Трёшка

Когда мне было восемь лет, мы переехали из небольшого домика на окраине в просторную квартиру в самом центре. Квартиру эту «заработала» мама. Скажу просто — кровью и потом. Больше трёх лет она ухаживала за прикованной к кровати, слегка умалишённой женщиной. Кормила, мыла, стирала, гладила. Пару раз брала меня с собой в помощники. Для ребёнка это был сущий ад. Но рассказ не об этом.
Перед переездом со мной приключилась одна история.
Отец тогда только купил ВАЗ 2101, ярко-красный. После нашего «ушастого» Запорожца — это был не просто автомобиль. Другой уровень, другая жизнь. Я частенько забирался за руль, пока отец обедал, и воображал как рассекаю по городу и как мне завидуют друзья.
В один из таких дней — кажется, была пятница — отец вернулся домой часов в пять. Заехал во двор. Машина вся в пыли, а багажник полный яблок. Сочных, красивых. Где насобирал — не знаю, но яблоки оказались на удивление сладкими.
Мы с отцом складывали их в пластиковые вёдра и носили в погреб, где мама перекладывала по деревянным ящикам и укрывала старыми советскими газетами.
Когда с яблоками покончили, я решил помыть машину. Уж больно неприглядно она выглядела в пыли. Мама дала мочалку и немного шампуня. Я ходил к колодцу, набирал воду, возвращался. Сначала несколько вёдер просто вылил на крышу и стёкла, чтобы смыть основную грязь и размягчить засохшую мошкару. Потом с мочалкой, потом снова с вёдрами.
Когда я сполоснул последний раз, машина блестела в закатных лучах — красная, чистая, как с витрины.
Отец остался доволен проделанной работой и наградил меня трёхрублёвой купюрой. Для советского мальчика — огромные деньги по тем временам. Я сложил её пополам и припрятал среди вещей. Лёжа вечером в кровати, я представлял как завтра пойду в центральный универмаг — с этой мыслью и уснул.

Наутро я позавтракал, оделся поприличнее, сказал маме что иду в магазин и отправился в центр. Погода была отличная, лето ещё не сдало позиций. Шёл я беззаботно, купюру сжимал в кармане.
— Эй, малой! Есть мелочь? — Услышал я сзади.
Я решил не оборачиваться. Прибавил шаг, но голоса за спиной приближались.
— Ну-ка стой! — Кто-то схватил меня за плечо. — Глухой, что ли.
Я обернулся. Руку из кармана не вынул — сжал три рубля так, что ногти впились в ладонь. Сердце колотилось как сумасшедшее.
Меня обступили трое. Лет пятнадцати-шестнадцати на вид.
— Мелочь есть?
— Нет, — выдавил я.
— Чего нет. Выворачивай карманы. — Самый высокий схватил за шею и притянул к себе.
Я вытянул руку, не разжимая кулак. Но уголок купюры торчал — это было заметно.
— А в кулаке чего? Показывай.
Высокий попытался разжать мне пальцы. Я дёрнул рукой.
— Нет!
И тут же я получил затрещину слева. Кулак раскрылся сам, мятая купюра упала на землю.
— Ого. Трояк. А говорил — денег нет.
— Я сказал мелочи нет. — Попытка отстоять честь была уже бессмысленной. С трёшкой я уже распрощался.
И тут сзади кто-то басовито окликнул:
— Серый, здорова!
Все обернулись.
К нам шёл Миша Быстров — Мишаня. Местный авторитет, которого на районе побаивались. Только не я — наши отцы были приятелями ещё со школы, вместе служили, и Мишаня несколько раз приезжал с отцом к нам обедать. Для меня он своим человеком был.
Миша поздоровался с парнями, перекинулся парой слов. Те похвалились лёгкой добычей. Лишь после этого он посмотрел на меня.
— Лёха? Ты, что ли?
Я кивнул. В глазах уже щипало.
— Серый, верни деньги малому. — Он сказал это спокойно. Тем тоном, которому не хочется перечить. — Это мой родственник.
— Ну, Мишаня…
Миша протянул руку. Серёга покорно вложил купюру ему в ладонь.
Трёшка тут же вернулась ко мне.
— Пацаны, запомните малого. Его не трогать — он мой братан. Усекли?
— Усекли. Мы ж не знали, Мишаня.
— Лады, Лёха. Иди куда шёл. Бате привет.
— Передам, — сказал я и дал дёру в сторону остановки.

Через полгода я случайно услышал как отец рассказывал маме: Мишку Быстрова посадили. Он с компанией обнёс квартиру, нашли их быстро. Больше я Мишу не видел. Мы переехали, я сменил школу, и в тот район больше не ездил.

А в универмаге тогда я так ничего и не купил. Уж больно не хотелось мне расставаться с этой трёшкой.