Философская камера

— Знаешь, я его просто застрелю. Прямо сейчас уйду домой и придумаю как это сделать.
— Мужик, в этот раз я тебя прикрыть не смогу.
— Да и черт с ним. Мне уже всё равно. Пошло всё к черту.

Лёха по-быстрому скидал вещи со стола в сумку, наспех запихал какие-то бумаги поверх ноутбука — они сразу помялись и потеряли всякий товарный вид. Потом накинул лямку на плечо, убрал длинную чёлку набок и вышел из офиса. Не попрощался ни с кем. Не обернулся. Хлопнул дверью.

Сколько в нём было злости — не измерить ни одним зломером. Чертов пижон, — бубнил он себе под нос. Родился с золотой ложкой в жопе и крутит людьми как хочет, проворачивает своей ложечкой прям в кишках у всех и ничего ему за это не будет.

А день начинался как обычно. Вернемся в утро?

Пять будильников подряд. Умылся. Поел наспех, залипая в «познавательные видео» на тридцать секунд. Пришёл на работу к девяти — как просили, как положено. А в офисе — полупусто.

— Ты что, не в курсе? Вчера на почту пришло всем — сегодня к восьми, собрание с восьми двадцати. Иди, ещё может быть успеваешь.

Подходя к двери большой переговорки, Лёха уже слышал как рвёт и мечет директор — Васильев Иван Сергеевич, владелец ООО «Трансмедтехникаплюс» и по совместительству его личный ад в костюме за сорок тысяч рублей. Деваться было некуда. Постучал. Приоткрыл дверь.

— О, посмотрите кто пожаловал. Начальник отдела продаж, который забыл что его работа — П-Р-О-Д-А-В-А-Т-Ь.
Коллеги засмеялись дружно, по команде, как будто кто-то нажал специальную кнопку.
— Прошу прощения, Иван Сергеич. Интернет вечером отключили, сообщение не увидел.
— А телефон? В телефоне тоже интернета не было? Ты в лесу живёшь?

Сказать было нечего. Лёха занял свободное кресло и смотрел в стол пока над ним разбирали его работу, его показатели, его отношение к делу. Всё было заранее понятно. Очередное лишение премии. Пересмотр окладной части. В этой компании сотрудники всегда работали недостаточно хорошо — такое здесь было правило, негласное и железное.

Собрание шло уже сорок минут. Васильев ходил по переговорке — туда-сюда, туда-сюда — как маятник в дорогих ботинках, и каждый его шаг отдавался в висках.

— Итак, — Васильев остановился прямо перед ним. — Алексей Андреевич. Есть что добавить?

И вот тут что-то в Лёхе щёлкнуло. Как будто бы было его последней каплей. Бурлящим гейзером души. Искрой, от которой может взорваться вся бензоколонка.

Он резко встал со своего стула, на котором кажется виднелись капельки пота. Пошёл к стене где стояли зонтики и чужие сумки. Достал бейсбольную биту — откуда она взялась, не важно, она просто была. Взял двумя руками. Повернулся.Васильев успел только открыть рот.

Первый удар — по левому колену. Васильев сложился пополам. Второй — по правому. Третий — по спине, когда тот уже лежал. Бита свистела в воздухе. Тринадцать пар глаз смотрели молча. Никто не двигался. Белоснежная улыбка директора разлетелась в разные стороны как фарфоровая тарелка.

Лёха моргнул. Покачал головой. Васильев стоял перед ним живой и невредимый — с той же интонацией, с тем же выражением лица. Переговорка смеялась. Никакой биты не было.
— Что молчишь? — спросил Васильев. — Нечего сказать?
Лёха посмотрел на него. Потом на коллег. Потом снова на него.
Встал. Взял сумку. И вышел.
— Куда? Мы не закончили! Алексей! Ишь какой...
Дверь закрылась.

На парковке он нашёл машину Васильева сразу — чёрный BMW пятой серии, чистый как операционная, без единой царапины. Лёха встал рядом. Достал из сумки складной зонтик — тяжёлый, металлический. Покрутил в руке. Стоял и смотрел на машину. Одно движение. Вот эта фара. Потом капот. Потом лобовое. Он стоял секунд тридцать. Может сорок. Потом убрал зонтик обратно и пошёл домой. Злость вдруг стала меньше чем усталость — на один маленький шаг. Этого хватило, чтобы отступить.

Вот уже виднеется его девятиэтажка. Почему-то именно над этим домом небо всегда было серым — настолько серым что даже коты здесь выли как-то по-особенному. На двери подъезда красовалась надпись чёрным по красному: «Штрихкод... Кислота» — висит уже который год, никто не закрашивает. Домофон. Щелчок. Подъезд.

В подъезде бледно мерцала лампочка — казалось она висела здесь ещё со времён Хрущёва. Кто меняет лампочки в подъездах? Никто никогда не знает.

Лёха жил на седьмом этаже.

Он привычно надавил на кнопку лифта — она схватила контакт то ли с пятого то ли с двенадцатого раза. Сверху донёсся гул задвигающихся дверей. Открылся лифт. Окатил ароматом прокисшей старости, подслащённым чем-то неопознанным. Белые кроссовки которым не было и месяца прилипли к полу. Пиво опять разлили, — хотелось думать. Ударил ещё раз пятерней сжатой в кулак по кнопке седьмого. Дверь жалобно закрылась. Лифт тронулся.

Где-то между третьим и четвёртым этажом лифт захрапел, забрыкался, запахло палёным. Свет мигнул, погас, снова загорелся и начал моргать. Встали. Лифт и Лёха.

Оба были не из пугливых. Нажал кнопку вызова. Тишина. Зажал. Тишина. Пять раз, семь, тринадцать — только треск. Телефон. Связи нет. Попробовал раздвинуть двери руками — за ними стена. Застрял между этажами. Заколотил кулаками, потом ногами. Глухая тишина в ответ.
— Сука, — прозвучало в голове.
— Вот ведь сука, — уже вслух.

Потом он просто сел на пол. Прямо так. На этот пол с неопознанными пятнами и чужой жизнью въевшейся в каждую щель. Сел и неожиданно для себя выдохнул. Первый раз за весь день. Достал телефон.

Уведомление от iCloud: «Освободите место».

— Отличная идея. Времени теперь хоть завались.

Леха открыл галерею. Начал листать — скрины, мемы, рабочие таблицы. Листал. Листал. И остановился.

Катя.

Фотография была нечёткая — он сфотографировал её не для выкладки, просто поймал момент. Она смеялась, смотрела куда-то в сторону, не в камеру. Волосы были растрёпаны. Свитер чуть великоват. День рождения её подруги. Он весь вечер просидел в телефоне. Катя ни слова не сказала. Просто смеялась с другими.

Соседнее фото не прогрузилось — серый квадрат. Но он помнил. Это было море. Они поехали на три дня. Он всё время был на звонках по работе. Она ходила на пляж одна.

Лёха открыл Телеграм. Интернета не было, но переписка хранилась локально. Хорошо хоть это, — мелькнуло в голове. Нашёл их чат. Начал листать с конца.

Последнее её сообщение — восемь месяцев назад.

«Ладно.»

Просто «ладно». После его трёх абзацев объяснений почему он снова не смог приехать. Развёрнутое, с деталями — работа, дедлайн, форс-мажор, ты же понимаешь. И в ответ — «ладно».
Он листал выше. И не мог остановиться.

— Лёш, ты вообще думаешь о нас?
— Катя, не начинай. Я устал.
— Я просто спросила.
— Ну вот и не спрашивай. Всё нормально, успокойся.

Свайп.
— Мне сегодня было очень плохо.
— У всех бывает.
— Ты мог бы просто...
— Катя, я не психолог.
Она замолчала. Он пошёл дальше по своим делам.

Свайп.
— Лёш, я плачу уже второй день.
— Опять?
— Да.
— Ладно-ладно, драматург. Всё будет нормально.
Одно слово. Драматург. Он написал это и, наверное, даже не заметил. Просто отправил и закрыл телефон.

Свайп.
— Ты злишься на весь мир и я всегда оказываюсь рядом. Это больно.
— Слушай, я реально не понимаю чего ты хочешь. Я работаю. Стараюсь. Тебе всегда что-то не так.
— Я просто хочу чтобы ты иногда спрашивал как я.
— Ты сейчас серьёзно? Я тебя каждый день вижу.
— Видишь — это не то же самое что интересуешься.
— Катя. Стоп. Мне не нужны эти разговоры после работы. Я устал. Отстань.
Она не ответила три дня.
Потом написала:
— Купила твой любимый чай. Поставила кружку. Ты не пришёл.
Он помнил этот день. Была встреча с ребятами. Ей не сказал. Просто не пришёл.

Ещё свайп:
— Я не прошу многого. Просто скажи что я важна. Он не ответил. Поставил сердечко. Сердечко.

А потом — уже после всего, уже когда всё кончилось:
— Береги себя. Серьёзно. Без обид.

Он тогда прочитал и подумал: ну вот, ушла и даже нормально попрощаться не может. Холодная.

Сейчас он сидел на полу обоссанного лифта между третьим и четвёртым этажом (наверно) и понимал: это было не холодно. Это было всё что у неё осталось. Она желала ему добра. После «драматурга». После пустой кружки. После сердечка вместо слов.
Она желала ему добра.

Что-то в горле стало твёрдым. Он сглотнул. Не помогло. Сглотнул ещё раз. Не помогло.

Лёха не плакал с похорон деда — семь лет назад. Тогда стоял у гроба и думал: надо держаться, я старший, надо держаться. И держался. А потом просто перестал плакать вообще, как будто кран перекрыли.

Сейчас кран открылся. Смыл с себя ржавый налет и не мог остановиться. Плакал он не красиво, как это бывает в кино.

Просто сидит мужик на полу в лифте, прижав колени к груди, и плачет — некрасиво, зато по-настоящему, со всхлипами которых он сам от себя не ожидал. Плакал по Кате. По чаю с пустой кружкой. По сердечку вместо слов. По «драматургу» которого написал не думая и который она наверняка перечитывала потом одна.

Потом вытер лицо рукавом. Посмотрел на телефон. И открыл переписку с Вадиком.

Вадим Козлов. Друг детства — с первого класса, с одного двора, с одной школы. Последнее сообщение — год и три месяца назад.

«Лёх, ну ты как вообще? Давно не слышались.»

Лёха листал вверх. Медленно.

— Слушай, в субботу собираемся у Димки. Приедешь?
— Не могу, приболел. Температура.

Свайп.
— Лёх, день рождения у меня в пятницу. Небольшая тусовка, только свои. Ждём.
— Блин Вадь, нога. Подвернул вчера. Еле хожу. Поздравляю тебя, правда! Обнимаю.
— Ок, спасибо

Свайп.
— Переезжаю на следующей неделе. Помочь некому, может выручишь?
— Чёрт, я в командировке до воскресенья. Как вернусь — расскажи как устроился.
— Угу.

Свайп.
— Лёх, ты живой вообще?
— Да всё ок, просто закрутился. Работа.
— Ясно. Ну ладно.

И потом — тишина. Вадик перестал звать. Перестал писать первым. Когда Лёха изредка появлялся — отвечал коротко. «Ок». «Понял». «Бывай». Переписка стала похожа на переписку с малознакомым человеком. Вежливая и мёртвая.

Лёха всегда думал — Вадик сам отдалился. Вырос, нашёл других друзей, забил на старых. Бывает. Люди меняются. Теперь он смотрел в экран и видел другое.

Температура. Нога. Командировка. Работа. Всегда что-то. Всегда причина. А Вадик звал — Леха отмазывался. Вадик ждал — Леха не приходил. Вадик переезжал один — Леха желал удачи из командировки в которой не был.

Он не потерял Вадика.

Он сам его отпустил. По одной отмазке за раз. Пока Вадик не перестал стучаться в закрытую дверь.

Лёха откинул голову на стену лифта. Металл был холодный и чуть влажный. Где-то в шахте что-то скрипело. Лампочка мигала — медленно, немного задумчиво. Он сидел и смотрел в потолок.
Значит так.

Васильев — сволочь, это без изменений. Но Катя не бросала его — она устала ждать. Вадик не отдалился — он перестал стучаться в закрытую дверь. Всё это время Лёха был уверен что его предают, бросают, не ценят. Строил планы мести, копил обиды, злился на весь мир.

А дверь не открывал он сам. Он не был плохим человеком. Он был занятым. Злым. Усталым. Человеком у которого всегда было что-то важнее. И пока он был занят важным — утекало настоящее.
Чай остывал в пустой кружке. Вадик переезжал без него.
«Драматург» лежал непрочитанным в чужом телефоне.

Лёха закрыл глаза. Просто посидел в тишине. Без планов. Без прокрутки ленты. Без следующего дела. Просто тишина и он в ней был один. Совсем один. Хотя всё могло быть иначе. Рядом мог быть человек, который ждет дома, в пятницу друг, с которым есть кого обсудить и о чем посмеяться.

Но в лифте мигала одинокая лампочка, которая почему-то напоминала Лёхину жизнь. Лифт скрипел. Где-то далеко внизу жила своя жизнь. Первый раз за очень долгое время — просто скрипучая тишина.

Снаружи послышались голоса. Потом стук по двери.
— Есть кто? Застряли?
— Да, — сказал Лёха.
Голос вышел хриплый. Он прокашлялся.
— Да. Здесь.
— Сейчас откроем. Минут десять.

Через десять минут двери с лязгом разошлись. Два мужика в спецовках смотрели на него сверху вниз — лифт встал чуть ниже этажа.

— Всё в порядке?

Лёха посмотрел на них. На кривой прямоугольник света за дверями. На обычный лестничный пролёт с той же вечной лампочкой.

— Да, — сказал он. — Всё в порядке.

Встал. Колени затекли. Подтянулся, вылез на этаж. Кивнул мужикам.

Пошёл пешком — по лестнице вверх, до седьмого, как в школьные годы. Только тогда убегал от уроков. Сейчас просто шёл домой.
Зашёл в квартиру. Не включил телевизор. Не открыл ленту. Поставил чайник.

Достал из шкафа две кружки. Поставил на стол. Посмотрел на них.
Поставил одну обратно.

Налил себе чай. Сел у окна. За окном всё так же было серое небо — то самое которое всегда висело над этим домом. Но сейчас оно почему-то не давило. Просто небо.

Лёха держал кружку двумя руками и смотрел в окно.

Завтра будет Васильев. Будет офис. Будут таблицы и собрания и чужой смех по команде. Всё это никуда не денется.

Но сначала — чай.