Вне Системы. Код кочевника - Москва. Офис

    Корпоративный мессенджер «Пром Проджекта» имел гадкое свойство оживать именно тогда, когда я окончательно убеждался в относительной предсказуемости Вселенной. Обычно это происходило в районе трех часов дня. За окном моей чертановской квартиры тянулся совершенно стандартный, утвержденный всеми мыслимыми ГОСТами июньский четверг — серый, липкий, с настойчивым привкусом тополиного пуха и выхлопных газов с Третьего транспортного. Я сидел на кухне. На мне были парадные, слегка вытянутые на коленях спортивные штаны с тремя полосками и выцветшая футболка с какой-то древней конференции по Python. На груди красовалась оптимистичная надпись «Code never lies, people do». Футболка, надо признать, не врала. Люди вокруг занимались откровенно странными вещами.
    Экран ноутбука зловеще мигнул фиолетовым цветом. Вика из отдела HR прислала анимированный стикер, на котором антропоморфное облако изо всех сил обнимало кактус. Облако при этом пугающе улыбалось. Кактус выглядел так, будто его прямо сейчас, без объявления войны, лишали последнего законного права на личные границы. Я никогда не обнимал кактусы. И себя кактусом тоже не чувствовал. Но Вика, видимо, знала лучше.
    «Антон, привет! — написала Вика, и я почти физически почувствовал, как через километры оптоволокна в мою захламленную кухню беспардонно ворвался удушливый запах лавандового рафа и тоталитарной заботы. — Я посмотрела твой дашборд вовлеченности. Антон, у нас ЧП. Твой индекс счастья упал на четыре процента. Ты в красной зоне, солнце!»
    Я вздохнул. Намеренно медленно перевел взгляд на чашку с недопитым утренним кофе, где на поверхности уже успела образоваться тонкая, вполне себе модернистская пленочка. Никакого падения счастья я, честно говоря, не ощущал. Для тридцати лет мое внутреннее состояние было на редкость стабильным — примерно как забор на даче у родителей: местами, конечно, покосился, но ржавые гвозди держат крепко. Недолгий брак, случившийся в моей жизни три года назад, оставил после себя исключительно полезный навык не удивляться внезапным бытовым кризисам и умение собирать комоды из ИКЕА вообще без инструкции, чисто по памяти. Развод прошел тихо. Без битья посуды. Мы просто в какой-то момент поняли, что наше совместное существование требует слишком частых, болезненных обновлений программного обеспечения, а разработчик изначального кода явно сэкономил на тестировщиках. Разошлись, оставшись в безопасной плоскости вежливых лайков в социальных сетях. Без драмы. Как удачный откат к стабильной версии.
    Я аккуратно положил пальцы на клавиатуру.
    «Вика, со мной все в порядке. Индекс упал, потому что я вчера три часа дебажил скрипт, который писал стажер из Воронежа. Стажер уволился, скрипт остался. Он теперь живет своей жизнью. Мне вообще кажется, у него появились зачатки сознания и легкая депрессия».
    Ответ прилетел через полторы секунды. Вика явно караулила меня у монитора, вооружившись всеми существующими методичками по спасению выгорающих программистов.
    «Это рационализация, Антон! — фиолетовый шрифт буквально кричал о необходимости срочного ментального детокса. — Ты отрицаешь свою токсичную усталость. Ты не брал отпуск ровно одиннадцать месяцев. По регламенту нашей бирюзовой экосистемы ты обязан уйти на две недели. Иван Васильевич уже подписал приказ о блокировке твоего пропуска в офис. Хотя ты там и так не появляешься, но мы заблокировали его метафорически! И в системе тайм-трекинга тоже».
    Я посмотрел на экран. Пропуск. Метафорически. Какая глупость, господи.
    Потом подошел к окну. Во дворе-колодце женщина в ярко-желтом дождевике пыталась запихнуть в тесный салон маленького корейского автомобиля огромный надувной матрас в форме розового фламинго. Фламинго отчаянно сопротивлялся. Его длинная шея задорно торчала из заднего окна, как бы намекая всему микрорайону на то, что у кого-то отпуск уже начался и этот кто-то глубоко презирает законы физики, здравый смысл и габариты отечественного автопрома. Мне отпуск был не нужен. В Москве в июне было хорошо — если, конечно, вообще не выходить на улицу и демонстративно не смотреть на цены в приложениях по доставке еды.
    «Я не хочу в отпуск, — написал я. — Мне нужно дописать архитектуру для модуля логистики. Если я уйду, Леха опять пропадет, и проект ляжет».
    «Леха уже в потоке, Антон! — ответила Вика. — И тебе пора. Короче, я выписываю тебе принудительный Тбилиси». Принудительный Тбилиси звучало как диагноз.
   
    «Пром Проджект» вообще был удивительным местом. Наша фирма, занимавшаяся разработкой софта для крупных логистических компаний, умудрялась совмещать в себе худшие черты советского проектного института и лучшие, самые идиотские традиции калифорнийских стартапов, где сотрудникам разрешают ходить в шортах, но увольняют по зуму за недостаточную улыбчивость на общих созвонах. Официальный девиз компании, который старшие разработчики шепотом передавали испуганным новичкам, звучал емко: «Слабоумие, отвага и релиз в пятницу».
    Центральный офис на Бауманской представлял собой монументальное кирпичное здание бывшего ткацкого завода. Внутри были стеклянные перегородки, пуфы адских кислотных цветов и три вида альтернативного молока на кухне. Миндальное, овсяное, соевое. Обычного коровьего не было. Корова не вписывалась в бирюзовую экосистему. Не было там только одного — людей. Офис напоминал дорогие декорации к фильму про внезапное исчезновение человечества, где остались только включенные кофемашины и одинокий охранник на входе, который разгадывал кроссворды с таким видом, будто охраняет как минимум секретные чертежи адронного коллайдера. Все полимеры, как выражался наш тимлид Леха, уже давно выкатывались на прод откуда-то с грязных пляжей Арамболя, тесных балкончиков Стамбула или съемных квартир в районе Сабуртало.
    В четыре часа дня начался обязательный еженедельный «синхро-митинг». Я подключился к зуму, предварительно проверив, включено ли максимальное размытие заднего плана. На этом размытом фоне моя скромная холостяцкая кухня выглядела как филиал дорогого скандинавского дизайн-бюро, а не как место, где уже три дня сиротливо стояла немытая сковородка из-под яичницы.
    Первым в окошке появился Иван Васильевич. Генеральный директор «Пром Проджекта» являл собой редкий и довольно пугающий тип руководителя — это был прогрессивный зумер, каким-то чудом запертый в теле пятидесятилетнего советского инженера. Он сидел в огромном кожаном кресле, которое, казалось, переехало вместе с ним из какого-нибудь министерства тяжелой промышленности, но на заднем плане у него стоял виртуальный фильтр с пальмами, белоснежным песком и лениво набегающей волной океана. Пальмы на фильтре выглядели реалистичнее, чем его бизнес-план. Сам Иван Васильевич при этом физически находился в своем кабинете на Бауманской, где за окном уныло шумел ржавый водосточный слив.
    — Так, коллеги, — громогласно начал Иван Васильевич, поправляя тяжелые очки в роговой оправе. — Давайте засинхронизируем наши боли. Нам нужно понять, где у нас тонко, чтобы там, елы-палы, не порвалось. «Елы-палы» было любимым словом Ивана Васильевича. Оно заменяло ему все — от мата до стратегических сессий. Антон, ты почему еще не в ресурсе? Вика мне доложила, что у тебя факап по тайм-менеджменту и ментальному здоровью.
    — Я работаю, Иван Васильевич, — тихо сказал я. — Код сам себя не напишет.
    — Работа — это прошлый век, Антон! — директор поднял вверх толстый безымянный палец, на котором тускло блеснуло массивное обручальное кольцо. — Мы сейчас строим бирюзовую парадигму. Свобода, ответственность, холакратия. Если сотрудник не счастлив, его код становится токсичным. Мы не можем себе позволить токсичный код, у нас тендер в следующем месяце. Вот посмотри на Алексея. Алексей, ты где там? Доложи обстановку по спринту.
    В соседнем окошке зума появилось изображение Лехи «Пропавшего». Леха был моим непосредственным начальником и по совместительству первым человеком в компании, который возвел удаленную работу в ранг жесткого религиозного культа. На Лехе была намотана какая-то пестрая тряпка, напоминающая индийское сари, на лице красовалась недельная щетина, а глаза были полузакрыты — то ли от блаженства, то ли от хронического недосыпа. На заднем плане у него с диким ревом проносились мопеды, истошно кричали полуголые дети и периодически раздавался глухой стук падающих кокосов.
    — Привет, чуваки, — прохрипел Леха. Звук шел с такой задержкой, будто он вещал со дна Марианской впадины через испорченный телефон. — У нас тут немного штормит карму сервера, но мы в процессе. Я настроил прокси через Сингапур. Чуваки, главное — не потопляйте карму кода. Просто перезагрузите сервер, если что-то отвалится. Я сейчас на полчаса оффлайн, мне нужно забрать байк из ремонта и совершить пуджу за здравие нашей базы данных.
    — Вот! — торжественно объявил Иван Васильевич, абсолютно проигнорировав тот факт, что из-за шума азиатского трафика Леху было слышно примерно никак. — Человек распределил свои внутренние потоки. Человек ловит инсайты прямо из космоса и трансформирует их в бизнес-вэлью. А ты, Антон, сидишь в Москве и киснешь. Нам нужно масштабировать твою геолокацию. Короче, Вика права. Оформляй две недели. Съезди вон к ребятам. У нас в Тбилиси сейчас целое гнездо. Там этот... как его... Паша из отдела аналитики. И дизайнер этот, новый, со странной прической. Имя забыл. В общем, лети. Посмотришь, как люди живут без привязки к контуру.
    — Иван Васильевич, — попытался вставить я. — А кто будет поддерживать базу?
    — Кармический менеджмент поддержит, — отрезал директор. — Все, товарищи, я на следующий колл. Нам нужно заалайнить наши стратегические цели с реальностью, иначе нам всем хана. Елы-палы.
    Экран директора погас. Пальмы исчезли, оставив меня наедине с размытой кухней и осознанием неизбежного.
   
    Единственным человеком, который мог бы спасти меня от этой волны принудительного счастья, была Тамара Ивановна. Тамара Ивановна занимала должность главного бухгалтера и кадровика старой, еще сталинской закалки. Она была единственным заземляющим элементом в этом цифровом цирке «Пром Проджекта». Пока вся фирма увлеченно рассуждала о блокчейне, бирюзовых ценностях и ментальном здоровье, Тамара Ивановна ходила в офис ногами. Ногами, Карл. Без прокси и без размытия фона. Каждый божий день. Строго к девяти утра. Она сидела в небольшом кабинете, до потолка заставленном папками «Дело №», и пахла ландышевыми духами и печеньем «Юбилейное».
    Я прекрасно понимал: чтобы уйти в отпуск официально, мне нужно пройти через ее терминал. А пройти через него было сложнее, чем сдать секретный проект Пентагону.
    Поэтому я открыл рабочий чат и нашел Тамару Ивановну. Ее аватаркой была фотография невероятно пушистого кота в плетеной корзинке с надписью «Доброго дня!». Сама Тамара Ивановна добрых дней не признавала по определению.
    «Тамара Ивановна, здравствуйте. Мне тут Вика сказала, что меня отправляют в отпуск с понедельника. Нужно заявление писать?»
    Ответ не приходил минут пятнадцать. Я уже успел налить себе вторую чашку кофе и обнаружить, что пух за окном начал штурмовать москитную сетку с настойчивостью мелкой пехоты. Наконец, экран ожил.
    «Антон, — написала Тамара Ивановна, и в этой лаконичности сквозила вековая скорбь всех бухгалтеров со времен изобретения двойной записи. — Разъехались по своим Балям, прости господи, а мне за вас НДФЛ считай. Заявление мне нужно. Но не этот ваш электронный суррогат, который вы мне в прошлый раз кидали. Пиши от руки. Синей ручкой. На листе А4. Сверху отступ два сантиметра, слева три. Сканируй и присылай. И оригинал чтоб почтой России мне прислал. Из своего Тбилиси, или куда вас там черти несут».
    Я невольно улыбнулся. Это была стабильность. Это был настоящий гранит. Гранит, который не боялся ни хакеров, ни блокировок, ни кармического менеджмента.
    «Тамара Ивановна, а черной ручкой можно? У меня только гелевая черная».
    «Черной нельзя, — отрезала Тамара Ивановна. — Черной только прокурор подписывает. Пиши синей. Ищи где хочешь. И чтоб дата стояла текущая, а не заднее число, как у вашего Лехи, который мне документ из Индии три месяца вез, и он приехал весь в жирных пятнах от какого-то ихнего карри. У меня налоговая проверка на носу, Антон. Мне ваши чакры пришить к делу некуда».
    Я закрыл ноутбук. Задача найти синюю шариковую ручку в квартире тридцатилетнего программиста, который последние семь лет не писал на бумаге абсолютно ничего, мгновенно превращалась в полноценный квест.
    Начались раскопки. Первый ящик кухонного стола принес старые чеки из супермаркета, три батарейки типа ААА (две из которых точно сдохли, а одна вызывала сильные подозрения), визитку сантехника по имени Петрович, скотч и сломанный карандаш. Синей ручки не было. В ящике прихожей обнаружился старый загранпаспорт, связка ключей от неизвестного мне замка и маркер для доски. Ярко-зеленый. Зеленым нельзя. Зеленым только оптимисты пишут. И то не в заявлениях.
    Наконец, в кармане осенней куртки, которая уныло висела в шкафу, дожидаясь своего часа, пальцы наткнулись на пластиковый цилиндр. Я вытащил его на свет. Это была копеечная ручка с логотипом какого-то банка, у которой был безжалостно отломан колпачок. Я чиркнул ей по тыльной стороне ладони. Оставив бледный, прерывистый синий след, ручка испустила дух.
    — Прекрасно, — вслух сказал я. — Начало большого путешествия.
   
    Мне пришлось одеться. Выход на улицу в середине рабочего дня всегда казался мне актом легкого дезертирства. Я чувствовал себя солдатом, который ушел в самоволку, чтобы купить синюю ручку. И это, наверное, было самое героическое, что я совершил за последние полгода. Воздух во дворе был плотным и горячим. Около подъезда сидели три местные старейшины — пенсионерки из четвертого подъезда, которые знали обо мне абсолютно все, включая марку моего робота-пылесоса и примерный уровень моих доходов, вычисленный по количеству коробок от пиццы в мусорном баке.
    — Антоша, а ты чего не на работе? — спросила Клавдия Степановна, поправляя ситцевую панаму. — Уволили, что ль? Сейчас всех этих ваших компьютерщиков сокращают, по телевизору говорили. Заводы надо поднимать, Антоша.
    — В отпуск отправляют, Клавдия Степановна, — вежливо ответил я, зажмурившись от яркого солнца. — Принудительно.
    — Ишь ты, — вздохнула старушка. — Принудительно. Раньше на химию принудительно отправляли, а теперь в отпуск. Дожили.
    До ближайшего магазина канцтоваров нужно было пройти два квартала. Я шел по плавящемуся асфальту, мимо закрытых кофейных киосков и бесконечных пунктов выдачи интернет-заказов, которые заполонили район, как грибы после чернобыльского дождя. Мир вокруг казался странно застывшим. В Москве в июне всегда было это ощущение — город словно замирал в преддверии чего-то большого, но в итоге все сводилось к очередному этапу укладки бордюров.
    В магазине канцтоваров, который располагался в подвале жилого дома и насквозь пах сыростью и старым картоном, меня встретила продавщица с таким лицом, будто я пришел просить у нее политического убежища, а не пишущий инструмент.
    — Мне синюю ручку, — сказал я. — Самую простую. Шариковую.
    Женщина молча выставила на прилавок пластиковый стакан, в котором торчали десятки разнокалиберных ручек.
    — Проверяйте, — буркнула она.
    Я взял первую попавшуюся, покрутил в руках. На ней было написано «Corvina». Я взял клочок оберточной бумаги и аккуратно вывел: «Директору ООО "Пром Проджект"...» Ручка писала мягко, жирно, оставляя глубокий васильковый след. Тамара Ивановна должна остаться довольна. Такой цвет внушал доверие налоговым органам и вызывал уважение у кадровиков.
    Я расплатился наличными — в кармане как раз завалялась мятая сторублевая купюра, — и вышел обратно в марево московского дня. Дело было сделано. Бюрократический контур был замкнут.
   
    Вернувшись домой, я сел за стол, аккуратно расправил чистый лист бумаги и принялся писать заявление.
    «Прошу предоставить мне очередной оплачиваемый отпуск...»
    Каждое слово давалось с трудом. Мышечная память пальцев, привыкших к механической клавиатуре с синими переключателями, напрочь отвыкла от физического сопротивления бумаги. Буквы получались кривыми, танцующими, с совершенно разным наклоном. «Я разучился быть человеком», — подумал я, разглядывая получившийся шедевр каллиграфии. Слово «очередной» выглядело так, будто его писал человек в состоянии легкого алкогольного опьянения или в процессе сильной качки на корабле. Корабль моей жизни давно стоял на мели. И качаться мог только от ударов судьбы.
    Я включил старый сканер, который завыл, как раненый мамонт, пропуская через себя бледный свет. Файл ушел на почту Тамаре Ивановне. Через пять минут пришел лаконичный ответ в чате: стикер с улыбающимся Лениным и подписью «Одобряю». Контракт с реальностью был подписан. Ленин улыбался. Наверное, потому, что ничего не знал про современный Тбилиси.
   
    Вечером снова объявилась Вика. Она прислала ссылку на авиабилеты.
    «Антон, я все проверила. Прямых до Тбилиси на понедельник нет по вменяемой цене, но есть отличный вариант через Ереван. Там пересадка всего шесть часов. Как раз успеешь подышать городом, поймать дзен. В Ереване отличный кофе, мне Кристина из маркетинга говорила. Она там три дня сидела, когда у нее шенген сгорел».
    «Вика, я не хочу ловить дзен в Ереване шесть часов с рюкзаком», — написал я.
    «Это твое эго говорит, Антон. Оно боится нового опыта. Билеты я уже купила, бухгалтерия согласовала. Паша тебя ждет. Он снял квартиру на Марджанишвили, говорит, там потрясающий аутентичный дух и клопы, но клопы — это слухи, их хозяин квартиры обещал вывести до твоего приезда».
    Я откинулся на спинку стула. Клопы. Тбилиси. Аутентичный дух.
    Потом открыл вкладку браузера и набрал в поиске «Тбилиси погода». Гугл оптимистично выдал плюс тридцать два градуса и значок яркого, беспощадного солнца. В Москве прогнозировали затяжные дожди и спад жары. Посмотрел на свои бледные руки, которые последние полгода видели только свет от двух мониторов Dell.
    Я не был против Тбилиси. Я вообще не был против чего-либо. В моем характере напрочь отсутствовала эта важная черта — способность активно протестовать против перемен, если они не требовали от меня немедленного вставания с дивана в шесть утра. Мир вокруг меня двигался по какой-то своей, усложненной траектории, и я просто позволял этой траектории увлекать себя за собой. Как щепку в ручье. Только щепка была с высшим техническим образованием и неплохой зарплатой на карту «Мир».
   
    В субботу я собирал рюкзак. Процесс занял ровно пятнадцать минут. Жизнь тридцатилетнего холостяка легко упаковывалась в стандартный двадцатилитровый городской рюкзак, который без проблем проходил по габаритам ручной клади у большинства авиакомпаний-лоукостеров, если его сильно не пинать ногами на стойке регистрации.
    Туда отправились: три футболки, две пары носков (черные, без рисунка), зарядка для ноутбука, сам ноутбук (без него отпуск считался бы незаконным проникновением в чужую реальность), зубная щетка и легкая ветровка на случай, если кавказские горы вдруг решат проявить характер. На дно рюкзака я положил ту самую синюю ручку Corvina. Мало ли что. Вдруг в Грузии тоже есть своя Тамара Ивановна, только в кепке-аэродроме и с усами.
    Воскресенье прошло в странном, подвешенном состоянии. Когда ты точно знаешь, что завтра улетаешь, текущий день теряет всякий смысл. Ты не можешь начать новое дело, потому что банально не успеешь его закончить. Ты не можешь пойти нормально погулять, потому что нужно беречь силы для аэропорта. Ты просто сидишь и тупо смотришь, как пылинки лениво кружатся в луче света, пробивающемся сквозь жалюзи.
    В двенадцать ночи в чате «Пром Проджекта» появилось сообщение от Лехи «Пропавшего». Леха прислал фотографию ночного океана, на которой решительно ничего не было видно, кроме черной воды и слабого отблеска далекого фонаря.
    «Чуваки, — написал Леха в ночной тишине. — Я тут подумал. Границы — это иллюзия. Мы все сидим в одной большой локальной сети. Просто у кого-то пинг выше, у кого-то ниже. Антон, удачи в Грузии. Не забудь попробовать хинкали с грибами, они тут... то есть там, короче, они нормальные. И проверь, как там Паша. Он что-то три дня код не коммитил. Мне кажется, его поглотила местная метавселенная».
    Я не стал отвечать. Выключил телефон и лег спать.
    Мне снился пустой офис на Бауманской. По коридорам летал тополиный пух, а из огромного кожаного кресла Ивана Васильевича росла большая зеленая пальма. Под пальмой сидела Тамара Ивановна и синей ручкой выводила на листе бумаги: «Индекс счастья — сто процентов. Посмертно».
   
    Будильник зазвонил в четыре утра. Этот звук всегда кажется мне личным оскорблением, в какое бы время он ни раздавался, но в четыре утра в нем слышится особая, изощренная жестокость.
    Я встал, на полном автопилоте почистил зубы, посмотрел на свое лицо в зеркале. Лицо выражало глубокое понимание бренности бытия. Точно такое же выражение лица было у святого Себастьяна на картине в Пушкинском музее, куда я как-то сходил со своей бывшей женой в отчаянной попытке «насытиться культурным слоем». Только у Себастьяна были стрелы, а у меня — легкий отек под правым глазом от подушки и необходимость ехать во Внуково.
    Такси приехало на удивление быстро. Водитель, хмурый мужчина по имени Сергей, молча взял рюкзак, бросил его в багажник и так же молча тронулся с места. Москва в пять утра была прекрасна той самой пугающей, стерильной красотой, которая бывает только у больших городов в моменты полного отсутствия людей. Широкие проспекты были абсолютно пусты. Фонари уже погасли, и утреннее солнце окрашивало сталинские высотки в нежно-розовый, почти зефирный цвет. Было тихо. Так тихо, что казалось, можно услышать, как где-то в недрах мэрии подписывается очередной указ о реновации чего-нибудь очень важного.
    В аэропорту Внуково пахло растворимым кофе, дорогими духами из дьюти-фри и легкой, но отчетливой паникой. Паника исходила от людей, которые отчаянно пытались запихать в железный калибратор чемоданы, явно превышающие все допустимые человечеством нормы.
    Я прошел контроль без приключений. Мой рюкзак проскочил через рентгеновский аппарат со свистом, не вызвав у таможенников никаких вопросов. Что взять с обычного программиста? Ни контрабанды, ни ценностей. Один сплошной цифровой песок. И синяя ручка. Но ручка была маленькая.
    У гейта на посадку было людно. Большинство пассажиров рейса Москва — Ереван составляли молодые люди в худи оверсайз, с одинаковыми беспроводными наушниками в ушах и бледными лицами работников интеллектуального труда. «Пром Проджект» в миниатюре. Все они сидели, уткнувшись в экраны своих телефонов, словно пытались удержать за хвост уходящую московскую реальность перед тем, как их принудительно переведут в режим «В самолете».
    Я сел на свободное металлическое кресло. Рядом со мной парень в футболке с логотипом криптовалютной биржи яростно доказывал кому-то в голосовом сообщении, что «эфир пойдет вверх, надо просто подождать коррекции». Парень выглядел так, будто коррекции ждал не только эфир, но и вся его жизнь, включая порванные на колене джинсы.
    Объявили посадку. Очередь выстроилась мгновенно. Люди двинулись к стеклянному рукаву с той покорной решимостью, с какой средневековые пилигримы отправлялись в крестовый поход. У всех в руках были намертво зажаты паспорта — маленькие книжки с двуглавым орлом, которые сейчас являлись единственным юридическим обоснованием их перемещения в пространстве.
    Я встал в самый конец очереди. Вытащил телефон, проверил рабочий чат. Вика прислала еще один стикер — на этот раз котик махал лапкой из иллюминатора. Подпись гласила: «В добрый путь! Лови инсайты!»
    Я убрал телефон в карман. Самолет за окном — огромный белый Боинг — казался большой металлической птицей, которой совершенно все равно, кого нести в своем чреве: выгоревших программистов, криптоэнтузиастов или коробки с запчастями для китайских автомобилей.
    Я ступил на борт. В салоне пахло пластиком и мятными леденцами. Нашел свое место у прохода — 14С. Место у окна досталось девушке в огромных солнцезащитных очков, которая сразу после взлета закрыла шторку, натянула капюшон и повернулась к стене, как бы транслируя всему миру свой личный статус «Do not disturb».
    Капитан корабля бодрым, неестественно радостным голосом сообщил, что полет до Еревана займет три часа сорок минут, погода в пункте назначения хорошая, а высота полета составит десять тысяч метров.
    Я закрыл глаза. Самолет задрожал, взревел двигателями и начал стремительный разбег. Земля уходила вниз, оставляя позади МКАД, Бауманскую, Тамару Ивановну с ее синей ручкой и немытую сковородку на кухне.
    Впереди был Ереван. Шесть часов пересадки. И Тбилиси — город, где Паша из отдела аналитики уже три дня не коммитил код, окончательно растворившись в аутентичном духе и тумане кавказского гостеприимства. Я вздохнул и попытался уснуть. Индекс моего счастья, судя по всему, замер на нулевой отметке, ожидая полной перезагрузки сервера.
   
    В Москве, между тем, пошел легкий грибной дождь ближе к вечеру. В моей пустой квартире на одиннадцатом этаже панельного дома в районе Чертаново было тихо. Робот-пылесос, оставленный на автоматическом режиме, послушно выехал со своей базы в восемь вечера, покрутился на ковре, зажевал край старой шторы, пискнул отчаянно и замер, выдав критическую ошибку колеса.
    На кухонном столе так и остался лежать чистый лист бумаги формата А4. На нем, прямо посередине, остался едва заметный синий след от ручки Corvina — я проверял, пишет ли она, перед тем как убрать ее на самое дно рюкзака.
    В офисе на Бауманской Тамара Ивановна закрыла свой кабинет на ключ ровно в 18:01. Она шла к метро, аккуратно обходя глубокие лужи, и думала о том, что надо бы купить по дороге домой творога со скидкой. На ее рабочем столе, под тяжелым стеклом, осталась лежать распечатанная скан-копия моего заявления. Буквы «о-ч-е-р-е-д-н-о-й» на бумаге выглядели еще более кривыми, чем на экране монитора.
    Иван Васильевич в это время сидел в дорогом ресторане на Патриарших. Он медленно пил минеральную воду без газа и увлеченно объяснял своему приятелю, владельцу сети автомоек, тонкости построения бирюзовых организаций.
    — Понимаешь, Юра, — говорил директор, активно жестикулируя. — Главное — дать человеку свободу. Вот у меня парень один, Антон. Талантливый пацан, но совсем зачерствел в Москве. Потоки забились. Я его силой в Тбилиси отправил. Пусть подышит. Пусть код насытится кислородом. Мы же не звери какие-то, мы экосистема. Елы-палы.
    Юра понимающе кивал, очень плохо соображая, при чем тут вообще кислород и код, но на всякий случай соглашался — Иван Васильевич обещал подсказать ему хороших ребят для автоматизации учета моющих средств.
    А в Тбилиси, на улице Марджанишвили, Паша из отдела аналитики сидел на деревянном балконе старого дома. Перед ним стоял пластиковый стакан с мутным домашним вином, купленным у соседа за три лари, а на коленях лежал открытый макбук. На экране макбука горела строка терминала. Код не двигался. Паша смотрел на кусок сулугуни, который лежал прямо на клавиатуре, и думал, что жизнь, в сущности, очень простая штука, если вовремя отключить все уведомления в рабочем чате. Клопы в углу комнаты с ним были полностью согласны. Они ждали понедельника.