Сапожок

Бывает, идёшь по улице и мир словно уходит в глухой режим. Музыка в ушах глушит шум машин, шаг сам находит ритм, ветер перебирает волосы, как чужие пальцы. В такие минуты город существует где-то сбоку — плоский, декоративный, как задник сцены. Красота. Лёгкость.

В голове — чистое стекло. Ни до фантиков, ни до окурков, ни до бумажек, которыми не самые аккуратные соседи метят пространство вокруг себя.

А иногда внутри будто проворачивают невидимую линзу. И мир проступает через неё совсем по-другому, резко. Иногда даже рискуешь испытать экзистенциальную боль.

Каждая соринка, каждая трещина в асфальте, каждый чужой след внезапно требует внимания. Со мной это случается часто.

В тот день дорога к почте тянулась лениво и спокойно. Солнце висело низко, холодное, но упрямо светлое, и от него на мокром асфальте лежали длинные блеклые линии. Казалось, в наших-то южных краях, таких дней должно быть по минимуму, но в последние недели погода замеланхолила.

У самой почты взгляд споткнулся о сапог.

Женский.

Он лежал чуть в стороне от дорожки, носком к бордюру, словно его аккуратно поставили, а потом забыли за ним вернуться. Молния разошлась до середины, тёмная кожа напиталась влагой и тускло отсвечивала. Вокруг — ни урны, ни пакета, ни россыпи мусора. Слишком одинокая находка. Как он сюда попал?

Шаг сам собой замедлился.

Сапоги не теряют просто так. Перчатки — да. Шарфы сколько угодно. Но обувь упрямая, она держится за человека до последнего. Чтобы остаться вот так, посреди улицы, должно случиться что-то резкое. Неловкое. Неправильное.

В виске неприятно дёрнуло. Где-то под темечком сухо щёлкнуло, в голове провернули старый рубильник. И воображение — чёртово, услужливое — уже разворачивало чужую историю, подсовывая запахи и звуки того дня. Образы. Образы пронеслись перед глазами как кавалькада британских страж.

Кажется это был вечер. Да. Точно. Вечер. Он втягивал улицы в мокрую дымку. Дождь не падал, а наваливался сплошной водяной занавескою, стирая контуры домов. По тротуару, чуть пригибаясь по ветру, пробиралась девушка. Промокший плащ тянул плечи вниз, пряди волос липли к щекам. Походка осторожная, бережная, как по подиуму. Женщины. Её хрупкое тело требовало особого внимания.

Она уже даже не могла разобрать куда идет. Всё равно. Лишь бы прямо.

Вдруг. Неожиданно. Фары выстрелили в нее светом — бело, жёстко, больно для глаз. Ладонь машинально поднялась к лицу. Где-то рядом дворники лениво гоняли воду по стеклу: вжик… вжик… вжик… Звук монотонный, убаюкивающий. Зато мотор рычал, как тигр.

Мысли у девушки уже грелись где-то впереди — в горячей воде ванной, в терпком запахе чабреца, в уютной домашней тишине. До дома может быть — несколько шагов. А может пару кварталов. Только потерпеть. Главное выдержать. Последний рывок. Ещё немного и финиш.

Позади хлопнула дверь. Тихо. Незаметно. Этот звук мог вполне легко затеряться от шума дождя. Но почему-то девушка его отчетливо услышала. Как зверь, который ожидает своей участи.

Мир мгновенно схлопнулся в плотную тьму — грубая ткань мешка накрыла голову. В шею впилась тяжёлая рука. Воздух оборвался коротким, рваным вдохом. Горло выдало сиплый звук, больше похожий на чужой.

Она не могла сопротивляться. Силы оставили её. Тогда она попыталась вонзиться в асфальт каблуком сапога, чтобы найти опору. Подошва сорвалась. Сапог остался лежать в луже, медленно наполняясь дождевой водой.

Салон машины встретил густой смесью запахов — табак, перегар, сладковато-мясной запах. Слова из неё посыпались торопливо, сбивчиво, цепляясь друг за друга: у меня влиятельный муж. У меня богатые родители. Я беременна. Я жду ребенка. Я готова на всё. Что вам нужно? Зачем вы это делаете? — прозвучало у неё в голове.

А в реальности всё звучало по-другому: беременна… жить… родители… деньги… всё что угодно…

Ответом легла плотная, тяжёлая тишина.

Потом — голос. Женский. Низкий, шершавый. Такой голос, который долго молчал.

Резкий толчок. Лоб болезненно встретился со спинкой водительского сиденья. Мешок сдернут. Воздух ворвался жадно, обжигая лёгкие.

За рулём — лицо. Спокойное. От этого девушке становилось ещё страшнее.
— Узнала?

В тот же момент она словно провалилась в пол. На ее лице зижделась спесь чувств от удивления, шока до страха и абсолютного тлена.

Школьный коридор вынырнул резко, как из воды. Запах мокрых курток. Гул перемены. Липкий, голодный смех.

Нет. Это был не коридор. Квартира. Та самая вписка.

Музыка бьётся в стены, дешёвый алкоголь разлит по пластиковым стаканам, на кухне дым висит серым слоем. Её — тихую, сутулую — серую мышь, тогда специально вытащили из своего угла. Точно её. Это была она. Сложно забыть ее лицо. Сейчас она сидела за рулем старого внедорожника.

Девушка тут же всплмнила, как они ласково её пригласили в тот вечер поглумиться. Слишком ласково. А она как дурочка поверила. Не надо было. А она доверилась.
— Иди к нам, не бойся…

В стакан плеснули щедро. Кто-то рядом прыснул что-то из кулака. Глоток. Ещё один. Комната поплыла предательски быстро.

Дальше — провалы. Обрывки.

Холод паркета под спиной. Чужие руки. Громкий визгливый смех.

Ткань одежды разошлась легко и лениво. Телефонные вспышки щёлкали одна за другой. Кто-то, задыхаясь от веселья, натянул на её обнажённое тело сапог — тот самый, высокий, чужой, — и комната взорвалась хохотом.
— Смотрите на неё…
— Королева сапога…
— Сапожница…
Прозвище прилипло мгновенно.

Сапог. Сапожок. Так её называли. Она вспомнила всё.

Утром фотографии уже расползались по чатам. Потом по страницам. Потом куда-то дальше, куда не дотянуться и не стереть. В школе смех катился за ней по коридорам липким шлейфом. Учителя отворачивались слишком быстро. Подруги внезапно находили срочные дела.

А потом она исчезла.

Кто-то шептался про таблетки. Кто-то уверял, что семья срочно уехала. История расползлась слухами и затихла, как будто её и не существовало.

В машине у девушки задрожали губы.
— Ты…
Та, которую в школе прозвали "сапожок" чуть наклонила голову. Без тени улыбки. В её движении не чувствовалось ни торжества, ни злости — только усталое, выжженное спокойствие.

На колени мягко лег второй сапог. Чистый. Высушенный. Аккуратный до педантичности. Слова у пленницы рассыпались в горле беспомощной крошкой. Что-то про глупость. Про детство. Про «мы же шутили».

Взгляд из-за руля потяжелел. А потом, тихо, можно сказать буднично прозвучало:
— Я тоже.
Тишина в салоне загустела до вязкости.
— Не бойся. Я тебя не трону.
И именно в эту секунду страх внутри пленницы окончательно оформился — холодный, взрослый, понимающий.

Дворники лениво смахнули дождь по стеклу.

Вжик… вжик…

И она сказала:

— Ты просто поживёшь… так же, как жила я. Это не страшно.

Машина мягко втянулась в темноту, и где-то далеко, на мокром асфальте у почты, одинокий сапог продолжал молча собирать дождевую воду.

Хотя, может мне и показалось. Человек вообще склонен искать и надумывать многие вещи, которых на самом деле не было. Просто представив их в своей голове. Но согласись, если такое возможно представить, может быть точно такое же могло произойти и в жизни. Или уже произошло.