе с поплывшими тенями сделало ее лицо похожим на лик кровожадного, но вполне себе симпатичного вампира. Он понял, что еще немного и сам сойдет с ума. Надо прекращать представление.
— Когда мне надлежит быть у вашей дочки?
Елена Львовна подняла слезящийся безумный взгляд на Болотова, склонившегося над ее лицом со стаканом в руке, и внезапно обхватив мужчину за шею, резко притянула к себе, с остервенением впившись в его губы, словно в попытке высосать через них всю кровь своей жертвы. Стакан выпал из руки обмякшего Болотова на пол и, не разбившись (советское качество), укатился куда-то под кресло.
 Дальше все произошло так быстро, что оба не успели ничего осознать. Не в силах сопротивляться разгулу стихии, Болотов бережно и одновременно властно усадил «стихию» на свой рабочий стол из палисандра. Пока он, сдирая в кровь пальцы, возился с брючным ремнем, Елена Львовна уже успела расстегнуть блузку и неуловимым движением скинуть трусики. Все это происходило в звенящей тишине. Сквозь тяжелое неровное дыхание любовников можно было слышать, как муха ритмично билась о стекло. Впрочем, слова, наверное, были излишни, разве что утробные глухие всхлипы Елены Львовны, превратившиеся в какой-то момент в яростный стон, оказались уместными.
Молчали они и тогда, когда, стараясь не смотреть друг на друга, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, приводили в порядок свой потрепанный внешний вид.
— Вот ты и изменщик, Олег Семенович, — тихонько упрекнул себя Болотов, — Поздравляю с почином. Оскоромился на семнадцатом году семейной жизни.
  Душу его царапало когтями запоздалого раскаяния. Понятно, что открутить эпизод назад, точно кинопленку, чтобы все было так, как до грехопадения, уже не получится, убедить себя, что ничего у него с Еленой Львовной не было, тоже. Тем более, Болотов уже не сомневался, что ему обязательно захочется повторить. Их целомудренный секс с Любашей после случившегося сейчас на столе из палисандра, померк, как красивый перламутровый камушек, вытащенный из воды.
Когда Болотов смотрел на деловито одевающуюся Елену Львовну ему почему-то вспомнилось, как давным-давно (отец еще был жив) он вкалывал у родителей на даче. Меняли, помнится, забор, старую рабицу на профлист. Вламывали они с отцом, что называется, от забора и до обеда, задавшись целью побыстрее покончить с тяжелой неприятной работой. На улице стоял, как и сегодня, удушающий зной, вытопивший из Болотова последние жизненные силы. Пахали как роботы, методично и сосредоточенно, не отвлекаясь на перекуры и разговоры. Да и тяжко было ворочать массивным и горячим языком, что, казалось, занял почти всю ротовую полость. В какой-то момент, отец, критически посмотрев на воспаленного, едва стоящего на ногах сына, сказал «шабаш», и, как нельзя более кстати, достал из колодезного чрева ведро с четырьмя бутылками своего любимого светлого нефильтрованного. По две на брата. Болотов даже не осознал, как опустошил первую бутылку. Выпил, точнее всосал за две секунды всю содержавшуюся там живительную влагу. Словно не веря, что «пол литра йок» он удивленно подержал пустую тару горлышком вниз. То ли было, то ли не было. Тот факт, что пиво все-таки у него внутри, можно было определить лишь по косвенным признакам, по тому, как стало легче дышать, как побежала по жилам кровь, а в голове приятно зашумело. Из второй бутылки он уже цедил размеренно, не спеша смакуя терпкие нотки хмеля. Последние грамм сто вливал в себя уже почти без удовольствия, на автомате. Не выливать же. Сейчас ему подумалось, что со второй бутылкой, можно было бы сравнить его регулярный субботний секс с женой. А то, что пять минут назад произошло между ним и Еленой Львовной— однозначно первая.
 Голос подала Елена Львовна, окончательно пришедшая в себя, не в последнюю очередь, если не исключительно, благодаря шоковой терапии Болотова. Сейчас она почти ничем не отличалась от той величественной невозмутимой дамы, сорок минут назад толкнувшей дверь его кабинета.
— А насчет воспоминаний…— грациозно поправляя сползшие на щиколотки чулки, сказала она, — Настя была малышкой, когда Олег ушел от нас.  Много ли она помнит, как ты думаешь? И к тому же люди меняются со временем. Давай, я тебе кое-что расскажу из семейного. На несколько встреч должно хватить.

  2
 Осень наступила внезапно. Кажется, вчера еще стоял пыльный, душный до одури июль, укутавший город в тошнотворный смог от тлеющих в Мещере торфяников и думалось, что не будет этой египетской пытке ни конца, ни края. Но словно по мановению волшебной палочки небо вдруг из сизо-голубого сделалось графитово- серым, и вот уже косой холодный дождик прибивает к тротуарам красную с желтым листву, что недавно зеленела на тополях и кленах. Болотов, для которого три последние месяца пролетели словно неделя, раскрыв зонт, не спеша спустился по ступенькам паперти маленького старинного храма, вознесшего к небу свой единственный купол на краю городского кладбища, около исполинских, заставших, наверное, еще строительство этой церквушки, лип. Дорога к стоянке автомобилей, куда направился Болотов, проходила вдоль большого, теряющегося в зарослях ивняка пруда, наполовину затянутого коричневой с красноватым отливом ряской, над которым с тоскливыми кряками кружили утки. Он невольно задержал на птицах взгляд, любуясь эффектным зрелищем. Красивые грациозные птичьи фигурки то синхронно взмывали вверх, превращаясь вдалеке в черные пиксели- точки, то резко падая, проносились над водной гладью так низко, что чуть ли не чиркали по ней крыльями. Стая проводила последние летные испытания перед дальней дорогой.
Рядом с Болотовым, опираясь на его локоть, семенила чем-то похожая на него девушка, отроковица лет пятнадцати—  шестнадцати на вид. Красивые черты лица спутницы Болотова почти не портили неестественная молочная бледность и чересчур короткая «мужская» стрижка, наполовину прикрытая газовым платком. Напряженный ее взгляд вкупе с закушенной губой красноречиво говорили о том, что променад у пруда дается девице совсем не просто. Увлеченный созерцанием утиных маневров Болотов наконец, услышал рядом тяжелое прерывистое дыхание и остановился.
  —Присядем, Настена? — сказал он, разглядев среди печально склонивших головы к воде ив и ракит потемневшую от небесной влаги скамейку.
— Устала, вижу. Но ничего. В прошлое воскресенье ты только и смогла, что к иконам подойти. А сегодня отстояла почти всю службу. Такими темпами скоро на дискотеку пойдем.
Настя смущенно улыбнулась, смахивая пот со лба.
— Да, папуль. Было бы неплохо.
— Присесть?
Болотов с готовностью достал из кармана плаща, предусмотрительно захваченный с собой целлофановый пакет, призванный обеспечить для девушки сухую поверхность.
— Присесть. Хотя и на дискотеку тоже.
Настя скептически оглядела свои худые и длинные, словно у цапли, ноги.
— Только не особо верится что-то.
— А ты верь, дочь, верь. По вере и дано будет. — сказал он, вспомнив Евангелие о двух слепых, читавшееся на службе, — Все у тебя будет. Знаю. Не зря ж Господь тебя исцелил. Такое чудо.
  Нечаянное выздоровление дочери Елены Львовны действительно выглядело, как чудо. После появления Болотова в Настиной палате критическое на тот момент состояние девочки стало неуклонно улучшаться. Положительная тенденция наметилась буквально сразу. Когда уже никто, казалось, не надеялся, Настя вдруг ожила. День ото дня она свежела, хорошела, стала кушать, потихоньку подниматься с постели. А ведь еще накануне кормили через зонд. Вместе с тем начали выправляться основные лабораторные показатели: эритроциты, тромбоциты, лимфоциты.
Врачи онкоцентра, глубокомысленно морща лбы, произносили всяческие умные слова, смысл которых сводился к тому, что возможно организм в какой-то момент активизировал внутренние резервы. А может быть с некоторой задержкой сработала грамотно подобранная схема лечения. А может… черт знает, что еще может быть. Мedicus curat morbos, Natura sanat *. Так происходит иногда в медицинской практике. Редко, но бывает. Болезнь отступает, когда до непоправимого остается буквально всего ничего. Только Елена Львовна все равно не хотела никого слушать. Она вбила себе в голову, что всему причиной был Болотов, который буквально вдохнул своим появлением жизнь в истерзанное болезнью тело ее дочери. В некотором смысле родил ей дочь заново. И в этом мнении ее было не переубедить.
Ожившая вместе с дочерью, она уговорила Болотова продолжить играть роль отца. Само собой, новый «актерский контракт» был уже бессрочным. Впрочем, упрашивать его особо не пришлось. Болотов и сам понимал, что обратного пути у него нет.
Сейчас, спустя три месяца, Настя вошла в стойкую ремиссию. Миелограмма в порядке, лейкоцитарная формула крови, за исключением небольшой нейтропении, тоже почти, как у здорового человека. Академик Хлопотов, к которому, водили Настю на консультацию, выразив робкую надежду, что болезнь отступила насовсем, озвучил рекомендации: свежий воздух, умеренная физическая активность, сон, побольше фруктов, поменьше ультрафиолета и негативных эмоций.
— А помнишь, какая я страшная была в больнице? — сказала Настя, усевшись на лавку и переведя дух, — Меня аж затрясло всю, когда я узнала, что ты придешь. Больше всего боялась, что, увидев меня такую, ты пожалеешь, что согласился на встречу. Даже макияж, представляешь, нанесла. Заметил? Попросила маму принести мне тушь, блеск для губ, шампунь, духи.
— Глупая. Разве родители любят детей за красоту. Тем более вон ты какая у нас с мамой красавица. Погоди, пройдет каких-то пару месяцев и отрастут волосы. Уже сейчас видно, какие они у тебя густые, пышные. Лицо обветрится. Сама окрепнешь. Будем пацанов от тебя отгонять. Как котов.
Болотов вспомнил их первое свидание в одноместной палате онкоцентра.
Он стоял минут пятнадцать в растерянном молчании на коленях перед кроватью вздрагивающей во сне Насти и, осторожно держа в ладони ее синюшно бледную исколотую катетерами руку, ругал себя, как последнего придурка. Болотов, действительно, уже раз десять пожалел о своем опрометчивом обещании, данном Елене Львовне. Он знал, что будет не просто, но не ожидал, что настолько. Да, ему жалко девчонку, очень жалко. Но совсем (не сравнить даже) не так, как дочь. Попробуй-ка теперь сыграть, чтобы не ранить ребенка недостаточным проявлением чувств (впрочем, тут, как раз ничего удивительного, десять лет не виделись) и в то же время не заиграться. Болотов вспомнил «Судьбу человека», даже не саму повесть, а фильм с Бондарчуком. Вспомнил пронзительные эмоции героев, когда Андрей Соколов соврал в кабине грузовика Ванюшке, что он его папка. Соврал искренне, по- настоящему. И цель лжи была чистая, благородная. Святая. Собственно, как и у Болотова. За исключением одного. Андрею кровь из носу был нужен пацан, а еще он не брал с матери мальчика деньги. Ситуация. Еще неизвестно, как Настя воспримет его смущенное блеяние: «Ну здравствуй дочь. Я, понимаешь, твой отец, что бросил тебя десять лет назад, и больше не удосужился поинтересоваться твоей судьбой. Мне, правда, очень жаль, что с тобой так случилось». Как отреагирует? Скажет, ну и гад же ты, папочка, а может еще плюнет ему в глаза. Но как бы там ни было она будет абсолютно права.
— Да пошло оно все лесом.
Когда Болотов хотел было тихонько уйти, решив, что психологически проще получить леща от Елены Львовны, чем от умирающей девочки, Настя вдруг открыла глаза. Его аж в пот ударило. Ох, насколько она похожа на Анжелку. Господи, как сестры. Болотов воспринял это сходство, как будто знак свыше.  Это потом уже, трезво размышляя на тему их неожиданной схожести, он понял, что никакой мистики не было. Если он с отцом Насти оказались, как говорится, на одно лицо, так почему бы и Насте не походить на его дочь. Да и похожи-то они были, на самом деле, весьма отдаленно. Болотов тогда в большей степени накрутил себя на оголенных нервах. Но в тот момент он смотрел в ее глубокие синие, как у Анжелы, глаза и искренне корил себя за то, что его до сих пор не оказалось в жизни этой несчастной девочки. Как будто бы он действительно был в чем-то перед ней виноват.
«Сколько возможностей упущено, — подумал он, — А теперь уже все. Опоздал. Времени быть вместе не осталось.»  Ему предначертано судьбой жить дальше, а вот Настя, которая вполне могла бы оказаться его дочерью, никогда не станет взрослой, не поступит в институт, не познакомит его со своим парнем. Он не прокатит Настю с ее детьми на собственном катере по Рыбинскому водохранилищу, а после прогулки с ветерком, они не бросят якорь на каком-нибудь из островов, не натянут сетку для волейбола, а после игры не разрежут на полотенце огромный арбуз. Он не будет опрыскивать довольные мордочки Настиных малышей из бутылки с минеральной водой, смывая налипший на них сок, что так и манит всяческих ос. Потому, что у Насти вообще не будет детей.
В носу у него запершило. С языка Болотова вдруг слетело то, что у него, мучившегося отсутствием идей и мыслей, не могло вырваться еще каких-то пять минут назад, минуту назад.
 — Прости.
Вместо ответа Настя, приподнявшись на локте, молча прижалась губами к руке Болотова, лежавшей поверх ее ладони.
Смущенный и растерянный до крайности он с неожиданным упоением уткнулся носом в ежик пахнущих клубникой волос. Чтобы окончательно не раскиснуть на глазах у девчонки, решил воспользоваться одной из домашних заготовок.
— А помнишь, как на нас собака напала? — глухо спросил Болотов, сглотнув ком, стоявший поперек трахеи и мешавший дышать. Эта история была рассказана ему в свое время Еленой Львовной для пополнения антологии их общих с Настей воспоминаний и впечатлений.
— Какая собака?
— Большая такая. Во дворе у дома.
— Ах да.
Силясь восстановить далекие события, Настя едва заметно нахмурилась, уголки глаз ее задрожали, словно наружу просилась слеза.
— Помню, конечно. – сказала она не совсем уверенно.
— Новую шубку твою порвала. Из белки. Ну?  Разве не помнишь?
— Кажется, вспомнила. — слабо улыбнулась дочь. — Ты бедную псину чуть не прибил потом.
— А что с ней оставалось еще делать?
— Я тебя люблю, папа. Ты знаешь?
— Знаю. Я тебя тоже…
 Прошла неделя, другая. Месяц. Теперь, выкроив свободную минутку, Болотов, мчался, словно одержимый— впрочем, как посмотреть. Вполне возможно он и был таковым— в больницу, на встречу со своей «новорожденной» дочерью. При этом он не исполнял роль хорошего отца «выходного дня», не играл в благородного рыцаря. Тем более, где Болотов и где благородство. Елена Львовна выполнила свое обещание, данное при их первой встрече. К адвокату Болотову вернулось назад, все то, что он потерял из практики. Даже с лихвой. Но сейчас это уже не имело для него особенного значения. Сейчас он проживал эту свою новую жизнь по-настоящему. Бескомпромиссно и с полной самоотдачей. Иначе он уже не мог.  То странное щемящее чувство жалости к не своему ребенку, накатившее на него в момент первой их с Настей встречи, со временем, удивительным образом трансформировалось у Болотова в потребность любить, опекать, дышать одним воздухом с этой чужой, но такой родной девочкой. Он изо всех сил наверстывал время, упущенное когда-то его тезкой— Олегом, нашедшим последнее пристанище на далекой вершине К2. Он часто задавал себе вопрос, как могло произойти, что он так легко удочерил Настю. Что послужило триггером? Ни для кого не секрет, что мужчины могут принять в свое сердце чужого ребенка. И тому полно примеров, взять хотя бы биографии известных личностей: Александр Абдулов, Андрей Миронов, Ролан Быков, Леонид Филатов… Только там был один нюанс. Во главе угла у них стояла любовь к женщине, любовь к матери, которая со временем распространилась и на ее потомство. А с Болотовым, скорее, все произошло с точностью до наоборот. По крайней мере, он не представлял себе Елену Львовну в отдельности от ее дочери.
— Интересно, что значила бы для тебя Елена Львовна, если бы не Настя? – спрашивал он себя. — Но чур не юлить.
—  В смысле честно?
—  Конечно. Себе-то врать чего.
—  Если честно, то… не знаю.
После того, как Настю выписали, ее свидания с отцом проходили в парке, в кино, в кафе. Везде. Для этих целей Болотов не жалел ни сил времени, улучая любой свободный момент.  А по выходным, он бывало уже с утра забирал девчонку из коттеджного поселка в городском предместье, где в богатом кирпичном доме с кариатидами она жила вместе с Еленой Львовной, сажал в машину и вез куда глаза глядят. Иногда, когда у Елены Львовны было время и настроение, они делали вылазки втроем. Со стороны их компания, наверное, выглядела, как счастливая образцово-показательная семья. Вполне возможно, так оно и было. Глядя на округлившееся и порозовевшее лицо дочери, Елена Львовна встречала Болотова у своих ворот, словно Папу римского. Светилась вся изнутри, как китайский фонарик. Накрывая на стол, чуть ли не плясала от счастья, старательно отгоняя мысли, что эта семейная идиллия, которую они с Болотовым разыгрывают перед Настей— фиктивная, замешанная на лжи и, что греха таить, воровстве.
В свою очередь, Болотов рассказал Насте —будет с нее и одной неправды— что у него давно есть своя жизнь, дом, дочь, которую он очень любит, дав тем самым ей понять, впрочем, в первую очередь, наверное, Елене Львовне, что у его вовлеченности в дела рода Долгоруких существуют определенные границы. Расставив точки над I, Болотов почувствовал себя немного легче. Больше всего он боялся Настиных упреков в предательстве, в нанесенных ей душевных ранах, что в принципе было бы естественно. За Анжелой, по крайней мере, такое точно бы не заржавело.  Впрочем, зря, как оказалось, боялся. Ни словом, ни взглядом, ни неосторожным вздохом Настя его не обвинила. Даже ни разу не спросила- ПОЧЕМУ? Мало того, однажды она выразила желание, поближе познакомится с его новой семьей. Болотов тогда не стал ее разочаровывать: «Как-нибудь потом может быть. В свое время.»
Дома, естественно, тоже не могли не заметить резкую перемену в его поведении. Шила в мешке не утаить. Тем более на контрасте, когда совсем еще недавно, у него в абсолютном приоритете была только одна семья. Потом работа. И только затем уже футбол. А теперь осунувшийся, постаревший, забывший про футбол и про достижения Анжелы на подмостках, он был обречен носиться между своими семьями, точно Труффальдино из Бергамо, пытаясь услужить двум господам одновременно. Но, как сказано в писании «… Одному станет усердствовать, а о другом не радеть.»
Так и Болотов, как ни лез вон из кожи, в законной своей семье стал проседать: дома получалось находиться все меньше. Он появлялся на пороге уже поздним вечером— разобранный в хлам с виноватой улыбкой, ставшей визитной карточкой его жалкого, как у грустного клоуна, лица.  Принять душ, закинуть в себя по-быстрому сосиску, дежурно спросить перед сном у Любаши, как дела и, не дожидаясь ответа, уткнуться носом в подушку— все, на что его теперь хватало. Удивительно, но даже отчуждение Анжелы перестало его задевать так, как раньше. Болотов принялся снова курить —удачный повод вырваться на лестничную площадку с телефоном, несколько раз назвал Анжелу Настей, на вопросы Любаши отвечал невпопад, завел привычку хватать завтрак на бегу. И эта вечная его работа, почти без выходных.
В какой-то момент, вконец завравшись, устав каждый раз искать логические объяснения своим порой не совсем логичным поступкам, Болотов решил, что меньшим злом будет все-таки рассказать своим правду. Готовился, как перед важным процессом, долго подбирал аргументы. Сказал. Не всю правду, конечно. Половину. Узнав о наличии у нее «сестры» Анжела, скользнув по родителям брезгливым холодным взглядом, бросила – «Дурдом», и еще больше от него отстранилась, перестав даже выходить и без того к редким совместным приемам пищи. Покладистая и удобная Любка, как ему показалось, восприняла новость вполне доброжелательно, спокойно. С пониманием. Но похоже, это была только видимость.
  Однажды Болотов, проснувшись среди ночи, не обнаружил жену в кровати. Он протер глаза и отправился на кухню, где горел тусклый свет ночника. Любка, скрестив руки на груди смотрела в окно и беззвучно плакала. Плечи ее беспомощно вздрагивали. Представив себе, что творится у нее на душе, Болотов подошел в жене и мягко опустил ей руки на плечи. В другой раз Любаша обязательно подалась бы навстречу, положила бы ему голову на плечо. Сейчас же, почувствовав прикосновение мужа, она замерла, словно в ожидании боли, затаилась. Хоть и не отпряла, но напряглась вся. Не повернулась к любимому, даже вполоборота. Зная жену, Болотов понял, что это была высшая форма протеста.
Сейчас, сидя с Настеной на лавочке у пруда, он в очередной раз почувствовал угрызения совести. Кто- кто, а золотая, яхонтовая Любка точно не должна страдать от его выкрутасов. Не заслужила.
— Перевела дух? Пошли тогда к машине потихоньку. Мама ждет. Да и холодает что-то. — нарочито зябко поежившись сказал Болотов, задумав сегодня прийти домой пораньше, посмотреть с Любашей под пару бокальчиков Бордо какую-нибудь старую французскую комедию с Дени Буном. Глядишь, удастся снизить градус напряженности. Он станет с юмором комментировать происходящее на экране, а Люба, как раньше, беззаботно смеяться, положив ему голову на грудь. Болотов улыбнулся, вспомнив их с женой уютные посиделки перед экраном, в обнимку на диване. Сейчас он мог поклясться, что именно они, как ничто иное, цементировали их отношения. То, что совместные просмотры сами по себе были красноречивым проявлением отношений, ему в голову не пришло.
 Елена Львовна встречала своих богомольцев, что называется, с пирогами и с оркестром. В гостиной от яств ломился стол, из динамиков фоном звучал трек «Oceano» Роберто Каччапальи.  В такой ситуации откланяться у порога, как собирался изначально сделать Болотов, было бы нанести окрыленной хозяйке болезненную душевную рану, оскорбив ее в лучших чувствах.
Поначалу Болотов сидел за столом, как на иголках, вполуха слушал счастливую болтовню Елены Львовны, вполглаза посматривал на часы. Когда он смотрел на них последний раз, было, кажется, около семи. Потом счет времени был им потерян. Закрутился. Полчаса, напрягая извилины, они всем миром решали трехзвездочную задачу для десятого класса по математике, потом Насте вдруг вздумалось читать стихи собственного сочинения, и Болотову пришлось аккомпанировать ей на гитаре. В завершение всего купали в оливковом масле красного кота, опрокинувшего соседское ведро с краской. Короче, завис до позднего вечера, пока отчаянно зевающая Настя, чмокнув его в нос, не ушла в свои покои на втором этаже.
Болотов, нахохлившись, стоял на крыльце коттеджа Елены Львовны, нехотя курил. Десять часов. Пока доберется до дома, будет одиннадцать. Вот такая у него получилась сегодня комедия. Воистину французская.  Люба, когда он вернется, наверное, уже будет спать. Но если даже и не будет, то обязательно прикинется спящей. Черт, черт. Очередной прокол. Уже какой раз за день у Болотова заунывно и настойчиво потянуло под ложечкой. Переживания последних месяцев не прошли для него даром: разыгралась язва, стало напоминать о себе сердце. Все чаще он лазил в аптечку за валокордином и гастроцепином, все реже пил кофе по утрам, в основном налегал на кефир.
Из дома в накинутой поверх вечернего платья шерстяной кофте вышла Елена Львовна. Неслышно подкралась сзади гибкая, как дикая кошка, горячая, как сама страсть. Шутливо прикрыла его глаза мягкими кошачьими ладонями.
— С ума сошел, в одной рубашке? — не то с возмущением, не то с испугом, в голосе спросила она. — Октябрь же.
— Нормально. Как там Настена?
— Уснула вроде.
— Это хорошо.
Елена Львовна привлекла Болотова к себе. Привычно, властно. Как женщина, имеющая право на данного конкретного мужчину. Коснулась губами пульсирующей венки на его шее. На месте контакта в бледном свете ночного фонаря вспыхнул алый след губной помады.
— Останешься, Олежек?
— Не в этот раз. Завтра сложный день, два судебных.  — отведя глаза, соврал он, — Надо выспаться.
— Ты знаешь, моя французская кровать «Жозефина» всегда к твоим услугам.
— Ну да, - горько усмехнулся он, вспомнив известный бородатый анекдот. — Только с тобой разве уснешь.
Подсел он на Елену Львовну, надо признать. Огонька в его жизнь она добавила изрядно. Если в их отношениях с Любой тон всегда задавала лирика, то с отчаянной бесшабашной Еленой Львовной на переднем плане была исключительно физика. Точнее физиология. С этой неистовой дамочкой он впервые за много лет почувствовал себя суперменом. Горячая, страстная, изобретательная она выжимала из Болотова в постели максимум. Красиво, эффектно, на грани фола. Спокойная романтичная Любаша всю их совместную жизнь тихо и незаметно отдавала себя.
— Тут ты безусловно прав…
Елена Львовна грациозным поворотом шеи —словно апостроф поставила— откинула назад рассыпанные по плечам волосы, что, видимо, должно было означать: Вот она какая я, любуйся… И не прогадай.
Было видно, что она довольна собой и знает себе цену: красива, умна, успешна, преданна. Женщина- сказка, женщина- мечта с какой стороны ни глянь. И… одинока.
Елена Львовна была взрослой, основательно искушенной жизнью женщиной. Поэтому ей хватало ума не капризничать, не предъявлять права собственности, и, упаси Боже, не устраивать «семейных» сцен человеку, на которого она имела виды. Словно смирившись с ролью любовницы, она не предпринимала ровным счетом никаких действий, чтобы перетянуть одеяло на себя. Любой, кто хорошо знал Елену Львовну, сказал бы, что это не ее амплуа. С таким, как у нее "инстинктом убийцы", выработавшимся за годы работы в администрации, с ее опытом интриг и повадками светской львицы, терпеливо ждать, пока Болотов сам примет решение? Скажете тоже...  Тем не менее у нее все-таки имелась одна веская причина — она ее называла духовная— не позволявшая ей переходить к активным захватническим действиям. И этой причиной была не какая-то жалость к сопернице, и уж тем более не высокие морально-этические устои. На передний план у Елены Львовны вышел страх. Обыкновенный суеверный страх расплаты. Где-то в глубине души она убедила себя, что открытое хищение желанного мужчины из семьи выглядело бы с ее стороны черной неблагодарностью высшим силам, сохранившим Настю. И можно было только догадываться, каким бумерангом вернулись бы к ней трагедия семейства Болотовых, перейди она к решительным действиям. А так она вроде бы ни при чем, просто плывет по течению. И если ее Олег все-таки когда-нибудь уйдет, то это будет исключительно внешняя инициатива, а для самой Елены — непредвиденное обстоятельство. Как говорят англичане «Асt оf God».  Она только подберет то, что и без того упало с воза. Фарисейство, конечно, положа руку на сердце, но другого более-менее подходящего варианта безболезненного выхода из сложившейся ситуации у нее в арсенале не находилось. Слишком уж в тугой узел связались их с Олегом судьбы. О том, что она может Болотова потерять, Елена Львовна старалась не думать. Но в глубине души понимала, что эту трагедию она как-нибудь переживет. В отличие от той, что едва не разразилась прошлым летом. Хотелось бы, конечно, сорвать Джек пот, но будь, что будет. Зато у нее есть дочь, а у дочери, кажется, есть отец.
Отстраненный и холодный, а под конец вечера и вовсе ушедший в себя Болотов, коротко махнув рукой на прощанье, вместо того, чтобы, по обыкновению, нежно привлечь хозяйку к себе, отправился к машине. Какое-то время Елена Львовна, от внимания которой не ускользнуло это обстоятельство, укутавшись в жакет, стояла у ворот и смотрела с застывшей неестественной улыбкой в темноту, где растворились огоньки задних габаритов старенького Порше, словно надеясь, что ночь вернет назад свой трофей. Наконец, когда первый осенний морозец заполз под кофту и принялся методично кусать ее поясницу, она перестала улыбаться и не спеша, словно нехотя, направилась к дому.  На кухне достала из шкафчика бутылку Столичной, опрокинула, не закусывая, стопку.
—  Будем! А это еще что такое?
На кухонном столе, среди неубранной посуды, оставшейся с прошедшего застолья, рядом с недопитым чаем Болотова, лежала пачка пятитысячных купюр. Точно такая же, помнится, какую она оставила когда-то в офисе с табличкой «Адвокатъ».
Изменившись в лице, Елена Львовна упала на табурет, обхватила руками голову, лихорадочно строя предположения, что сей неожиданный фортель мог бы значить. Неужели?.. В груди, несмотря на то, что водка, обжигая слизистую, еще шла по пищеводу, замерло и похолодело. Пока материла, стуча зубами, зависший так некстати телефон, пока пыталась найти в записной книжке имя «Адвокатъ» по ходу дела все поняла сама, и звонить передумала. Облегченно улыбнувшись, смахнула нечто вроде соринки с уголка глаза. Теперь она уже не сомневалась, что у ее дочери есть отец.

       3
  Болотов очнулся от ощущения мучительной давящей боли, манифестирующей в районе грудной клетки. Боль не давала свободно дышать, отчего у него на лбу выступила испарина. Кроме всего прочего у Болотова кружилась голова и зверски мутило. Но голова с тошнотой— это, как говорится, дело житейское. И не так еще нахлобучивало с похмелья. А вот невероятная тотальная слабость, поразившая все его тело, выглядела необычно и поэтому пугающе. Никогда Болотов не ощущал себя настолько беспомощным. Такое чувство, словно он весил не восемьдесят килограммов, как обычно, а все восемьсот, если только, конечно, не лежал сейчас прибитым к горизонтальной поверхности. Собрав волю и силы в кулак, он, хрипло застонав, предпринял попытку сесть, но вместо этого сумел лишь с трудом разлепить веки.
— Господи, да что же это такое со мной? — едва шевеля воспаленными губами прошептал он, — Где я?
Не имея возможности нормально осмотреться, хотя бы просто шевельнуть «отлитой из чугуна» шеей, Болотов принялся, словно он находился в состоянии аффекта, вращать в разные стороны глазами— единственной частью своего многострадального тела, которая его еще худо- бедно слушалась: вверх влево, вправо.
— Опаньки...
Продравшись взглядом сквозь мутную грязно серую пелену, в которую для него был погружен окружающий мир, он с удивлением обнаружил себя лежащим на высокой кровати посреди просторной комнаты с пластиковыми потолками, пластиковыми матовыми окнами и такой же матовой полупрозрачной дверью. Комната была наполнена едва уловимым запахом медикаментов. Куда ни кинь взгляд, висели и стояли мониторы. Из прикрепленного к штативу пакетика в вену Болотова, по тонкой трубочке поступала какая-то жидкость. И вообще, от него, а может, наоборот, к нему, повсюду тянулись трубочки, проводки, которые, по всей видимости, должны были не позволить ему сыграть в ящик. Так что, судя по первому впечатлению, которое, как правило, самое верное, он находился в больнице, вероятнее всего в палате интенсивной терапии.
«Осталось только понять, когда я здесь очутился — подумал он, — И главное, по какому поводу».
Ему казалось, что еще секунду назад он был дома, выяснял с Анжелой отношения на повышенных тонах. Впрочем, насчет секунды, это лишь, как говорится— «ИМХО», предположение. Сколько времени он провел в отключке— секунду, день, неделю, месяц, Болотов однозначно утверждать не мог. В таком состоянии ощущение времени теряется вместе с ощущением жизни.
 Последнее, что он запомнил точно, было искаженное ужасом, белое, как маска Кабуки, лицо Анжелы. А потом его сознание накрыла своим покрывалом тьма. Бац и ничего уже нет, ни Анжелы, ни отношений, ни повышенных тонов. Пустота. Сознание погасло, как изображение на телевизоре, если из розетки выдернуть питающий его шнур. Судя по давящей боли, терзающей левое подреберье, с ним случился сердечный приступ. А судя по тому, что он весь опутан системами внешнего жизнеобеспечения и мониторинга, то приступ был довольно серьезный. Возможно, его даже усиленно (интересно, на сколько баллов доктор оценил бы его сердце сейчас?) тащили с того света. Странно только, что он при этом ничего не ощущал, не было никаких спецэффектов навроде мистических видений, яркого свечения в конце туннеля и всего такого, что принято называть околосмертным опытом. Неужели смерть — это абсолютное отсутствие чего-либо? Тотальное исчезновение.
Болотов удивился тому, что думает о смерти без внутреннего содрогания. Ну если и поежился, то только чуть-чуть. За время, проведенное им в онкоцентре с Настей, почти ежедневно, сталкиваясь с чьим –то уходом он незаметно для себя возмужал, повзрослел, научился по-другому смотреть на жизнь, точнее на смерть. Раньше он, как все нормальные люди, отгонял мысли о ней, страшился примеривать к себе ее погребальный саван, недоумевая, почему древние римляне, как никто умевшие ценить радости жизни, придумали это свое «мементо море».  Потом до него стало что-то такое доходить. По мере регулярного «мементо море», смерть перестает быть для человека жутью из кромешной тьмы. Она становится естественной частью его жизни, точнее даже частью его самого, а еще точнее— естественным его продолжением. И тогда ужас при мысли о ней куда-то девается. Как поется в песне: «Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в бою». Но до этого осознания надо, что называется, еще дожить.
А теперь, побывавший там, «за ленточкой», он окончательно понял для себя, что дожил,
Чтобы чем-то занять мозг, Болотов попытался восстановить в памяти события, предшествовавшие его попаданию в комнату с пластиковыми потолками и мониторами.
Итак, он вернулся в кои-то веки домой пораньше, то есть вовремя. Еще с утра он почувствовал в груди чугунную тяжесть, которая после плотного совместного обеда с одним из клиентов превратилась в тянущую боль с одышкой. Тогда Болотов, закинув в себя пару таблеток валидола, решил немного сбавить обороты и в кои-то веки позволить себе отлежаться. Для этого ему пришлось перенести встречу с новым заказчиком (Елена Львовна подогнала «лучшему в мире адвокату» судебную тяжбу между страховой компанией и металлургическим комбинатом), и даже – невиданное дело, увильнуть от похода с Настей в парк, на народные гулянья по поводу широкой масленицы. Дома, если не считать шельмеца Фимы с поводком в зубах, его никто не встречал. К такой мизансцене, впрочем, Болотов уже успел привыкнуть. Давно прошли те времена, когда вся семья в полном составе выстраивалась в коридоре, стоило ему только засунуть снаружи ключ в замочную скважину. Несколько последних лет в официальной церемонии принимали участие лишь Люба и корги Фима. А теперь и вовсе только собака. Самый верный друг, как показало время.
Но сегодня привычный ход вещей был нарушен. Услышав, как хлопнула входная дверь, из своей комнаты высунулась Анжела. Уникальный случай. Предстала она перед Болотовым в сценическом образе: чепец, безразмерное платье из мешковины, латанный- перелатанный передник, плюс заляпанное сигаретным пеплом лицо. В бутафорской хламиде он узнал доведенной Анжелой «до ума» маскарадный костюм Золушки, обошедшийся когда-то семейному бюджету в одиннадцать тысяч рублей. Актриса, блин, Янина Жеймо. Запыхавшаяся дочь стояла перед ним, опираясь обеими руками на половую щетку, вместе с которой, видимо, проделывала накануне свои балетные па.
«А могла бы для разнообразия коридор устланный собачей шерстью подмести. — подумал он, — Хотя бы для того чтобы поглубже вжиться в роль.»
Не успел Болотов подать ей ценный драматургический совет, как получил порцию холодного душа на свою голову.
— Ты совсем охренел? — безо всякой прелюдии, с тихой яростью в голосе, уточнила Анжела, изменившая своему правилу не разговаривать с отцом, а если уж говорить, то сухо, нейтрально и безразлично.
— Охренел? — от такой вольной риторики Болотов превратился в соляной столб, даже виноватая улыбка потихоньку сползла с его удивленного лица, — Выбирай выражения, эй. Перед тобой отец как-никак.
— Вот именно, что как- никак. Мать бы пожалел. Она, конечно, молчит, молчит, молчит. А потом плачет. Все подушки мокрые. Тебе, к слову, интересно, почему она ревет?
-— Можешь говорить потише? — воровато обернувшись, сказал Болотов, — А то Фима волнуется.
— Если ты переживаешь насчет мамы, то она не услышит. — понимающе усмехнулась Анжела. — Не пришла с работы еще. И вообще, достала уже твоя дурацкая адвокатская манера отвечать на вопрос встречным вопросом.
— На какой вопрос?
— Повторяю для глухих. Почему тебя не волнует, что мама плачет?
—  И почему она плачет?
— А ты типа не догадываешься. Неужели не обратил внимания, что вторую неделю в нашу домашнюю сеть сыпется реклама риэлтерских услуг и обменов?  Квартирных обменов. Я тут на днях зашла в мамин ноут и поняла причину. Как думаешь, к чему бы ей интересоваться обменами?
— Полагаю, ей интересны обмены.
Болотов решил, что самая лучшая тактика в разговоре, пока ему неизвестно, какие карты на руках у дочери, — это просто валять Ваньку. Проверенное временем и адвокатской практикой средство для сомнительных ситуаций. Если не выручит, то, по крайней мере, и не навредит.
— Мама всегда говорила, что эта трешка слишком мала для такой большой семьи, как наша. —  на всякий случай уточнил он, подумав, что если уж и придуриваться, то не так откровенно. Иначе Анжела решит, что над ней издеваются, и тогда гарантировано замкнется, и он, соответственно, не узнает, какой информацией располагает оппонент. — Наверное, ищет что-то более масштабное на окраине, с видом на лесной массив и озеро.
Он постарался произнести это бодро и уверенно. В итоге получилось наоборот, растерянно и жалко. Потому, что ему стало страшно. По-настоящему. Впервые за все время его двойной жизни. Он не ожидал, что с Любашей все зашло настолько далеко. Вроде бы повода не давал, не спалился ни разу.
«А Любаша-то хороша. Ох уж эта Любаша. Тихой сапой. Никогда не поймешь, что у нее на уме. Интриганка.»
 Болотов попытался обидеться на жену, но у него ничего не получилось.  Потому что, если уж на кого злиться, то на себя. На свою душевную близорукость. У него совершенно вылетело из головы, что есть видимая часть семейной жизни: традиции, общепринятые правила поведения, которых благовоспитанная Любаша свято придерживалась, а есть скрытая: чувства, мысли, личные переживания, существование которой выдают только знаки. Перестала встречать— знак, переселилась на отдельный топчан, мотивируя тем, что он слишком громко храпит— знак, плач по ночам на кухне— знак. Даже не знак, декларация. И вот теперь, как вишенка на торте— реклама риэлтерских услуг. Он же, со своей двойной бухгалтерией, напрочь перестал обращать внимания на знаки. У него просто не хватало на это ни времени, ни душевных сил. Да и уверен в будущем был на сто процентов— все ж ходы записаны. Но если бы обратил, то давно бы понял, что его семейная жизнь решительно трещит по швам.
— А мне кажется, что она надумала с тобой развестись. — по кошачьи сощурившись, безжалостно добила Анжела отца, — Заметил, что она стала с работы приходить позже? Хотя, куда тебе, ты же сам раньше одиннадцати не появляешься. Вот и сейчас ее нет. Может, устраивает личную жизнь?
— Личную? — поперхнулся Болотов от того, что дочь словно прочитала его мысли, — Ты что несешь? Язык без костей.
—  А что такого? Тебе же можно.
—  Можно что? — Попытался изобразить искреннее непонимание он. Как и в прошлый раз Ваньковаляние получилось не очень.
—  Да все то же. Заглядывал бы хоть изредка в социальные сети, не задавал бы глупых вопросов. А то твоя коза последнее время совсем берега потеряла.
—  У меня нет козы.
—  А как же Елена …. Елена. Забыла какое отчество у мамаши твоей старшенькой.
—  Львовна. — машинально вырвалось у совсем раскисшего Болотова.
—  Ага, Львовна. Надо же отчество какое величественное. Львовна. — Анжела издевательски благоговейно закатила глаза в потолок, — Дочь Льва значит.  Хотя, ее типажу больше соответствует — дочь гиены. Решено, будет Гиеновна.
— Юродствовать, кстати, совсем не обязательно.
—  Короче, твоя Елена Гиеновна намедни совсем отморозилась. Ты скажи ей как-нибудь чтобы хоть оргии ваши в сеть не выкладывала. Люди ж смотрят. Волнуются иногда, плачут.
— Какие еще оргии? – затрепетал словно ковыль на ветру Болотов, кожей почувствовавший, что сейчас узнает самое интересное. — Что ты несешь?
— Страстные. Вот с прошлой недели хотя бы. Настоящий зоопарк. — Анжела протянула ему телефон с фото, на котором Болотов с ужасом обнаружил себя, обнимающего покатывающуюся со смеху Елену Львовну у клетки с флиртующими шимпанзе.
 — Узнаешь? Ах, да. Извини. Конечно ж, это не ты. Совсем забыла. Ты ведь в это время был на судостроительном заводе. В Сормово, кажется. Маме так сказал. А своей новоявленной дочуре, наверное, не сказал. Вот она, не подозревая, что ты в Сормово, и фоткала вас с Гиеновной на фоне разных зверушек. Хорошая девочка. Вот смотри. — Анжела протянула Болотову фото, где они с Настей, смеясь, одновременно ели с двух сторон банан, —Не то, что я. Только мне-то, что теперь прикажешь делать? Нового папу найти? Точно. А для начала, пожалуй, в больничку.
— Типун тебе на язык.
— Ах да, забыла сказать, что я твоей Настеньке сделала сюрприз. — скривила в какой-то неестественной змеиной улыбке рот дочь.
— Сюрприз?
— Отправила ей в личку.
У начинающего подозревать неладное Болотова побежали по спине мерзкие мурашки и вспотел лоб.
— Что?
— Сообщение.
— Надеюсь, у тебя хватило воспитания не хамить.
— О чем ты, папуль? Все было в рамках приличий. Только объяснила ей доходчиво, кто она такая.
— И кто она по-твоему такая? – только и смог промямлить он, осознав, что история про компромат, гуляющий по сети — это не самое интересное, что припасла ему на сегодня Анжела.   Самый что ни на есть цимес ждет его сейчас.
— Да в том то и дело, что никто. Для тебя, папа, никто. Заодно рассказала ей какой ты большой молодец. Очень качественно отработал тридцать серебряников, которые тебе вручила ее потаскуха— мамаша. И даже больше, как оказалось. Кстати, не беспокойся, про потаскуху я потом убрала.
— Как…. Как ты… Да ты знаешь, что натворила? Да ты знаешь, кто ты …после этого? Да ты…
— Знаю конечно. Твоя дочь. Законная, настоящая, единоутробная.
Болотов был готов ей ответить, влепить ей что-то очень резкое, гневное, обидное. Замер на мгновенье, подбирая нужное хлесткое слово. Дрянь. Точно. Самая настоящая мелкая не поротая дрянь. Открыл было рот, но не смог выдавить из себя ни звука. Перехватило дыхание. Непослушными пальцами попытался расстегнуть на шее сорочку. Не получилось. Злость вместе с отчаянием душили, рвали сердце. Не помня себя от ярости, он хотел замахнуться на Анжелу. В первый раз в жизни. Но вместо этого обмяк, схватившись обеими руками за грудь, в которую словно воткнули раскаленный клинок. Из сведенного судорогой рта вырвалось жалкое несвязное бульканье. Последнее, что он увидел, было исполненное ужаса, белое, как маска Кабуки, лицо Анжелы, склонившейся над его распластанном на полу телом. Потом его закружило— завертело, все глубже затягивая, словно водоворотом, в разверзшуюся под ним черную воронку. Не в силах сопротивляться могучей стихии, Болотов нырнул в нее и окончательно провалился в кромешную вязкую тьму.
Теперь, вспомнив все, он снова чуть не потерял сознание.
— Господи… Настя. Настя же… Значит, она теперь знает.
Болотов дернулся, словно ему выстрелили в грудь. Частота равномерного нудного писка, доносившегося из стоявшего у него за головой кардиографа, увеличилась.
— Что теперь будет с Настей?  Как она переживет потрясение. А вдруг рецидив? Если Лена права и ключевым фактором выздоровления был эмоциональный заряд от возвращения отца, то теперь возможен откат. Теперь лейкоз наверняка снова поднимет голову и словно короед выжрет его дочь изнутри. Только дочь ли для него Настя теперь? Вот в чем вопрос.
За этими переживаниями он совершенно забыл про себя. Про то, как это разоблачение отзовется в его собственной судьбе.
 — Настя никогда не простит такой подлости, — наконец дошло до Болотова. —Вычеркнет «папочку» из жизни, как досадное недоразумение, и дело с концом. Вот уж подстава, так подстава. Хотя б в их комбинации с Леной деньги замешаны не были. Тогда можно было бы, в конце концов, как-то объясниться. Понятно, былые отношения уже не вернуть, но лицо бы, глядишь, сохранил. А тут все, как на подбор: заказ, работа, гонорар. Он теперь в ее глазах работник. Лицедей из погорелого театра, шут гороховый. Лучше бы он вообще не приходил в себя.
— Очнулись, голубчик?
Над Болотовым склонилась полнолицая веснушчатая женщина средних лет в белом халате. На груди бейджик— Кардиохирург Болдина Светлана Евгеньевна. Оценив коротким взглядом показатели на мониторе, доктор покачала укоризненно головой.
—  И что это мы так разволновались, Олег Семенович? — сказала она мягким грудным голосом, — Не надо так переживать. Все самое худшее уже позади. Сейчас прокапаем пару миллиграмм диазепама, к обеду добавим магния с витаминами, и ваша жизнь снова станет прекрасной и удивительной.
— А стоит ли так рьяно лекарства переводить? — хрипло вырвалось у Болотова, осознавшего, что его жизнь прекрасной и удивительной уже не станет никогда, — Может, лучше сразу в морг?
— Вот, вы и шутите уже. — поправив трубку у его носа, улыбнулась докторша, — Значит, будете жить. А с другой стороны, чего бы больному не жить, когда у него такая группа поддержки. Со вчерашнего вечера дежурит. Ни в коем случае нельзя обманывать ожидания близких.
— Группа?
— Именно. —  заговорщицки подмигнув, сказала Светлана Евгеньевна. — И весьма представительная.  Она поднесла к лицу Болотова ладонь с четырьмя растопыренными пальцами.
— Можно их увидеть? — встрепенулся он, почувствовав вдруг необыкновенный прилив энергии. Теперь его вес составлял килограмм триста, не больше.
— Увы, голубчик, нет. Это реанимация. Завтра переведем вас в палату, тогда еще может быть. Пока вы слишком слабы. Прокапаем вот диазепамчик, выспитесь. А мы тем временем понаблюдаем за динамикой…
— Для меня это важнее, чем ваш диазепамчик. — жалобно посмотрел на врача он— Для динамики.
— Ну хорошо. — неожиданно легко сдалась докторша, на которую видимо подействовал аргумент «для динамики», — Пять минут. Но чур только кого-то одного. Одну точнее.
—  Значит одну.
Болотов, теперь более-менее представлявший состав своей группы поддержки, завис, усиленно соображая, кого из него он хочет увидеть больше всех. Трудный вопрос.
— Так кого прикажете позвать, голубчик?
— А можно двоих?
— Можно. Но только одну.
—Среди них должна быть девочка… — выдавил из себя, наконец, он, решив пойди ва-банк, — Точнее не должна быть, а может оказаться. Ее зовут… Настя.
Когда в проеме появился ссутулившийся Настин силуэт со скрещенными на груди руками, Болотов, впившись ногтями в ладони, шептал странную фразу, со стороны выглядевшую, как заклинание: «Только будь, только будь». За Настиной спиной он, со смешанным чувством облегчения и озабоченности, увидел взволнованные лица Любаши, Анжелы и Елены Львовны. Закрыв за собой дверь, Настя растеряла присущую обстановке степенность и суровость, всхлипнув, то ли от жалости, то ли от радости, бросилась к кровати. Там, упав на колени у изголовья отца, она бережно обхватила его кисть своими ладошками.
— Привет. Как… как ты?
Несмотря на тотальный трагизм своего положения, Болотов невольно улыбнулся. Один в один повторилась сцена более, чем полугодичной давности, когда они впервые встретились с Настей. Правда, тогда на коленях у кровати стоял он.
— Ну, привет, коли так. — сказал он осторожно, не представляя, чего ожидать от их встречи.
—  Я так рада, что ты живой.
—  Да ну?
— Не да ну, а ну да. Такого страху натерпелись. Слава Богу, все обошлось. После целых двух минут клинической смерти. Хорошо, что это нам уже после рассказали. Иначе был бы вообще ужас.
— А я уже подумал, что тебе все равно. После той глупой выходки Анжелки— пояснил он, увидев, как недоуменно вытянулось лицо девочки. — Ты только не обижайся на нее. Она хорошая. Просто навыдумывала черт не пойми чего. Накрутила. Это всего лишь ревность.
— Уж из-за этого точно не парься.  В порядке все.
— Уверена? — Болотов с подозрением посмотрел на вполне себе довольную Настю.
— Абсолютно. Тем более, я и без ее помощи поняла, что вы меня с мамой водите за нос.
Болотову последние годы казалось, что его поразить уже ничем невозможно. Сейчас он осознал, что ошибался.
— Что... что ты сказала?
Вот это шок, так шок. Если бы не проводки и трубочки, он, наверное, встал бы, или бы даже вскочил с кровати. Несмотря на слабость. А так только вытянул шею вперед. Словно гусь.
 — Повтори.
— Я и так знала, что ты не мой родной отец.
— Значит все-таки поверила. – закатив глаза, продолжил изображать искреннее возмущение он, — Какая глупость. Как только тебе это в голову пришло? ... И давно?
— Еще в больнице. Помнишь, ты вспоминал собаку?
— Собаку?
Ввиду болезненной слабости, а может от усиленной когнитивной работы, на лбу у Болотова выступил пот.
— Ну ту cобаченцию, что на нас когда-то во дворе напала.
— Ах, собаку. Еще бы. Собаку. Конечно же помню. Естественно.
—  Помнишь, значит? – уточнила Настя с хитрой улыбкой.
 — Как сейчас.
— Но ведь не было на самом деле никакой собаки.
— Как это не было? — удивился он. На этот раз совершено искренне, —  Я прекрасно помню. Отчетливо. Большая такая, лохматая псина...
— Сейчас-то хоть не ври. Не было собаки. Никакой. Ни большой, ни маленькой. Если бы ты был мой отец, ты бы знал.
— Выходит, не было собаки? Надо же. А я-то думал. Только, собственно, я тут ни при чем. — вздохнув, сдался Болотов, и на всякий случай, перевел стрелки на Елену Львовну. Вышло конечно, глуповато. Но Болотову, в его состоянии это было простительно. —  Мама мне так сказала. Неправду сказала, получается...
— Да правду она сказала. — прыснула в ладошку Настя, довольная произведенным эффектом. — Точнее она сказала то, что считала правдой. Откуда ей было знать, что в реальности я грохнулась с дерева. Историю с собакой мы с отцом уже после придумали. Чтобы она нас за испорченную шубу не ругала. Поэтому, я сначала удивилась, когда ты вдруг вспомнил про собаку. Но со временем все поняла. Не сразу конечно, позже. Когда мозги стали соображать. Сложила два и два, и поняла. Конспираторы.
—Ах вот оно что? Тогда позволь вопрос. Почему ты все это время молчала, если мы так глупо прокололись? Столько времени играть роль. Ради чего?
Настя загадочно улыбалась, глядя на растерянного Болотова. В ее снисходительном взгляде угадывалась какая-то взрослая почти материнская нежность.
— Чтобы вы бы с мамой поняли, что ваш план провалился?
— Поняли бы и поняли. Что с того?
— Как тебе сказать? Сначала не хотелось огорчать маму. Ей и без того было плохо. Решила, пусть она думает, что сделала меня счастливее.
— Согласен. Но это в больнице. А потом? По выздоровлении.
— Кстати, тут тебе записка от Анжелы. — ушла от ответа Настя, — Переживает сильно. Ее даже хотели в соседнюю палату уложить, под капельницу.
Настя достала из кармана сумки какой-то рецепт, на оборотной стороне которого корявым почерком — распространенная «болезнь» электронного поколения— его дочери было нацарапано испускающей последние чернила ручкой, видно, взятой тут же на медицинском посту.
«Прости, папочка. Я тебя очень люблю.»
— Но все-таки. — пряча бесценный клочок бумаги под подушку, продолжил пытать Настю Болотов, у которого отлегло от сердца. Правда, пока лишь наполовину отлегло. Или даже на треть. — Почему бы тебе уже дома, после выписки, не объявить нам, что ты все поняла?
—  Разве это так важно?
—  Интересно просто.
— Ну хорошо. Я не сказала ничего потому, что ты вряд ли бы пришел к нам в следующий раз. Я права? — Настя, стараясь не смотреть на Олега, смущенно накручивала на палец золотистый локон. Такой же красивый и длинный, как у ее мамы, — Ведь не пришел бы?
— Не знаю. — задумался он, — А в качестве кого бы я пришел? Какой смысл был приходить к тебе в виде чужого дяди? Хотя, если честно, я сам уже забыл об этом.
— Вот ты и ответил на свой вопрос, … пап…
«Пап? Ну надо же.»
  Не успело Болотова чуток отпустить по поводу дочерей, как его лоб снова пересекла глубокая горизонтальная черта. Теперь он вспомнил, что за дверью его ждут две женщины. Две непримиримые соперницы. И между ними точнехонько через его сердце пролегает неразрешимый конфликт, в котором ему предстоит принять чью-то сторону. Сегодня, когда предмет спора был при смерти, выяснение отношений у них, надо думать, ушло на второй, или даже на десятый план. Вынужденное перемирие. И это очень даже хорошо, что сегодня к нему уже никого не пустят. Но вот завтра…
И тут Болотова неожиданно осенила мысль, которая рано или поздно посещает каждого заблудившегося в своих отношениях мужика:
— А может быть не надо раньше срока себя накручивать? Довольно для каждого дня своей заботы. А то до завтра можно и не дотянуть, в особенности, если тебя только что выцарапали с того света. А так, глядишь, управится как-нибудь само. Не завтра, так послезавтра или через год, через пять лет. Обязательно. Само завязалось, само и разрешится.
Ведь, как известно, жизнь прекрасна своей непредсказуемостью.
И вот лежит человек в палате интенсивной терапии под капельницами. И он совершенно не представляет, что произойдет с ним не то что завтра— в следующий момент. Да и не имеет желания напрягать воображение, если честно, гадая, что там на уме у трех прях, сидящих под деревом Иггдрасиль. Потому, что бесполезно. Хоть голову сломай, а жизнь все равно распорядится по-своему…

* Врач лечит болезни, оздоравливает Природа.