Как я спас детей

Летний отпуск я с семьёй неизменно проводил на малой родине — в посёлке Победа, затерянном в таёжных дебрях Хабаровского края. Там, среди глухих лесов и зеркальных озёр, и случилась эта история — история о том, как я спас детей – своего сына и племянника.
В тот год мы, по обычаю, держали путь с Кунашира: через Сахалин, самолётом до Хабаровска. В городе задержались на недельку — ходили в кино, бродили по набережной, привыкали к цивилизации после суровой курильской жизни. Помню, как долго не решался заходить в супермаркеты — просто не знал, что там делать, как управляться с этой дурацкой тележкой. Проще было заскочить в маленький магазинчик и сказать: «Мне булку хлеба и сигарет. Да, вон те. Спасибо». А супермаркеты я обходил стороной, разворачивался и уходил восвояси, едва завидев стеклянные двери. Смешно вспоминать, но тогда мы и впрямь походили на инопланетян, только что высадившихся с планеты Кунашир.
Я страстно люблю рыбалку. В Победе я рыбачил с детства, сколько себя помню. И каждый отпуск, ступив на родную землю, я спешил к воде со спиннингом. В тех краях разлилось множество озёр, и каждое кишело рыбой: караси, сомы, сазаны, щуки. А в горных речках, что сбегают с сопок, водились ленок и хариус. Главная же артерия — река Кур, по которой идёт дорога в посёлок. Другой дороги нет: Кур соединяет Хабаровск с крошечными деревушками, разбросанными в тайге.
Моя деревня — так ласково я называю свой посёлок, хотя на карте он значится иначе, — расположилась на берегу широкого залива, что впадает в Кур. Рыбы там — хоть пруд пруди, но без лодки много не наловишь. Отец, по причине возраста и хворей, рыбачил редко, и старая резиновая «Уфимка-2» давно прохудилась. Я решил - пора заменить лодку.
На рынке в Хабаровске я купил китайскую — двухместную, с занятным носом в виде головы дракона.
«Удобно будет опираться спиной», — подумал я, прикидывая, что в тесноте, да не в обиде: где поместятся двое, там влезут и трое, тем более дети. Лодка вышла дешёвой, но зато какой! Пёстрый дракон, диковинный зверь среди чинных советских «Уфимок».
Теплоход «Заря» привёз меня, супругу Наталью и моего семилетнего сына Алексея — вместе с остальными побединцами — туда, где царила лесная тишина, прерываемая лишь птичьим щебетанием, уханьем совы да назойливым жужжанием комаров. Туда, где мы с женой родились, ходили в школу и на дискотеки, где каждый уголок дышал детством. Наша Победа…   
Путь неблизкий — шесть часов на теплоходе, с редкими остановками, когда «Заря» пристаёт к берегу, где виднеются маленькие деревни из десяти домов, и время будто замирает. В дороге устают и дети, и взрослые.
А потом ты оказываешься словно в другом мире, где жизнь остановилась. Деревянные дома, крашеные в выцветший зелёный или синий, заборы-штакетники, поленницы аккуратно сложенных дров во дворе. Здесь не нужно никуда спешить и бежать — люди живут размеренно, по-старому, будто время течёт медленнее, чем в городе.
«С каждым годом деревня приходит в запустение, пустеет», — думал я, трясясь на отцовском мотоцикле «Урал», когда мы ехали от пристани к дому. Коляска подпрыгивала на ухабах, сын вцепился в мою куртку, жена смеялась, закрывая глаза от пыли.
Семейный обед — любимая жареная картошка, приготовленная мамой. Пожалуй, ничего вкуснее я не ел в жизни. Хрустящая корочка, золотистые ломтики, посыпанные укропом с грядки. На столе появилась бутылка самогона — по случаю, а повод был: мы приехали.
— Всё-таки праздник, — радовался отец, разливая по стопкам и щурясь от удовольствия.
Покушали, но продолжали сидеть за столом, выпивая с отцом, изредка выходя на улицу покурить — я курил в те годы. Разговоры, истории, смех — не виделись год, есть о чём поговорить и что обсудить. Мать хлопотала у печки, подкладывая всем добавку, а Лёха уже носился по огороду, оглашая окрестности радостными криками.

Наутро я поехал на рыбалку. Взял сына Лёху и племянника Тимура, двоюродного брата Лёшки. Тимур был на полгода старше, в общем, погодки, и оба горели нетерпением побывать на рыбалке, тем более поплавать на лодке.
Отец довёз нас на мотоцикле до залива. Дорога петляла среди кустов и деревьев, мотоцикл рычал и подскакивал на ямках, а мальчишки визжали от восторга, вцепившись в борта коляски. Договорились, что отец заберёт нас вечером — мобильных телефонов в то время не было, я ещё не знал, что это такое. Время измерялось солнцем и часами на руке.
Батя скрылся в пыли, тарахтя мотоциклом по дороге, и вскоре звук двигателя растаял среди деревьев. Лёха с Тимуром счастливо улыбались, они были готовы к приключениям: глаза горели, в карманах шуршали конфеты и печенья, подаренные бабушками.
Я накачал ту самую модную лодку в форме дракона — она раздулась, и голова дракона на носу смотрела вперёд, будто высматривая добычу. Забросил рюкзак, спиннинг, проверил вёсла.
— Пацаны, быстро в лодку! — скомандовал я своим шпанюкам, и они, переглянувшись, мигом запрыгнули внутрь, толкаясь и смеясь. Я оттолкнул лодку от берега и запрыгнул сам, едва успев схватиться за вёсла.
Вёсла вошли в уключины — медленно гребу, чувствуя, как вода послушно расступается. Решил грести на противоположный берег: сначала порыбачить оттуда, покидать блесну, а потом уже двинуться в сторону Кура. Рассудил так: если не поймаем в заливе, то в реке точно рыбу найдём. Свой план я рассказал мальчишкам — те кивнули в ответ с серьёзными лицами, словно утвердив его, хотя в глазах плясали озорные огоньки.
«В этом году воды в заливе много, он шире, чем обычно, — разглядывая окрестности, думал я. — Для рыбалки это хорошо, рыбы должно быть много».
Неожиданно меня выдернул из размышлений шипящий звук. Тихий, но настойчивый, он пробивался сквозь плеск воды и детский смех.
— Откуда шипение? — резко спросил я, обернувшись.
— Пацаны, тихо! — приложив палец к губам, показал мальчишкам. — Шипит в лодке!
Они замерли, прислушиваясь. А в лодке действительно шипело. Неужели проколол баллон? Сердце ёкнуло: если дыра большая — лодка сдуется, и мы окажемся в воде. Быстрее к берегу, нужно осмотреть лодку.
— Пацаны, гуляйте пока, далеко не убегайте, — причалив к берегу, я вытащил лодку на сушу, на траву, подальше от воды.
Дети радостно выскочили на берег и быстро придумали себе какую-то игру с палками — то ли сражались с невидимыми драконами, то ли строили шалаш. Детство — беззаботная пора, есть взрослые, которые должны решать проблемы. А проблема нашлась, проблема тихо шипела, выпуская воздух из маленькой дырочки в баллоне лодки. Дырка была тоньше иголки: воздух выходил едва-едва, но этого хватило бы, чтобы через час лодка стала вялой и беспомощной.
«Планы меняются — в Кур не поплывём, рискованно, — решил я. — Останемся в заливе, буду просто подкачивать периодически лодку. Только бы дети не заметили моего беспокойства».
Минут двадцать я покидал блесну в воду, крутя катушкой и наблюдая, как бежит блестящая приманка в виде рыбки, с тройным крючком в хвосте, управляемая моей рукой. Блесна мерцала, ныряла, поднималась — но за ней никто не бежал, её не преследовала ни щука, ни сом. Обычно в прозрачной воде залива видно, как хищник идёт за приманкой, как мелькает тень в глубине. Но сегодня вода молчала.
Надо менять место. Или, как сказали бы сейчас, — локацию.
— Экипаж, в лодку! — позвал я маленьких рыбаков, которым было без разницы, есть ли рыба: им уже хорошо, они на рыбалке, они довольны и счастливы.
Мальчишки прибежали, запыхавшиеся, с ветками в руках, и снова запрыгнули в лодку, едва не перевернув её. Я оттолкнул лодку от берега, запрыгнул сам и взялся за вёсла. Болотные сапоги были раскатаны полностью — позже это сыграет против меня, но тогда это было необходимо: я заходил в воду, толкая лодку, и не хотел зачерпнуть голенищами.
Мальчишки смеются по-детски, толкаются, опускают руки в воду, брызгают друг друга. Вода тёплая, летняя. Я гребу, чувствуя, как мышцы привычно напрягаются, и думаю о своём.
Середина залива. Я остановился, решив перекурить. Достал сигарету, спички. Подкурил, затянулся, глядя на спокойную воду, на небо, на плывущие облака. И тут меня посетила мысль — гениальная инженерная мысль, а может, и не такая гениальная, как показалось вначале.
«А что, если заткнуть дырочку спичкой? Мы так делали, правда, лодки были другие, советские. Но и здесь должно помочь. Сработает!»
Я усмехнулся собственной находчивости. Достал спичку и воткнул её в дырку.
Хлопок… Лодка словно ушла из-под ног, и я, перевернувшись назад, оказался в воде. Как сидел, оперевшись спиной о голову дракона, так и кувыркнулся — спиной в воду, в холодную, тёмную глубину.
Переворачиваясь в воде, я успел подумать только одно: лодка лопнула. А следом, обжигающей молнией, — дети! Они тоже в воде, а плавать не умеют.
Меня охватил страх — липкий, ледяной, сдавивший горло. Я рванул вверх, хотелось быстрее вынырнуть, чтобы увидеть их, чтобы убедиться, что они ещё здесь, что я не опоздал. Наконец я принял вертикальное положение, вынырнул, жадно хватая воздух, и увидел мальчишек.
Они кричали. Барахтались в воде, цеплялись друг за друга, тем самым и топили друг друга. Два маленьких поплавка, которые отчаянно боролись за жизнь, не понимая, что каждое движение только приближает их ко дну.
Я вынырнул, но меня подвели болотники. Они, наполнившись водой, стали как два бревна — тяжёлые, неподъёмные. Снять их в воде оказалось бесполезно: я дёргал, пытался стянуть, но вода держала крепко, и мои попытки провалились с треском. Сапоги стали моими кандалами.
Моя задача теперь была одна: держать голову выше воды и потихоньку подгребать к детям. Это давалось с огромными усилиями. Сапоги с водой внутри тянули меня вниз, я постоянно работал руками, подгребая под себя, но плыть возможности не было — тяжесть наполненных водой сапог не давала оторвать ноги от глубины.
Сантиметр за сантиметром я подгребал к детям, находясь в вертикальном положении. Подгребал и наблюдал за ними — они топили друг друга по очереди, каждый хотел выкарабкаться на поверхность, вцепиться в воздух, в свет. Крик над заливом стоял сильный, режущий, от которого сердце сжималось ещё сильнее.
В какой-то момент я подумал о том, что кто-то из двоих утонет. Что даже если я успею подплыть и схватить их, то не смогу дотянуть обоих до берега. Мысль эта пульсировала в мозгу, как набат, как молот, бьющий по вискам.
«Не смогу ведь… А если утонет Лёха? А если Тимур?» — в голове носились страшные мысли, одна другой чернее.
Наконец я догрёб. Схватил одного правой рукой за одежду, за воротник, второго обхватил левой рукой, прижимая к себе. Кто был слева, а кто справа — я не запомнил в том хаосе. Я сделал это инстинктивно, потому что по-другому мне было бы неудобно держаться на плаву.
Дети кричали — я молчал. Молчал и грёб. Но грёб уже детьми, по-другому уже не получалось. «Грёб» — это, конечно, громко сказано: я делал движения, похожие на гребки, но дети были рядом, и это уже успокаивало. Я знал, что скоро будет дно, надо потерпеть и сделать те усилия, которые позволят вытащить обоих. Но мысль о том, что одного могу не дотянуть до берега, не покидала меня ни на секунду.
Вода попадала в рот, я выплёвывал её и продолжал дальше подгребать детьми. Руки дрожали от напряжения, мышцы горели, но я не останавливался.
Дно… Я почувствовал дно одной ногой. Сначала — едва коснулся, будто кончиком сапога провёл по песку. Надо грести! И вторая нога коснулась дна. Никогда не забуду этого ощущения — надежды, которая вдруг вспыхнула в груди, тёплой и спасительной.
Ногами, перебирая песчаное дно, я продолжал подгребать детьми ближе к берегу. Каждый шаг давался с трудом, но я знал: ещё немного, ещё чуть-чуть.
Наконец ноги встали увереннее на дно, уровень воды был по шею. Я потихоньку пошёл, пошёл навстречу спасению. Выйдя по пояс, я отпустил детей в воду — и почувствовал, что сил больше не осталось. Дальше они смогут выбраться сами. Сделав пару шагов вперёд, я рухнул прямо в воду. Сидел и молча глядел на пацанов, а внутри меня забурлила молчаливая радость.
«Слава Богу, живы, — одна только мысль в голове. — И живы оба».
Мальчишки выкарабкались на четвереньках на берег и упали. Они тоже устали — устали сильно, до дрожи в ногах, до мутной пелены перед глазами. Я сидел в воде, они лежали на спинах на земле, и мы все трое тяжело дышали, хватая ртом воздух, будто рыбы, выброшенные на песок.
Тишина стояла над заливом — только наше дыхание и плеск волн.
И вдруг Тимур, отходя от шока, крикнул:
— Дядя Серёжа, а я обоссался!
И тут меня прорвало. Я захохотал — громко, взахлёб, так, что напугал даже эхо. Смех вырывался из груди, смешанный с облегчением и какой-то дикой, первобытной радостью.
— Тимур, да хоть бы и обосрался! Главное, что живой! — я до сих пор помню свой ответ, помню, как сказал это, глядя на мокрых, испуганных, но живых мальчишек.
Я спас детей. И эта мысль разливалась внутри меня приятной теплотой, заполняя каждую клеточку тела. Я не представляю, как бы я объяснялся перед мамой Тимура, если бы… И не представляю, как бы жил дальше, если бы Лёха…
Но этого не случилось. Повторю ещё раз — слава Богу!
Подумалось и о том, что если бы это произошло на середине Кура, трагедии не миновать точно. Там течение сильное, река широкая, и шансов бы не было. А здесь — залив, тихая вода, дно близко. Судьба.
Поднявшись из воды, я повернулся к заливу. Рюкзак, как кораблик, медленно уносило ветром по воде. Течения в заливе нет, далеко не уплывёт. Лодка — вернее, то, что от неё осталось, — плавала рядом с рюкзаком, безжизненная, разорванная. Спиннинг утонул, да и чёрт с ним.
Захотелось покурить, но сигареты намокли так, что превратились в табачную кашу. Я стянул сапоги — те самые, что чуть не погубили меня, — и направился к воде.
— Пап, ты куда? — удивлённо спросил Лёха.
— За рюкзаком, а то меня батя прибьёт, — улыбнувшись, ответил я и поплыл к середине залива.
Но плыл уже нормально — не было тяжести в ногах, сапоги остались на берегу. Я спас рюкзак и вытянул лопнувшую лодку на берег. Вечером мы вернёмся сюда с отцом, и я покажу ему, как разорвало китайского дракона. Лодка была изготовлена из ПВХ, а не из прочной советской резины, как «Уфимки». Вот и разошлась на полтора метра — как бумага.
Пешком мы вернулись домой. Шли медленно, мокрые, уставшие, но живые. А дома посыпались вопросы:
— А почему так рано?
— А почему пешком?
— А почему вы мокрые?
— Спокойно, я сейчас всё объясню. Все успокойтесь. Видите — мы живые. Теперь слушайте…

Прошло двадцать лет. Выросли Лёха и Тимур, возмужали, стали мужиками. Но эту историю они помнят — помнят, как помню её и я. И каждый раз, вспоминая, я говорю:
— Как хорошо, что я спас детей…