Весна священная

Влажное прикосновение; второе, третье. Погруженный в задумчивость, он окинул взглядом мозаику бульвара. Песчано-серый стал окрашиваться морским синим. Иной раз ливень доставлял удовольствие очищения и омовения, но в руках была незащищенная книжка, которую было жаль, поэтому он решил переждать под выступом фасада.
Что-то теплое рядом; доносится тревожное дыхание вздымаемой груди, растворяющееся в обновленном воздухе; пахнет фиалкой и юностью. Он решил не оглядываться, хотя и питал жажду созерцать прекрасное: возобладал внутренний страх возможного краха надежд и внушающий смущение трепет перед красотой. Минута, другая — отстраненное чувство покойного течения мысли, уходящей в себя вместе с впитывающимся в землю дождем. Нежное и густое колебание воздуха, аккомпанирующее ритмичному звону капель; сначала он не разобрал тихого грудного голоса.
— "... рукав!"
— "Что?", — взглянув на плавные формы ее руки, сказал он.
— "Ваш рукав выступает и совершенно промок, неужели вы не чувствуете?"
— "Ах да...", — он одернул руку, стряхнув с нее языки влаги.
— "Не могли ли мы видеться раньше? Вы не отходили от Христа в Гефсиманском саду."
— "Может быть, я не исключаю этого", — спутанно сказал он, упрекнув себя за сухость.

"Атомы, пустота, пустота, атомы. Не нарушить целостность части, попирая крупицы свободы и независимости.
Выставка была недурна. Исток реки в начале расщепился на множество рукавов в конце; каждый искал своего: бежал от себя, жаждал уловить личное эхо в полотнах мастеров, слонялся, пытаясь замутить поток времени-восприятия, увеличивал широту горизонта, мысленным взором касаясь отпечатков рук: чужих телесно, но родных внутренне.
Христос ставит себя под удар: Он не бежит проникновенных глаз, ждущих от него чудес; добровольно скрепляет себя цепями, чтобы ощутить полную свободу, разорвав их.
Да, это было 29 февраля — сумма человеческих ошибок обрела жизнь на грани тонущей зимы и зарождающейся весны."

Ей нравилась его самозабвенность, на кончике языка порхал слышанный некогда анекдот про самонадеянного мыслителя, угодившего в колодец при наблюдении звезд.
Уголки рта слегка поднялись при столь формульном ответе, говорящем все и ничего одновременно. Изогнутые контуры его лба изображали постоянную борьбу; но странно, не вызывали инстинктивной потребности в бегстве от разорванных почерков разных условий и событий.
Она хотела забавляться и играть с этим завороженным, не принявшим перемены человеком; магией его отрешенности пролить свет и избавиться от снедающих изнутри духов табу.
— "Не хотели бы вы выпить..."
"Выпить что?" Поток разврата начинал клокотать в нем, затягивая в бездны глубин, места в которых довольно всем. Заведомо он согласился, желая выйти из вечного, совершенного лишь внутренне круговращения.
— "Не хотели бы вы выпить чашку кофе?"
— "Да, я не против."

Солнце по-матерински лелеяло холеный покров земли; поры ее в крутящемся зеркале источали дымки восходящих и освободившихся телец, рождающих в воображении мириады ускользающих образов. Водоотводы расточали излишки даров, прокатываясь ноктюрном по излучинам вожделеющих чистоты желобков. Едва уловимый момент задетой легким дуновением росы стал окончательным импульсом к растяжению корсета лепестков умывающегося некогда цветка. Вальс пробудившихся ото сна роз и сирени вдохновлял своей надеждой в новую, чистую жизнь. Невидимое глазу, но вдыхаемое повсеместно рождение в себе переполняло спокойствием и тишиной.

Заворожительный напиток погрузил обоих в дремоту воспоминаний, отдающих у нее спелой кислинкой, а у него — терпкой горечью. Она спросила его об увлечениях. Он не хотел окатить ее холодностью чистого разума, поэтому прибегнул к чувственности поэзии. Сосредоточив взгляд на покачивающемся листке соседнего каштана, заигрывающему с ищущим солнцем, он начал:

"Многозначительная ерунда
Плотину тихую пересекла.
Преследуя рукав наискосок,
Исступлены слова — их слог."

— "Вместо пролога и для постановки голоса", — многозначительно заметил он; она не удержалась от легкого смешка, который ничуть не смутил его. Продолжил:

"Кофе призрачно струится,
Возвращая память дням,
Унесенным сетью чисел
Календарных зыбких драм.

Арабески чередуя,
Комбинации кладя,
Лихорадочно банкует
Ломаная сталь ножа.

Солнца линий расщепляя
В сумрачный калейдоскоп,
Стынет молоко парное,
Вспоминая жар телят..."

— "Способны ли вы на безумство?", — резко оборвал он; невозможность справиться с кажущейся неестественностью искреннего побуждения, пускай и неоднозначного, не могла оставить его, но маршу в направлении к земле обетованной был положен зачин.
— "Да", — не задумываясь ответила она; всякое промедление лишило бы момент торжественности, а внутренний голос вторил, что это путь к обретению себя, сметанию расставленных повсюду засад сжигающих нетленное существо ритуалов.

Вдруг стулья начали отбивать чечетку, чашки судорожно содрогаться, а стол пытался вышвырнуть бремя тяжести, стесняющей его суставы, — земля сотрясалась от суетности роющихся в ней комариков, вспарывающих ее жилы с педантизмом закоренелого кровопийцы...
В нем восстали фантомами впитанные уроки эллинской науки, расточительной на приступы вакханалий. Отдаваясь первобытному чувству, упорядоченному мудростью такта и меры, он стал прохаживаться по ступеням гладкой поверхности, сменяя ориентации головы и чередуя всплески согнутых дугообразно рук. Она начала подражать ему на свой манер, отдаваясь естественному ритму и растворяясь в собственной грации уносящих энергий.
Выхваченный у атмосферы прыжок! Его руки мостиком коснулись пяток, колесом впечатывая облик вездесущего диска. Она обходила кругами, сужая радиусы и увеличивая концентрацию напряжения. Пальцы веером прорезали гомогенную насыщенность, оставляя следы тонущих форм, лишенных понятия границы. Пляска ошеломляла стихийностью, отзвуки ее приветствовали возбуждение содрогавшихся нервных узлов. Бесконечность обнимала своих детей, цепко схвативших прилив материи, унося их в отливе тающей киновари стыда грезящих наяву ок...