Жёлтые тюльпаны

Люди нашего времени лживы и внутренне не красивее, куда больше, чем кажется снаружи. Ей-богу, эти люди — как стойкие желтоватые тюльпаны. Снаружи яркие, ароматные, а внутри — капризная или строгая оса, которая только и делает, что жалит. С каждым укусом боль стирает всю красоту цветка, отдаляя её.
Однако эта боль всё так же остаётся на дне измотанной человеческой души, сколько бы оса ни кусала, как бы нам этого ни хотелось.
Несмотря на это, острое жало не столь болезненно, как любовь к данному обаянию, пристрастию. Можно перетерпеть данный природный яд, чтобы хоть немного насладиться долгожданным образом чистоты.
А ведь и такую, так называемую норму люди держат до сей поры. Не так дурно, как ранее. Но всё так же тихо, грязно, страстно! О такой культуре знали абсолютно везде, и абсолютно каждый был с ней знаком. Особенно в Ленинграде... В период процветания, после смертоносного удара врага, от которого город смог выстоять, а люди смогли дать отпор. Но Ленинград всё равно остаётся таким же мрачным, хладнокровным.

2 Января 1950 года

— Сердце болит. После мыслей о ней всё тело корёжит, понимаешь? Хотя как ты сможешь это понять?.. У тебя самого верная и любящая жена дома сидит возле колыбели и песенки поёт своей годовалой доченьке. А вот у меня всё совсем иначе. Нет семьи, ожиданий, любви.
— Конечно понимаю, к чему такие сомнения? Я знаю, ты человек чистый, добрый. Почему любовь твоя стороной идёт? Если ты не знаешь, то мне откуда должно быть известно?
— Добрый человек, чистая душа… Конечно. Я и добр, и чист, но всё так же не любим, как и ранее. 17 лет прошло, какой кошмар… И с каждым разом, и с каждой мыслью о ней я то ли крепну, как сталь, то ли ломаюсь, как стекло! Знаете, я так подумал, друг мой. А стоит ли моя жизнь того, чтобы её жить?
— Степан, ну конечно же стоит! Стоит, и ещё как! Ну уж, не несите чушь, я вас прошу. Вы, Степан Упоёнов, самый достопочтенный и родной мне человек, которого я только знаю.
— Спасибо, я вас тоже очень ценю. И знаете? Когда я ломаюсь, в мгновение создаётся чувство, что я каждый раз будто воду пью, и с каждым глотком добавляю по два кристалла омерзительного яда, чтобы как-нибудь облегчить свою боль. Но допивая стакан, от этого мне легче не становится…
Я ничего не говорил. Я слушал. Слушал и думал только о том, как же такое возможно? Как же можно так сильно страдать по человеку, несмотря на то, что он стал совсем иным? Екатерина Владимировна, после того как ушла к другому, стала более эгоистичной, лицемерной, требовательной. И даже властной. А он… Каждый божий год, каждый божий вечер ломается так, что только с чудом склеишь! Можно же сквозь всё это найти выход, конечную истину? Можно. Ведь по-другому никак. Никак иначе…
— … В её зелёной шляпке-клош много чего было…
— Мда, и не поспоришь толком… — ответил я, не осознавая, о какой шляпе идёт речь.
— До сих пор помню её испанские словечки: «Entre mil, te elijo a ti.» И ещё: «Menos miedo, m;s fe.»
— Nadie es eterno.
— Что?
— Мысли вслух.
— Ну хорошо. Вот до сих пор я с ней, знаете ли, не согласен.
— С Екатериной Владимировной? И чем же?
— Она говорит, что Париж — это город любви. А я вот считаю, что настоящим городом любви является Ленинград.
— Да. Особенно этот скромный вокзал в каждую проклятую среду.
— Да, всё возможно. Думаю, вам пора идти, поезд ждать не будет.
— Ах да, вы правы.
— Ну всё тогда, до новых встреч, мой драгоценный друг.
— До новых встреч. И кстати… Вы просили у меня совета насчёт того, как облегчить в целом эту страшную боль. Я думаю, эту боль можно перебить на время красотой. Сажайте тот цветок, который очень схож с ней. И только тогда, когда будете снова думать только о ней.
— Ну хорошо, спасибо большое.
— Возьмите немного денег от меня. Я думаю, они будут полезны хотя бы на пару горшков.
— Да нет, родной мой, не стоит.
— Держите, держите. Мне всё равно они ни к чему.
— Храни вас Господь. Тихой дороги.
— Благодарю!

6 Апреля 1950 года

После нашей встречи со Степаном Упоёновым, я больше начал задумываться о совете, который я ему преподнёс к исцелению. Правда ли, что красота может перебить боль? На время или навсегда? Не знаю… Может и не навсегда, но хотя бы на время заглушить её всё-таки стоит! Надеюсь, он всё-таки прислушался ко мне, и не потратил те копейки, которые я ему дал на горшки, на какую-нибудь палёную водку! Не могу сказать точно, не могу…
После поездки в ГДР (Германскую Демократическую Республику) я приехал в родной Ленинград. К семье, к друзьям, к своим. Словом, как после нашего расставания я сел на поезд, и всё… Мне больше не хочется это переживать, не то чтобы рассказывать.
Но за время моего долгого отсутствия, моя дочь сделала первые шаги. Она шла ко мне с улыбкой, с громким от счастья визгом, с глазами, полными любви. Шла ко мне, с трудом держа равновесие. Моя душа замирала от такого, слёзы счастья чистили мои глаза от взрослого песка. И как только она ко мне подошла, я сразу же забыл всё, что со мной происходило за всю неясную и мёртвую жизнь. Я хотел плакать. Плакать, будто снова стал маленьким мальчиком, у которого снова есть любящая мать. Мудрый, но искренний отец. Упрямая сестра. Рыжий пегий пёс по кличке «Октябрь». Снова светлый и жизнерадостный мальчик, который не знал холода и суровости верёвки, которой пытались придушить, как бездушного недоросля. Не знал страшного голода и огромной потери…
Поднявшись на 4 этаж и встав перед квартирой под номером «10», я робко постучался в дверь, но мне никто не открыл. Постучался ещё раз, два — тишина. Дёрнув за ручку на себя, я получил открытую дверь. Квартира у Степана Алексеевича была настолько маленькой, что с каждым приходом рождалось чувство, что он живёт в забытом или уже в бывшем чулане.
Сам Упоёнов сидел в дальней комнате, спиной к выходу, а вокруг него тюльпаны… Одни жёлтые тюльпаны… Несмотря на то, что были одни цветы, по квартире так же летали уже почти невидимые кучевые облака табачного дыма. А всю квартиру освещала слабым, желтоватым светом одинокая лампочка, которая висела чуть ли не в углу “чулана” и маленькая свечка, которая тускло горела на письменном столе, где сидел сам убитый болезнью Упоёнов.
— Степан Алексеевич… Добрый вечер! — сказал я с неловкой улыбкой.
— Был бы он ещё добрым, как я.
Я осторожно подходил к нему. Словно опасаясь его давно запланированных и тяжких действий.
— Зачем вы мне солгали? — сказал он своим монотонным голосом, на что по моему телу пробежался холодок.
— О чём это вы?
— О том, что красота может убить или заглушить эту боль, хотя бы на время. Зачем? Зачем вы мне врёте? Красота, которая вокруг нас, которая стоит в 73 горшках, никак мне не помогла!
— Дорогой мой Степан Алексеевич, успокойтесь пожалуйста.
— Как же мне успокоиться? Если мою боль даже алкоголь не берёт. А ваши цветы… Ваши 73 проклятых цветка!..
Я конечно знал, что жёлтые тюльпаны — это цветы неверности, грусти, разлуки. Но чтобы они были схожи с Екатериной Владимировной. С его бывшей женой. И правда, очень схожи…
— Я понимаю, что у меня заслуженную краюху хлеба прямо изо рта отбирали, — резко затих, как южный ветер и на глазах было прекрасно и очень разборчиво написано, что у него душа только и делала, что хотела застрелиться, захлёбываясь в слезах — но она для меня была как радуга. Такая же редкая, и чудесная. Но чем же я её не устроил? Чем я оказался хуже его?
— Мда, беда. El dolor es algo temporal.
— Вы издеваетесь надо мной?
— Нет, уважаемый Степан Алексеевич, ни в коем случае.
— Господи… — посмотрев на стену, где раньше висел календарь, а сейчас он на полу весь перечёркнутый карандашом — Одни перечёркнутые даты… Какой кошмар… Сколько уже времени прошло? Уже целых 17 лет!
Я молчал. Молчал, боялся нарушить его монолог. Но правда, были всего 3 года лживой, но страстной любви, а страдать по ней, давно потерянной, целых 17… Это довольно страшно, больно.
— Вот скажите честно, искренно. Разве я хоть немного не красив в свои 37? Или тогда, во все юные 21?
— Да что вы! Что вы говорите, Степан Алексеевич, вы красивы с самой колыбели, с самых малых лет!
— Вот вы мне снова лжёте и лжёте. Уходите прочь, я вас прошу. Я вас больше видеть не хочу…
— Ну, Степан Алексеевич…
— Вон! Я сказал, вон! — в слепом приступе ярости он схватил ближайший горшок и швырнул его в мою сторону. Этими же тюльпанами…
Я вылетел из квартиры, как пробка от шампанского, молниеносно. За всё время нашего знакомства, то есть с детства, он на меня так не срывался. Его прям не узнать. Это не он… Всё-таки, 17 лет болезни — это что-то адски леденящее, смертельно ядовитое и просто невыносимое.

12 Июля 1950 года

— Может, мы чем-то похожи со Степаном Упоёновым? Нет, навряд ли… Если только немного. Но теперь, такой же неряха. Весь в синяках. И в целом, помятый какой-то, — рассуждал я про себя, сидя перед зеркалом.
Как вдруг моё отражение начало смотреть на меня по иному, не по-моему желанию.
— А ты чего, лучше что ли? — промолвило оно, смотря прямо на мои давно потухшие глаза.
Кровь в жилах застыла, острым когтем по коже водила оторопь. Я подумал, может из-за алкоголя у меня ведения пошли.
— Тьфу ты! Господи… Бросать надо, дорогой мой, надо бросать пить…
— Ну, это уже тебе виднее будет.
— Значит не водка всё-таки мою голову задурманила…
— Нет, она задурманила и твоя вина перед женой с маленькой доченькой.
— Не моя же вина, не моя…
— Да, да. Твоя, твоя… А кто утопил себя алкоголем на целый месяц, заставив дочку и любовь свою, голодать, как в блокаду? Послал их куда подальше, при этом осквернив их с ног до головы? Я по-твоему? Ха-ха-ха!
— Нет, нет, нет! Ты лишь моё отражение, а мне всё кажется, слышится. В целом всё мерещится!
— Ну, это ещё нам никак неизвестно, кто чьё отражение?
— Ах… Ах ты, нахал!
— Сам нахал. Так ещё мордоплюй, невежа и…
— Заткнись! — и на самой грани безумия, бросил свой стакан в зеркало. На чужое умиротворённое отражение… Стакан ничем не помог, только немного поцарапал, а сам разлетелся на куски и водка, которая была в стакане, умыло в целом это зеркало.
— Как-то хило, но спасибо, моё благородие… Ну ты сам понимаешь прекрасно, что никто не замечает вашей боли, одиночества, страдания… Но всё равно, все видят вашу ошибку, вину!
— Прекращай цитировать Достоевского! — следом полетела и табуретка, на которой я сидел. И теперь в этой квартире, я снова один и разбитое зеркало, и убитая табуретка…
Я уселся возле раскрытого окна, подумал: «Может, это и вправду, моя вина? Везде и во всём? Не знаю, не понимаю…»
— Недоросль… Я чёртова недоросль… Кажись, я и вправду стал Упоёновым Степаном Алексеевичем: медленно гнию, забываюсь, теряюсь в самом себе… Зачем я только осквернил свою жизненную любовь? Свой смысл неясной жизни? Вот, зачем? Зачем?..

17 Июля 1950 года

За 17 литров выпитого мною вина и водки, я посчитал и потратил чуть больше 60 рублей. Надо бросать пить, побриться и привести квартиру в порядок… Нужно возвращаться в себя, нельзя быть кем-то, нельзя… Ведь это уже переходит все грани разумного. Вот ей-богу!

 29 Августа 1950 года

Алкоголь — чёрное, страшное прошлое! До сих пор не могу понять: как я мог променять свой смысл жизни и счастья, на какую-то задурманенную жидкость в стекле? Как я мог променять эту детскую любовь и смех, и мягкий топот крошечных ножек? Никак не пойму…
После возвращения (14 августа) я каждый день, не переставая, просил у своей любви и маленького счастья прощения, и целовал, не прекращая, словно это были наши последние деньки.
Если бы я поддерживал общение со Степаном Алексеевичем, то он бы только и делал, что хвалил. Жалко… Очень жалко, что сейчас его нет рядом. Он, и его квартира в ночь его рождения (28 августа) на сегодняшний день сгорела до малейшего лепестка жалкого неверного тюльпана. В эту ночь его окна все полопались, летели градом огненные стёкла на людей, мешая пожарному надзору… Среди них, был и я. Я оказался не исключением, и тоже получил на лице и руках небольшие царапины. Одни люди тянулись к земле, думая, что их не коснётся, другие убегали прочь, и только я… Только я стоял неподвижно.
Но душевных ран и боли я получил за весь этот чёртов Ленинград. Пускай и летели мимо меня эти израненные стёкла, но количество душевных ран и боли, получил больше всех… Среди 37 человек, я получил самые страшные муки! Я до сих пор не могу понять, это случайность или от его чистой руки? Не пойму… Это пламя из этих окон освещало половину Ленинграда, может, и больше, и намного сильнее, чем все эти шишкообразные огни, раскиданные практически на каждой улице.
37 человек… 37! Только я среди них понял, что даже могилу несчастного Упоёнова кроме меня никому будет навестить. Если конечно, найдут от него останки, видя такое безумное, острое и огромное пламя.

18 сентября 1950 года

Прошло немало времени, после такой потери… Всё-таки нашли Степана Алексеевича в его мёртвой квартире. Он сидел возле окна. Всё тело было изуродовано беспощадным огнём, словно судьба окончательно решила, что надо убить теперь не только морально. На лице больше половины кожи слезло, оставив лишь чёрный череп. Одежда тоже сгорела оставив от неё только воспоминание… А как он умер? Никто точно не знает. Большинство слухов шло о том, что сгорел заживо. Другие предполагают, что от алкоголя. А малейшие не думали, и не собирались думать об этом случае и о самом “несчастном человеке”. Их ответ был можно сказать под копирку: «Ведь он всё равно уже под землёй». Пусть он и под землёй, у меня в голове всегда будет сидеть память о нём и неимоверная скорбь.
Вчера приходил навещать, около 3 часов я около него пробыл. Только я, тишина и крест. Рассказывал о том, как раньше нам было хорошо, пока не познали любовь и неверность к ней. После этого, как с ним попрощался и направившись к выходу, я пересёкся с одной дамой. Мне показался этот силуэт больно знаком. Она шла, и что-то горько твердила себе под нос с давно знакомым и красивым языком: «Qu; pena, qu; pena…»
— Екатерина Владимировна?
— Я.
— Рад встрече.
— Взаимно.
— Вы к Степану Алексеевичу?
— S;… — а в руках она держала огромный букет жёлтых тюльпанов. Точно таких же, какие были в квартире у “несчастного человека”.
— De hecho, nadie es eterno.., — после этих слов я покинул её. Я шёл всё также к дому. Где с волнением ждёт моя любовь и моё маленькое счастье. «S;, es un hombre infeliz, infeliz…» — думал я про себя. Рассуждал о том, что вопреки всему его единственное желание исполнилось. Как он там говорил? «Если умирать, то только не зимой. Только не зимой... Не хочу, чтобы вам было тяжело меня нести. Тяжело яму голодную копать. Меня туда бросать. Не хочу, чтобы вам было тяжело и худо, как мне. Не хочу…» Детская мечта стать узнаваемым артистом не свершилась. Найти и жить до конца своих минут со своей любовью — тоже.
С детства хотел быть актёром. Пытался играть, дарить людям смех и улыбку. Не знаю, играть получалось у него или нет, но сейчас я точно знаю, что благодаря детской мечте и желанию он стал поводом для насмешек. Не повезло ему и с любовью. Прошло всего 3 года совместной любви. Только у одного настоящая, а у другой временная…
Раньше были вместе, несмотря на то, что с виду были друг другу чужими. Как черные, белые цвета. Были одёжкой и душою разными. Не боясь этих великих различий, любовь их всё равно свела.
Можно было ожидать конец этих интересных отношений. Ведь их мнения, взгляды не были схожими, как и не ранее. Как же можно было так любить, жить?.. Очень просто. Просто уважать мнение близкого, и любить его. Если уважать и любить, как и сказано, то и капсюльный револьвер с механизмом двойного действия не сможет вас разлучить. Ни одно заточенное лезвие не сможет вас разрезать. Если этот человек любит тоже…
Знаю. Знаю, что он её много измен прощал со словами: «Я тебя тоже очень сильно люблю». Но, как же такое возможно? Я не понимаю... Я не понимаю, как же можно так же сильно любить, несмотря на то, что она со временем стала совсем иной. Стала более упрямой, ещё более безразличной... А он всё равно её любил. Как такое только возможно? Одни могут подумать: «Но это же и есть любовь!» Нет, я так не считаю. Я считаю, что любовь — это трудности, шрамы, занозы человека, которые нужно лечить вместе. И только вместе, несмотря на физические и, не дай бог, моральные измены...