Петербургские хипстеры

Александр Гарцев
Петербургские хипстеры
Ироническая повесть


Персонажи:

Николай «Колян» Стеклов, 22 года

Биография: Из семьи инженеров-ламповщиков с Васильевского острова. Рос с книгой «Юный радиолюбитель» в руках. Прыщи, очки в роговой оправе (бабушкины, 1987 г.в.), сутулость. Поступил на матмех из любви к дискретной математике, там и застрял.
Характер: Инфантильный эмпат. В глубине души — поэт-метафизик, боится громких звуков и резких движений. За неловкостью скрывается гиперчувствительность. Мечтает собрать вечный генератор Теслы и чтобы его не трогали, но хочется любви.
Мотив: Доказать себе, что он «не дефект». На самом деле — найти ту, с которой можно молчать в обнимку и слушать шум дождя (из колонок, потому что настоящий дождь его пугает).
Речь: Тихая, с придыханием, часто использует слова «понимаешь», «эээ», «как бы». Любит научные метафоры: «У меня сегодня уровень дофамина как у вышедшего из строя транзистора».

Артемий «Тёма» Радужный, 22 года

Биография: Сын стоматолога и владелицы салона красоты. Петроградка, элитная гимназия, курсы ораторского искусства с пяти лет. К 22 годам сменил 17 профессий: бариста, SMM-менеджер, диджей на свадьбах, коуч по счастью.
Характер: Гиперобщительный спасатель-нарцисс. Искренне считает, что делает добро, «вытаскивая» Колю в свет. Болен синдромом спасателя, на самом деле боится одиночества и экзистенциальной пустоты. Меняет девушек как фильтры в инстаграме.
Мотив: Доказать, что он может «слепить из говна конфетку». А если нет — значит, мир плохой.
Речь: Скороговорка, сленг 2024 года: «кринжово», «зашквар», «пруфы», «ну такое», «ты просто не выкупаешь». Любит командные местоимения «мы», «наши».

Ева Шишкина, 21 год

Биография: Девушка-курьер из Кронштадта. Живёт в коммуналке на Пушкинской. Днём развозит суши на велосипеде, ночью пишет пост-киберпанк-стихи в телеграм-канал на 12 подписчиков. Носит старый пуховик и наушники-вкладыши.
арактер: Антихипстер. Цинична как бывшая отличница, добрая как бабушка. Не любит фальшь и «инстаграм-счастье». Внимательно смотрит на людей, когда те не видят.
Мотив: Хочет издать сборник стихов, но стесняется. Наблюдает за Колей и Тёмой на лавочке у дома и тайно симпатизирует неуклюжему Коле с первого курса.
Речь: Лаконичная, с лёгкой хрипотцой. Любит короткие фразы и слова-паразиты вроде «типа», «кста», «лады». Цитирует Летова и Монеточку.

Лиза «Лисса» Вертинская, 23 года

Биография: Манекенщица на полставки, бывшая/текущая/будущая каждого второго хипстера Петербурга. Живёт в «резиденции» на Лиговском. Становится «экспонатом» для фотосессий.
Характер: Яркая, громкая, но не глупая. Притворяется беззаботной, чтобы не париться. На самом деле боится возраста и пишет диссертацию по антропологии моды втихаря.
Мотив: Нужен «проект» для портфолио. Перекраивает Колю как куклу. В финале остаётся ни с чем, но без сожаления.
Речь: Повышенная громкость, много «боже мой», «эпично», «вайб», «взросление — это больно».

Глеб Касперский, 24 года

Биография: Преподаватель в школе пикапа «Альфа-Санкт-Петербург». Лысый, бородатый, с тотемом из черепа и фраз «эволюция не прощает слабых». На самом деле подрабатывает в доставке, чтобы оплатить ипотеку в Мурино.
Характер: Парадоксальный циник. Верит в методики, но тайно ненавидит себя за это. Весь его пафос — защитный механизм.
Мотив: Заработать на новый курс и доказать себе, что пикап — не лохотрон. В конце истории признаётся, что сам одинок.
Речь: Пафосные цитаты Овидия, перемешанные с матерком. «Открывайся», «фрейминг», «социальный статус — всё». Иногда прорывается: «Да забей ты, сынок».

Варвара Сергеевна (бабушка Коли) — 78 лет, профессор сопромата на пенсии. Носит те самые очки. Речь сухая: «Николай, если ты не прекратишь эти юбочные дела, я запишу тебя в секцию дзюдо».

Масяня (Мария Филиппова) — блогер-активистка, феминистка с 50 тысяч подписчиков. Именно она в 14 главе вычисляет «пикап-челлендж» и устраивает скандал в сети.


Вася «Сосед» — биткоинер из 4-й квартиры, вечно в халате. Снабжает друзей странными советами и самогоном. Речь: «Слушай, бро, это не прыщи, это выброс эндорфинов».



Глава 1. Ботаник с Василеостровской

Комната Коли Стеклова на пятнадцатом этаже панельной башни на улице Кораблестроителей пахла канифолью, старой пылью и отчаянием. Отчаяние, впрочем, было не настоящим, метафизическим, а скорее бытовым — оно исходило от стопки немытой посуды на системном блоке и майки, висящей на абажуре уже третью неделю.
Николай, двадцати двух лет от роду, роста сто семьдесят пять сантиметров, веса шестьдесят два килограмма (в мокром виде и с энциклопедией), сидел за столом и паял что-то невообразимое. Транзисторы, микросхемы и кусачки образовывали хаотичный пейзаж, напоминающий карту боевых действий после артобстрела. На Коле были шерстяные носки с оленями (бабушка связала, куда деваться), клетчатые штаны, которые носили ещё в девяносто девятом все, кто хотел казаться модным, но безнадёжно опоздали, и тот самый свитер.
О, этот свитер заслуживал отдельной главы. Или даже диссертации. Толстый, серый, с высоким воротом, местами заштопанный, он пережил перестройку, дефолт, двух президентов и трех котов. Свитер был настолько бабушкиным, что, надевая его, Коля мысленно слышал голос Варвары Сергеевны: «Не смей стирать в машине, положи в тазик с кондиционером, бестолочь». Он, разумеется, стирал в машине.
А на носу его покоились те самые очки. Пластмассовая оправа цвета «унылый беж», которая была в моде где-то в 1987 году, когда её покупали для Варвары Сергеевны, потому что у неё «глаза устают от чертежей». С тех пор оправа смотрела на мир сквозь трещинку на левой дужке, замотанную синей изолентой. Это был стиль. Стиль «Пофиг».
И прыщи. Многочисленные, разнокалиберные, расположенные стратегически на лбу, подбородке и левой щеке. Они напоминали карту звёздного неба, где каждая звезда была колонией золотистого стафилококка. Коля лечил их чистотелом, болтушкой из аптеки и молитвами. Ничего не помогало.
— Готово, — прошептал он и отложил паяльник.
Собранное устройство представляло собой нечто среднее между детектором лжи и лампой настроения. Когда Коля подносил к нему руку, загорался синий светодиод. Если он думал о чём-то грустном — светодиод моргал красным. Сейчас он думал об экзамене по функциональному анализу, и красный горел ровно.
— Дай угадаю, ты спаял прибор для измерения собственной тоски? — раздался голос от двери.
Коля подпрыгнул. Паяльник выпал из руки и прожиг новую дыру в клеёнке.
— Тёма? Ты как… ты почему не позвонил?
Артемий Радужный стоял на пороге комнаты, как с картинки чужой, более прекрасной жизни. На нём были белые кроссовки с синими полосками (последний писк, таких в Петербурге было три пары), узкие чёрные джинсы, стоившие как полстипендии Коли, и оливковая парка, по виду неубиваемая, на самом деле из коллекции малоизвестного датского бренда, о котором Коля узнал бы, если бы выходил из дома чаще раза в неделю.
Тёма был улыбчив, свеж, от него пахло дорогим кофе, сандалом и лёгким презрением ко всему, что дешевле двух тысяч рублей за единицу товара. Волосы его были уложены в сложную конструкцию, похожую на бунтующий вьюнок, но бунт был строго дозированным, как гомеопатическое лекарство.
— Зачем звонить, если можно войти, — Тёма изящно обошёл стопку книг и плюхнулся на кровать. — Бабуля открыла. Сказала: «Николай в своей норе снова портит воздух». Как жизнь, брат?
— Нормально, — Коля машинально поправил очки. — Вот, датчик настроения собрал.
— Датчик? — Тёма взял устройство, повертел. — Синий — это хорошее настроение?
— Синий — это нейтральное. Красный — грусть. Жёлтый — радость, но жёлтый диод сгорел, так что радость не фиксируется.
— Жестоко, — Тёма покачал головой. — Даже твоя электроника знает, что радоваться тебе нечему.
Он отложил датчик и пристально посмотрел на Колю. Очень пристально. С прищуром. Так смотрят врачи-хирурги перед сложной ампутацией.
— Что? — Коля покраснел. Прыщи на покрасневшей коже стали похожи на вишни в супе.
— Слушай, Колян. Мы с тобой вместе с садика. Двадцать лет. Я тебя люблю, ты меня терпишь. Но посмотри на себя.
— Я и так смотрю. В зеркало иногда.
— Ты на улицу выходил на этой неделе?
— Я вчера выходил, в магазин за гречкой. И в универ. Там тоже улица, между корпусами.
— Прыщи, — Тёма загнул палец. — Очки. — Загнул второй. — Свитер, достойный погребения вместе с фараоном. — Третий палец. — И полное отсутствие женского внимания.
— Я не замечал, — соврал Коля. Он замечал. Каждый день. Каждый раз, когда в коридоре универа мимо проходила девушка и смотрела сквозь него, как сквозь витрину закрытого магазина.
— Не замечал он, — Тёма встал и прошёлся по комнате, как генерал перед строем. — Коля. Нам сколько?
— Двадцать два.
— Двадцать два! В этом возрасте нормальные люди уже успевают разбить пару сердец, наделать глупостей и получить пару шрамов на душе. А ты? У тебя был роман с паяльником и с гречкой. Бабушка сказала, ты в прошлом месяце приглашал девушку из потока на чай. Она пришла?
— Пришла, — буркнул Коля.
— И?
— И увидела мой свитер. Спросила, это я на рыбалку собираюсь. Потом увидела датчик настроения. Сказала, что это кринж. Ушла через двенадцать минут, даже гречку не доела.
Тёма схватился за голову. В его исполнении этот жест выглядел театрально и красиво, как в немецком экспрессионистском кино.
— Коля. Друг. Ты понимаешь, что мы на грани точки невозврата? Ещё год, и ты будешь тот чудак, который сидит в своей берлоге с платами и вяжет варежки крючком на старости лет.
— Я не умею вязать крючком.
— Научишься. От безнадёги.
Коля вздохнул. Красный светодиод на датчике замигал.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю, — Тёма подошёл вплотную и положил руку на плечо другу, — Операцию. Полную перезагрузку. Ты будешь не просто Колей. Ты будешь Колей версией 2.0. С новым интерфейсом, обновлённой прошивкой и привлекательным дизайном. Понял аналогию, техник?
— Понял. Но я как-то привык к версии 1.0.
— Привык? Ты прыщавый, нескладный, носишь очки покойного дедушки, которого у тебя никогда не было, потому что это очки бабушки, и у тебя даже радости в электронном виде нет, потому что жёлтый диод сгорел! Тебе не привыкать надо, тебя лечить!
Коля молчал. Он посмотрел на свои руки. Тонкие, бледные пальцы, следы от ожогов паяльником, под ногтями — флюс. Такие руки годятся только для того, чтобы делать лабораторные работы и собирать приборы, которые никому не нужны. Даже ему самому, по правде говоря, не очень нужны.
А потом он вспомнил Еву. Эту девушку-курьера в пуховике, которую иногда видел из окна автобуса. Как она сидит на лавочке у дома, жуёт яблоко и читает книгу. Как однажды она посмотрела на него — мельком, равнодушно, но он тогда почему-то подумал: «А вдруг?» Потом он, конечно, подумал: «Куда тебе, Стеклов. Ты даже паяльник не можешь удержать в руках, когда на тебя смотрят».
— Ладно, — сказал Коля. — Что за операция?
Тёма улыбнулся. Улыбка его была широкая, предвкушающая, похожая на оскал кота, который нашёл мышку, но не хочет есть, а хочет сначала поиграть.
— Операция называется «Дефлорация счастливого детства». Название рабочее, я ещё думаю над брендингом. Начнём с малого. Завтра в девять утра. Ты, я и салон красоты.
— Салон? — Коля поперхнулся воздухом. — Я в жизни в салоне не был.
— Заметно. Поэтому идём. Будут кремы, массажи, баночки, скляночки. Твои прыщи исчезнут, как сон, как дым, как последняя надежда старости на что-то хорошее.
— А если не исчезнут?
— Исчезнут, — Тёма достал телефон, пролистал контакты, ткнул пальцем. — Владик, привет. Это Тёма. Да, тот самый. Слушай, есть клиент. Тяжёлый случай. Завтра в девять? Спасибо, красавчик. Да, кофе привезу.
Он убрал телефон.
— Всё, решено. И не вздумай отмазываться.
Коля открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «а давай через неделю» или «у меня лабу сдавать», но не успел. В дверь заглянула бабушка Варвара Сергеевна — маленькая, сухонькая, в халате, с идеально ровной спиной, которую не согнули даже семьдесят восемь лет жизни.
— Николай, — сказала она ледяным тоном профессора сопромата, ставящим в ступор третьекурсников. — Твой друг прав. Хватит киснуть. Я, знаешь, в твои годы такие жеребцы вокруг меня ходили, что ноги подкашивались. А ты даже с девушкой поговорить нормально не можешь. Иди, приведи себя в порядок. Хотя бы прыщи убери, смотреть тошно.
— Бабуль, — простонал Коля.
— Никаких «бабуль». Варвара Сергеевна для тебя, если ты так бездарно прожигаешь молодость. И сними этот свитер. Он уже пережил трёх котов. Коты были хорошие, но свитер пора на тряпки.
Тёма заржал. Коля снял свитер и остался в майке. Красный диод на датчике настроения загорелся с максимальной яркостью.
— Завтра в девять, — повторил Тёма и хлопнул друга по плечу. — Ты ещё спасибо мне скажешь.
Он вышел из комнаты. Из коридора донеслось прощальное: «Варвара Сергеевна, вы богиня!»
Бабушка крякнула, поправила очки — те самые, точно такие же, как у Коли, только без изоленты — и вышла.
Коля остался один. Перед ним лежал паяльник, допаянная схема мигала красным. Он посмотрел на отражение в тёмном экране телефона. Прыщи, очки, худые плечи.
— Ну и зачем всё это? — спросил он у тишины.
Тишина не ответила. Только ливень за окном на Васильевском острове начал свою вечную петербургскую песню — монотонную, холодную и такую привычную, что от неё хотелось зарыться в бабушкин свитер и никогда не вылезать.
Но завтра в девять его ждал Владик. И операция «Дефлорация». И жизнь, которая, кажется, собиралась переехать Колю Стеклова асфальтовым катком, а потом, возможно, ещё раз — задним ходом.
Глава 2. Теория прыщепада
— Я не пойду.
— Пойдёшь.
— Не пойду. Даже не уговаривай.
— А я и не уговариваю. Я констатирую факт. Ты пойдёшь, потому что через два часа у меня забронирован вип-кабинет у лучшего косметолога в этом районе, а отмена брони стоит три тысячи рублей. Ты хочешь, чтобы я выкинул три тысячи на ветер?
— Хочу, — честно сказал Коля. — Ты богатый, выкинешь.
Этот диалог происходил в девять утра на кухне квартиры Стекловых. Коля сидел за столом, упершись подбородком в сложенные руки, и смотрел на тарелку с овсяной кашей, которую бабушка поставила перед ним с комментарием: «Ешь, кожа будет лучше». Каша была без соли, без сахара, без масла, потому что Варвара Сергеевна верила в диетическое очищение организма, а не во вкус.
Тёма сидел напротив, пил свой матча-латте из термокружки (принёс с собой, потому что у Стекловых «жидкий пойло, а не кофе») и строил планы.
— Три тысячи — не деньги, — отмахнулся Тёма. — А вот твоя гордость и непоколебимость — это проблема. Коля, ты понимаешь, что прыщи — это не просто так? Это симптом. Симптом твоего внутреннего состояния.
— Моё внутреннее состояние — это глубокое философское принятие бытия, — буркнул Коля, зачерпывая кашу. — И вообще, я читал статью. Акне — это генетическая предрасположенность и гормональные скачки. Никакой психосоматики.
— Генетическая предрасположенность? — Тёма закатил глаза. — Ты посмотри на свою бабушку. У неё кожа как у персика в семьдесят восемь. А у тебя — как у подростка, который решил, что умываться необязательно.
Варвара Сергеевна, которая как раз вошла с чайником, подтвердила:
— У меня в молодости ни одного прыща не было. И ты, Николай, в детстве был чистенький. А потом как пошёл в девятый класс, как началось. Это всё от недостатка свежего воздуха и от постоянного сидения за компьютером.
— Я за транзисторами сижу, — возразил Коля. — Это разные вещи.
— Транзисторы — свежий воздух не заменят, — отрезала бабушка и вышла, оставив за собой запах нафталина и непреклонности.
Тёма посмотрел на друга с сочувствием, которое на девяносто процентов состояло из любопытства и на десять — из желания поставить галочку «помог ближнему».
— Слушай. Давай без драмы. Один сеанс. Ты приходишь, Владик смотрит на тебя, мажет какой-то химией, ты уходишь. Если не понравится, больше не пойдём.
— А если понравится?
— Тогда пойдём ещё. И ещё. И через месяц у тебя будет кожа как у младенца. Договорились?
Коля задумался. Овсяная каша застревала в горле. Он вспомнил ту девушку из потока, которая назвала его свитер рыбацким. Вспомнил, как они смотрели на его прыщи — не она одна, многие. Смотрели и отводили взгляд, как будто он был прокажённым. Или как будто прыщи заразные.
— Ладно, — выдавил он. — Но я ничего не обещаю.
— Ура! — Тёма подпрыгнул на стуле. — Собирайся. Через сорок минут выезжаем.
— Мне собираться? Я уже собран. Могу хоть сейчас.
— В этом? — Тёма обвёл рукой Колю: майка с надписью «Я люблю математику» (надпись выцвела и читалась как «Я лю мат»), треники с пузырями на коленях, носки с оленями.
— А что не так?
— Всё не так. Надень что-нибудь приличное.
— Это приличное. В нём я даже на лекции хожу.
— Вот поэтому ты и один. Надень джинсы. Те, что я тебе подарил на прошлый день рождения.
Коля вздохнул и поплёлся в комнату. Джинсы — узкие, чёрные, страшные для него, потому что они не скрывали его худобы — висели в шкафу с биркой. Новые, не ношеные. Он надел их. Потом снял. Потом надел снова. Посмотрел на себя в зеркало. Ноги как спички, джинсы болтаются.
— Так и знал, — сказал он сам себе.
В этот момент в дверь позвонили. Бабушка пошла открывать.
— Вам кого? — услышал Коля её голос из коридора.
— Здрасьте, а Тёма здесь? Я Лисса.
Коля выглянул из комнаты. На пороге стояла девушка. Высокая, длинноногая, в коротком платье, несмотря на петербургский май, холодный и сырой. У неё были волосы цвета «пепельный блонд», стрелки на глазах, стреляющие в обе стороны, и губы, накрашенные так ярко, что они казались отдельным органом чувств.
Это была Лисса.
— А, привет, — Тёма вышел из кухни, чмокнул её в щёку. — Быстро ты.
— Да я тут рядом была, у бывшего ночевала, — беспечно бросила Лисса и перевела взгляд на Колю. — А это тот самый?
— Тот самый. Знакомься, Коля. Это Лиза. Но все зовут Лисса. Она нам поможет.
— Поможет с чем? — Коля попятился.
— С твоей трансформацией, конечно, — Лисса окинула его оценивающим взглядом. Как окидывают, например, старый диван, который ещё может пригодиться на даче. — Тёма рассказывал. Слушай, ну у тебя и вид. Прямо сюжет для документалки про вымирающие виды.
— Спасибо, — машинально сказал Коля.
— Это не комплимент, но ты не обижайся. Всё поправимо. Я уже созвонилась со своим стилистом. И с косметологом.
— Косметолог у нас в десять, — напомнил Тёма.
— Да, я помню. Я просто пришла посмотреть. И заодно отвлечься от Эдика. Этот козёл опять забыл про наш вечер.
— Эдик — это бывший? — уточнил Коля, который никак не мог войти в этот быстрый поток имён и событий.
— Один из, — махнула рукой Лисса. — Не важно. Тёма, поехали, а то опоздаем. Коля, одевайся. И сними эти носки. Серьёзно. У тебя есть нормальные носки?
— У меня есть чёрные.
— Носи чёрные. Олени — это мило, но только если тебе пять лет.
Коля, чувствуя себя вороной, которую ощипывают перья за пером, пошёл менять носки.
Через полчаса они втроём сидели в такси. Лисса спереди, листая ленту Max. Тёма и Коля сзади. Коля смотрел в окно на знакомый с детства Васильевский остров: сталинские дома, чахлые деревья, бесконечный ремонт дорог. Ему казалось, что он едет на казнь. Или на операцию. Что, в общем, одно и то же.
— Не дёргайся, — шепнул Тёма. — Всё будет больно, но быстро.
— Ты издеваешься?
— Немного.
Салон красоты назывался «Империал». Вывеска золотыми буквами, внутри — кожаные кресла, запах эфирных масел и тихая музыка, похожая на звуки, которые издаёт аппарат искусственного дыхания. Коля сразу почувствовал себя лишним. Как на концерте симфонической музыки, когда ты в рваных джинсах и с банкой пива.
— Ждите здесь, — сказала девушка-администратор с идеальным маникюром. — Владик вас позовёт.
Они уселись в кресла. Коля взял глянцевый журнал, открыл на середине, увидел фото мужчины с идеальной кожей и закрыл. Лисса листала сторис, периодически хмыкала.
— Слушай, Коля, — сказала она, не отрываясь от телефона. — Ты когда-нибудь целовался?
Коля покраснел так сильно, что даже прыщи стали незаметны на общем фоне.
— Это обязательно обсуждать?
— Просто интересно. Я же вижу, что нет. У тебя взгляд такой... нецелованный.
— Какой взгляд? — Коля подозрительно посмотрел на Лиссу. — У взгляда нет статуса.
— Есть. Тёма, подтверди.
— Подтверждаю, — кивнул Тёма. — У него взгляд девственника. Обиженный и любопытный одновременно.
— Я не обиженный, — возразил Коля. — Я сосредоточенный. На науку.
— Науку целовать не надо, — вздохнула Лисса. — Ладно, это дело поправимое. Главное — сначала убрать прыщи. Целоваться с такой кожей — это как наждачной бумагой.
В этот момент дверь открылась.
— Артемий, дорогой! — раздался голос, похожий на масло, которое льют на сковородку. — А это ваш пациент? О боже.
В дверях стоял мужчина лет тридцати пяти, с усами, которые могли бы служить отдельной достопримечательностью Петербурга. Усы были густые, подкрученные, цвета воронова крыла, и они росли так, будто собирались покинуть лицо хозяина и начать свою независимую жизнь. Сам Владик был гладко выбрит (кроме усов), в белом халате, и от него пахло чем-то химическим, но приятным — как от хорошего пластилина.
— О боже, — повторил Владик, подходя к Коле и беря его за подбородок двумя пальцами. Он повернул голову Коли влево, потом вправо. — Какая запущенность. Какая красота запущенности. Вы знаете, Николай, ваша кожа — это арт-объект. Каждый прыщ — это маленький бунт против общества потребления.
— Я не бунтую, — пробормотал Коля, чувствуя себя музейным экспонатом.
— Бунтуете, ещё как. Но ничего. Мы всё исправим. Проходите в кабинет.
Коля покорно встал и, бросив тоскливый взгляд на Тёму (который в ответ показал большой палец), отправился навстречу своей судьбе.
Кабинет был белым, как операционная, и таким же пугающим. Коля лёг на кушетку, и Владик начал колдовать: кремы, маски, какие-то приборы, которые гудели и щёлкали, как навигационная система старого самолёта.
— Расслабьтесь, — мурлыкал Владик. — Подумайте о чём-нибудь приятном. О море. О космосе. О теореме Ферма.
— Вы знаете теорему Ферма? — удивился Коля.
— Конечно. Я кандидат физико-математических наук. Ушёл в косметологию в тридцать три, когда понял, что математика не кормит, а лицо — кормит. И знаете, Николай, между квантовой физикой и кожей больше общего, чем вы думаете.
— Да ну?
— Представьте себе. Электроны прыгают с орбиты на орбиту — это как ваши прыщи. Они появляются, исчезают, переходят в другое состояние. А наша задача — стабилизировать систему. Я сейчас наношу на вас состав с ретиноидами. Это как сильный ядерный синтез. Лицо будет гореть, краснеть, но потом — чистота и порядок.
Коля слушал и почти успокоился. Почти. Потому что через тридцать секунд лицо действительно начало гореть. Как будто на него положили утюг.
— Ай, — сказал он.
— Терпите. Наука требует жертв.
— Какая наука? Вы сами сказали, что ушли из науки.
— Косметология — тоже наука. Наука о том, как сделать из кусмыша принца.
Процесс длился час. Коля лежал, закрыв глаза, и представлял свою кожу в виде поля битвы. На этом поле шли ожесточённые бои между кремами и бактериями. Побеждали кремы. По крайней мере, боль постепенно утихала.
— Всё, — сказал Владик, снимая перчатки. — Можете посмотреть.
Коля подошёл к зеркалу. Его лицо было... красным. Алым. Мокрым. И блестело так, будто его намазали рыбьим жиром и лаком одновременно. Прыщи никуда не делись, но они стали меньше и как будто пристыженными.
— Это только первый сеанс, — пояснил Владик. — Через неделю повторим. И так раз пять. К концу курса вы не узнаете себя. А теперь — вон. У меня запись.
Коля вышел из кабинета в приёмную, где Тёма и Лисса пили кофе из пластиковых стаканчиков.
— Ну как? — спросил Тёма, поднимая голову.
— Посмотрите, — Коля развёл руками.
Лисса присвистнула.
— Вау. Ты похож на пришельца. Красного, блестящего пришельца, которого засосало в портал.
— Спасибо, — в который раз за сегодня сказал Коля. — Я польщён.
— Это не комплимент, — напомнила Лисса.
— Я помню.
Они вышли из салона. На улице моросил дождь, типичный петербургский — не сильный, но такой, который пробирает до костей. Коля поднял лицо вверх. Капли падали на горящую кожу и шипели — по крайней мере, ему так казалось.
— Ну что, боец, — Тёма обнял его за плечи. — Первый шаг сделан. Осталось ещё сто. И ты станешь человеком.
— А кто я сейчас?
— Сейчас ты — материал. Сырьё. Но мы тебя обработаем. Станешь конфеткой.
— Я не хочу быть конфеткой.
— А кем ты хочешь быть?
Коля промолчал. Он посмотрел на проспект, на мокрые тротуары, на людей, которые куда-то бежали в своих куртках и зонтах. Где-то среди них была та девушка. Девушка-курьер в пуховике. Которая сидела на лавочке и читала книги. Которая никуда не бежала.
«А что, если я смогу?» — подумал Коля. И тут же одёрнул себя: «Смогу что? Быть собой? Или быть кем-то другим?»
Он так и не ответил.
Дождь усилился.
Глава 3. Салон «Империал» и массажист Владик
Середина мая. Петербург. Василеостровский район. Улица Нахимова, дом 7, салон красоты «Империал». Время — десять утра, но за окнами такая густая облачность, будто кто-то накрыл город мокрым одеялом. Дождь не идёт, но воздух настолько влажный, что кажется: сделай шаг — и утонешь. Часы на смартфоне Коли показывают +7 градусов, хотя по календарю почти лето. Петербургская весна — лучшая реклама осени.
Интерьер салона напоминал Коле операционную, если бы операционные оформляли дизайнеры, которым заплатили много денег и сказали: «Сделайте красиво, но чтобы и стерильно, и чтобы пахло деньгами». Стены цвета слоновой кости, на полу — плитка под мрамор, в углу — кофемашина, которую Коля видел только в рекламе «Делонги». На журнальном столике вместо глянца лежал каталог «Косметология 2.0 — Взгляд в будущее» и почему-то книга стихов Бродского. Коля пролистал — открылось на «Ниоткуда с любовью». Подумал: «Иронично».
Владик сегодня был в чёрной водолазке и белых брюках. Усы подкручены с особой тщательностью — они торчали в стороны, как антенны спутниковой тарелки.
— Николай, раздевайтесь до пояса, — скомандовал он, хлопая в ладоши. — Сегодня будем работать комплексно. Не только лицо, но и зона декольте. Вы, я смотрю, сутулитесь. Это даёт застои в лимфотоке. А застои — это прыщи. Теория всего проста: всё, что застаивается, начинает гнить. И в жизни, и на лице.
— Вы философ, — заметил Коля, стягивая свитер (сегодня он надел тот самый, бабушкин — назло Тёме, который остался в приёмной с Лиссой).
— Я реалист. Ложитесь.
Коля лёг на кушетку, покрытую одноразовой простыней, шуршащей как фантик от конфеты. Сверху зажёгся яркий свет, и он зажмурился. В динамиках играла музыка — что-то электронное, с ритмом, похожим на сердцебиение загнанного зверька.
— Итак, — Владик надел перчатки и начал водить по лицу Коли какой-то палочкой с насадкой. — Как прошла неделя? Кожа привыкала к ретиноидам? Шелушилась?
— Как берёза весной, — признался Коля. — Я на лекции сидел, а с меня сыпалось. Сосед по парте спросил, не перхоть ли это.
— Прекрасно. Это отмирают старые клетки. Как старый мир отмирает под натиском нового. У вас, я смотрю, склонность к рефлексии?
— Есть немного.
— Это хорошо. Рефлексирующие люди лучше переносят боль. А боль будет.
Владик достал аппарат, похожий на маленький пылесос, и приставил к щеке Коли. Тот дёрнулся.
— Что это?
— Ультразвуковая чистка. Выковыриваем чёрные точки. Не бойтесь, я аккуратно.
Аппарат загудел, и Коля почувствовал, как что-то высасывают из его пор с противным звуком, похожим на чавканье. Больно не было, но ощущение было такое, будто по лицу ползает холодная улитка.
— Вы на самом деле кандидат наук? — спросил Коля, чтобы отвлечься.
— Кандидат. Защитился в двадцать шесть по кафедре математической физики. Специализация — теория струн. А вы, я смотрю, на матмехе?
— Угу. Третий курс. Дискретная математика.
— Прекрасный предмет. Дискретность — это про нас, кстати. — Владик отставил аппарат и начал втирать в лицо Коли что-то холодное и пахучее. — Вот вы, Николай, дискретны. Прыщи — это такие дискретные точки воспаления. Их можно посчитать, локализовать, удалить. А вот, например, Тёма — он непрерывен. У него гладкая функция, ни одного разрыва. Везде дифференцируем.
— Вы Тёму тоже обрабатывали?
— А как же. Тёма — мой постоянный клиент. Он приходит раз в месяц на поддерживающую терапию. Без неё его кожа тоже, знаете, бунтует. Просто бунтует тихо, внутри. А ваша — громко.
Владик переключился на подбородок. Коля лежал с закрытыми глазами и думал о теории струн. Он представлял, что его прыщи — это калибровочные бозоны, которые отвечают за взаимодействие его лица с окружающей средой. Взаимодействие, прямо скажем, было слабым. Как слабое ядерное. Только ядерное хоть как-то склеивает кварки, а его лицо никого не склеивало, только отталкивало.
— А вы не жалеете, что ушли из науки? — спросил он.
Владик замер. Пауза затянулась на целых пять секунд — в мире, где всё происходит быстро, это вечность.
— Жалею, — наконец сказал он тихо. — Иногда. Когда вижу молодых аспирантов, которые корпят над формулами. Но потом я смотрю на их лица. У них такие же прыщи, как у вас, Николай. И они не могут позволить себе мой крем. Потому что мой крем стоит половины их стипендии. А я могу. И это, знаете, такая ирония. Лечить тех, кто не смог стать тобой.
— Глубоко, — сказал Коля.
— Не умничайте. А теперь поверните голову налево.
Коля повернулся. Владик принялся за правую щеку, комментируя каждый прыщ:
— А вот этот красавец — созревший. Мы его сейчас аккуратно, пинцетом. Не дёргайтесь. Это как в математике: чтобы решить задачу, иногда нужно убрать лишнее.
Пинцет щипнул, Коля пискнул.
— Терпите. Вы же мужчина. Или вы уже не уверены?
— Я уверен, — буркнул Коля.
— Вот и славно. Мужчины с чистой кожей нравятся женщинам на тридцать процентов больше. Это статистика. Я проводил исследование.
— На себе?
— На клиентах. Вы будете следующей точкой данных.
Процедура продолжалась ещё полчаса. Владик нанёс маску — холодную, вязкую, пахнущую огурцом и почему-то бензином — и оставил Колю одного под лампой. Музыка сменилась на что-то джазовое. Коля почти задремал.
Ему приснилось, что он идёт по набережной Невы, и у него нет прыщей. Он в красивой куртке, без очков (но видит всё идеально, как во сне). Навстречу идёт девушка. Не та, из потока. Другая. В пуховике, с книгой. Она улыбается ему и говорит: «Привет, Коля. Давно тебя не было видно». А он отвечает: «Я был здесь. Всё время здесь. Просто вы не замечали».
И тут будильник на телефоне заиграл «В пещере горного короля». Коля проснулся. Маска уже застыла коркой, и когда он улыбнулся, она треснула.
— Отлично, — Владик помог снять маску, протёр лицо тоником. — Смотрите.
Коля сел, подошёл к зеркалу. Кожа была... чище. Не идеально, но заметно. Прыщи уменьшились до размеров маленьких холмиков, а не вулканов. Краснота спала. Он даже почти понравился себе.
— Ну как? — спросил Владик, стоя за спиной.
— Вроде... ничего, — осторожно сказал Коля.
— «Ничего» — это комплимент из ваших уст. Я запоминаю. Приходите через неделю. И не забывайте увлажнять кожу утром и вечером. Крем я дал Тёме.
— Спасибо.
Коля оделся, поправил очки (изолента блеснула в свете ламп) и вышел в приёмную.
Тёма и Лисса о чём-то оживлённо спорили. Лисса утверждала, что «Эдик — мудак, но талантливый мудак», а Тёма возражал: «Мудак он и в Африке мудак». Увидев Колю, они замолчали.
— Ну, — сказал Тёма. — Покажи.
Коля пожал плечами.
— Да ничего особенного. Просто лицо.
— Просто лицо, — эхом повторила Лисса. — Тёма, глянь. Он стал похож на человека. Ещё два сеанса — и он будет краш.
— Я не хочу быть крашем, — напомнил Коля. — Я хочу быть...
— Кем? — спросил Тёма.
Коля задумался. Хотел сказать «собой», но понял, что звучит пафосно. Хотел сказать «счастливым», но это ещё более пафосно. Поэтому сказал:
— Я хочу, чтобы меня не боялись.
— Тебя не боялись, — усмехнулась Лисса. — Тебя жалели. Это хуже.
Они вышли на улицу. Дождь, наконец, пошёл — настоящий, осенний, хотя на дворе был май. Коля поднял воротник свитера (бабушкин свитер пах дождём и теплом) и подумал: «А ведь они правы. Меня жалеют. Даже я себя жалею. Пора перестать».
— Тёма, — сказал он. — А что дальше?
— Дальше — причёска. Завтра в одиннадцать у Эдика.
— Это тот Эдик, который мудак?
— Тот самый, — кивнула Лисса. — Но стрижёт он божественно. Иди, не бойся.
— Я не боюсь.
— Ты боишься всего, — констатировал Тёма. — Но это нормально. Смелость — это не отсутствие страха. Это умение идти, когда страшно. Я вычитал в умной книжке.
— В какой?
— Не помню. Может, в «Алхимике». Или в Max.
Они засмеялись, и Коля вдруг почувствовал, что смеётся вместе с ними. Не над собой. А просто так — оттого, что дождь, друзья, и кожа больше не горит.
А на другой стороне улицы, под козырьком магазина «Пятёрочка», стояла девушка в пуховике. Она смотрела на троих — на высокого яркого парня, на длинноногую девушку и на худого в сером свитере. Смотрела и улыбалась уголками губ.
— Интересно, — сказала она себе, — куда это они его тащат?
Она поправила лямку рюкзака и пошла дальше развозить суши. А Коля, конечно, не заметил. Потому что был занят тем, что учился не бояться.
Глава 4. Искусственный загар и морковная диета
Конец мая. Петербург, Василеостровский район, квартира Стекловых. Восемь часов утра, но солнца нет и не предвидится — вместо него за окном висит белесая пелена, похожая на простыню, которую забыли снять после стирки. Вторую неделю дожди идут через день, и город напоминает аквариум, где люди — рыбки, которые привыкли дышать влагой. На подоконнике у Коли стоит банка с проросшей морковью — бабушка сказала, что «полезно для глаз», но Коля подозревает, что она просто хочет превратить его комнату в огород.
— Ещё морковки, — сказала Варвара Сергеевна, ставя перед Колей тарелку с натёртой морковью, сдобренной сметаной.
— Бабуль, я уже третью порцию сегодня ем, — простонал Коля, разглядывая себя в зеркало телефона. Кожа после второго визита к Владику стала чище — прыщи отступили, оставив после себя только бледные розовые пятна, похожие на следы от ожогов. Но чистота не радовала. Коля был бледен. Не просто белокож, а бледен, как клавиши пианино, как простыня в больнице, как лицо человека, который не видел солнца последние три года.
— Ешь, — бабушка была непреклонна. — Витамин А для кожи. И вообще, вон ты какой бледный. Позорище. В моё время молодые люди загорали на пляжах, а не сидели перед этими вашими... транзисторами.
— Я не перед транзисторами, я с транзисторами.
— Одно и то же.
В дверь позвонили. Коля пошёл открывать, на ходу дожёвывая морковку. На пороге стоял Тёма — в солнечных очках (хотя солнца не было), с термокружкой и с огромным пакетом.
— Привет, брат. Готов к сегодняшнему испытанию?
— К какому? — насторожился Коля.
— Загар. Искусственный. Пошли в солярий.
У Коли отвисла челюсть. Морковка выпала изо рта и покатилась по полу.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Лисса посоветовала. Говорит, загар скрывает мелкие несовершенства и придаёт уверенности. Плюс это быстро. Десять минут — и ты как с Мальдив.
— Тёма, я боюсь соляриев. Там рак кожи. Я читал.
— Ты везде читаешь, где написано, что умирать страшно. Десять минут, Коля. Минимальная доза. Давай, одевайся.
Коля с тоской посмотрел на бабушку, ища поддержки. Но Варвара Сергеевна, которая стояла в дверях кухни с полотенцем, неожиданно кивнула:
— Сходи, Николай. А то вид у тебя, как у привидения. И надень нормальные носки, а не эти с оленями.
— У меня только с оленями и чёрные.
— Надень чёрные.
Солярий назывался «Малибу» и находился в подвале фитнес-клуба «Олимп» на Среднем проспекте. Когда они спустились по лестнице, Коля почувствовал запах хлорки, пота и чего-то сладковато-химического — запах искусственного пляжа. В приёмной сидела администратор, девушка с идеальным загаром и татуировкой дракона на плече.
— На двоих? — спросила она, даже не поднимая головы от телефона.
— На одного, — Тёма подтолкнул Колю вперёд. — Ему. Самый слабый режим. Шесть минут.
— Шесть — детский режим, — фыркнула администратор. — Но как скажете. 350 рублей. Крем для загара есть свой?
— Нет, — пискнул Коля.
— Возьмите у нас. 500 рублей. Не хотите — загорите полосками.
Коля купил крем. И бахилы. И шапочку одноразовую, которая делала его похожим на пациента психбольницы. Когда он зашёл в кабинку, его охватила паника. Капсула была похожа на космический корабль — пластик, лампы, вентиляция. Он стоял в одних плавках (Тёма настоял, сказав, что «в трусах неправильно, будут белые полосы») и трясся.
— Начинаем! — донёсся из динамика голос администратора.
Лампы зажглись. Коля лёг на пластиковую поверхность, закрыл глаза и почувствовал тепло. Сначала приятное. Потом не очень. Потом ему показалось, что его жарят на сковородке, как котлету.
— Сколько прошло? — крикнул он.
— Две минуты, — ответил динамик.
— Две? Мне кажется, два часа.
— Потерпите.
Коля лежал и думал о смысле жизни. О том, зачем он это делает. Ради кого? Ради девушек, которые раньше не замечали его? Ради Тёмы, который пытается сделать из него свою копию? Ради себя? Себя он, честно говоря, не узнавал. За последние две недели он стал меньше сутулиться (Владик сказал, что правильная осанка улучшает лимфоток), почистил кожу, начал есть морковку. А внутри оставался всё тем же — Колей, который боится громких звуков и любит паять по ночам.
— Время вышло! — голос администратора прозвучал как приговор.
Лампы погасли. Коля открыл глаза, сел и посмотрел на свою руку. Она была... розовой. Не загорелой, нет. Розовой, как варёная креветка.
Он быстро оделся и выбежал из кабинки. Тёма ждал в приёмной, листая ленту.
— Ну как? — спросил он, поднимая голову. И замер. — Коля... ты...
— Что?
— Ты оранжевый.
— Как оранжевый? Я же всего шесть минут!
— Иди посмотри.
Коля подошёл к зеркалу. Отражение смотрело на него чужими глазами. Лицо — морковно-оранжевое, с розовым отливом. Шея — такая же. Руки — тоже. И даже уши.
— Я похож на апельсин, — прошептал он.
— На китайского депутата, — поправил Тёма, сдерживая смех. — Или на хурму. Или на...
— Замолчи.
Администратор за стойкой прыснула в кулак.
— Это с непривычки, — сказала она. — Через пару часов сойдёт. Немного.
— Немного? — голос Коли сорвался на фальцет. — Вы сказали «немного»?
— Ну, через день. Или два.
— Два дня я буду оранжевым?
— Ну, может, три. Зато загар ровный.
Тёма, который уже не мог сдерживаться, заржал в голос.
— Тёма, тебе смешно? — Коля повернулся к нему. — Ты надо мной смеёшься? Это ты меня сюда притащил.
— Я смеюсь не над тобой, — сквозь смех ответил Тёма. — Я смеюсь над ситуацией. А над тобой я смеюсь тоже, но чуть-чуть. Пойдём, оранжевый друг мой. Покажемся людям.
Они вышли на улицу. И как назло, выглянуло солнце — первый раз за две недели. Настоящее, яркое, майское. Под его лучами оранжевый цвет Коли заиграл новыми оттенками — мандариновым, персиковым, морковным. Прохожие оборачивались. Какая-то девочка лет пяти показала на него пальцем и сказала маме: «Мама, смотри, дядя — апельсин!»
— Я больше никогда в жизни не пойду в солярий, — сказал Коля, закрывая лицо руками. Правда, руки тоже были оранжевые, так что эффект оказался сомнительным.
— Не пойдёшь, — согласился Тёма. — Но загар тебе идёт. Правда.
— Ты врёшь.
— Немного.
Они дошли до квартиры Стекловых. Бабушка открыла дверь, посмотрела на внука и охнула.
— Господи, — перекрестилась она. — Николай, что с тобой сделали? Ты теперь у нас вьетнамец?
— Я русский, бабушка. Просто загорелый.
— Загорелые вон как шоколад бывают, — она ткнула пальцем в его лицо. — А ты — морковка. Живая. Иди умойся. Может, сойдёт.
— Не сойдёт, — вздохнул Коля. — Три дня будет.
— Три дня? — Варвара Сергеевна покачала головой. — Три дня ты будешь ходить оранжевым по моей квартире? А соседи что подумают? Что я внука из Таиланда привезла? Иди в свою комнату и не выходи.
Коля покорно побрёл в комнату. Тёма хотел пойти за ним, но бабушка остановила его.
— Артемий, — сказала она ледяным тоном. — Я понимаю, ты хочешь помочь. Но если ты ещё раз превратишь моего внука в цитрус, я тебе эти твои модные штаны утюгом проглажу.
— Не превращу, Варвара Сергеевна, — честно пообещал Тёма. — Дальше — только парикмахерская.
— Ступай уже.
Тёма ушёл. Коля сидел в своей комнате, пялился в стену и слушал, как дождь снова начинает барабанить по подоконнику. За окном его оранжевое лицо отражалось в мокром стекле. Он включил свой датчик настроения — тот замигал красным, потом синим, потом снова красным.
— Неопределённость, — сказал Коля сам себе. — Ты даже это не можешь распознать.
Он взял телефон. Открыл чат с Тёмой. Написал: «Завтра в одиннадцать у Эдика. Я готов».
И добавил: «Но если я стану лысым, я тебя убью».
Тёма ответил смайликом и гифкой с танцующим апельсином.
Коля улыбнулся — впервые за этот длинный, нелепый, оранжевый день. И пошёл смотреть в окно, где на лавочке напротив, как всегда, сидела девушка в пуховике. Она что-то читала, укутавшись в шарф.
«Интересно, — подумал Коля, — если она увидит меня сейчас, что подумает? Что я дурак? Или что я смешной?»
Он так и не решил, чего ему хочется больше. Но в том, чтобы быть смешным, было что-то освобождающее. Как будто, когда ты оранжевый, тебе уже нечего терять.
Глава 5. Стрижка у бывшего Лиссы (и бойфренда нынешнего)
Первое июня, понедельник. Петербург, Петроградская сторона, улица Ленина (которая на самом деле Большая Пушкарская, но таблички до сих пор путают туристов). Время — одиннадцать утра. Погода: после трёх дней нервного ожидания наконец выглянуло солнце, но оно какое-то по петербургски-злое — светит в глаза, но не греет. На градуснике +9, а в тени — все +6. Город после дождя блестит, как плешивая голова старика, которую намазали маслом. Коля идёт по улице в чёрных джинсах, чёрной водолазке (Тёма сказал, что «чёрный стройнит и не пачкается») и с оранжевым лицом. Оранжевость к утру стала чуть светлее — теперь он напоминает не апельсин, а грейпфрут. Но всё равно заметно.
Парикмахерская называлась «Hair & Now». Вывеска была на английском, и Коля сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Внутри пахло дорогим парфюмом, лаком для волос и лёгким отчаянием — тем особым отчаянием, которое возникает, когда платишь три тысячи за стрижку, а получается не лучше, чем в «Чиполлино» за углом.
— О, вы пришли! — Эдик выпорхнул из задней комнаты. Он был высок, худ, носил джинсы с завышенной талией и футболку с принтом группы «The Cure». На лице его играла улыбка человека, который привык, что его воспринимают либо как гения, либо как придурка, и ему нравилось и то и другое.
Бывшему Лиссы было лет двадцать восемь, но выглядел он на тридцать пять — из-за мешков под глазами и привычки курить тонкие сигареты одну за другой. Он подошёл к Коле, оглядел его с ног до головы и хлопнул в ладоши.
— Лисса говорила, что будет тяжёлый случай. Но чтобы настолько...
— Тяжёлый? — переспросил Коля.
— Ну, в хорошем смысле. Материал благодатный. Как чистый холст. Я чувствую, здесь можно развернуться.
— Мне просто нужна стрижка, — осторожно заметил Коля. — Не лысо, но и не как у дедушки.
— Дедушки сейчас в моде, — отмахнулся Эдик. — Но мы сделаем не дедушку. Садитесь.
Коля сел в кресло, которое оказалось мягче, чем его кровать. Эдик накинул на него пелерину — чёрную, блестящую, похожую на плащ супергероя, только без суперспособностей.
— Так, — Эдик начал водить руками по Колиной голове, как скульптор, ощупывающий глыбу мрамора. — Структура волос... тонкая, но живая. Форма лица... вытянутая, с острым подбородком. Очки... — он снял с Коли очки и посмотрел на свет. — Очки, кстати, ужасные. Но их пока оставим. Стрижка должна их компенсировать. Будем делать объём на макушке и выбривать виски.
— Я не хочу выбривать, — запротестовал Коля. — У меня и так уши торчат.
— Уши должны торчать. Это сексуально. Доверьтесь мне.
Коля не доверял. Но вспомнил, что Тёма заплатил за эту стрижку семь тысяч рублей (отдал наличкой, со словами «это инвестиция в твоё будущее»), и зажмурился.
Ножницы защёлкали. Волосы посыпались на пол. Эдик работал быстро, комментируя каждое движение:
— Вот здесь убираем длину. Здесь добавляем текстуру. Здесь лёгкий андеркат. Вы знаете, что андеркат был популярен ещё в двадцатые годы? Фрэнк Синатра, например...
— Я думал, у Синатры были зализанные волосы.
— Это миф. У него был андеркат. Просто тогда это не называлось андеркатом. Называлось «стрижка под машинку». А теперь — андеркат. Мода возвращается, только с другим названием и в два раза дороже.
Коля слушал и пытался не дёргаться, когда ножницы проходили близко к уху. Он смотрел в зеркало и видел, как его волосы — обычно лохматые, неуправляемые, вечно лезущие в глаза — укладываются в какую-то странную, но симметричную форму.
— А вы правда бывший Лиссы? — спросил он, чтобы отвлечься.
Ножницы замерли на секунду.
— Бывший, — сказал Эдик с лёгкой грустью. — Текущий. Потом снова бывший. Лисса — девушка сложная. Она как погода в Петербурге: сначала солнечно, потом дождь, потом град, и ты не понимаешь, надевать куртку или панамку.
— А сейчас вы снова встречаетесь?
— Мы никогда не расставались окончательно, — Эдик вздохнул. — Просто у нас открытые отношения. Очень открытые. Иногда они открываются так широко, что я себя чувствую дверью в супермаркете — все входят и выходят, а ты стоишь на петлях.
Коля не нашёлся, что ответить. Промолчал.
Через двадцать минут Эдик отложил ножницы и взял машинку.
— Будет шумно, но не больно, — предупредил он. И включил.
Машинка зажужжала, и Коля почувствовал лёгкую вибрацию на затылке. Волосы падали на пол — тёмные, тонкие, похожие на стружки. В этот момент у Коли в голове пронеслась вся его жизнь: садик, где он боялся горшка; школа, где его дразнили «очкариком»; институт, где он сидел на последней парте и ни с кем не разговаривал. Все эти годы волосы росли сами по себе, без контроля, как бурьян. А теперь ими управлял человек в футболке The Cure.
— Готово, — сказал Эдик, выключая машинку. — Смотрим.
Он сдул с Коли волосы щёточкой и снял пелерину. Коля открыл глаза.
Из зеркала на него смотрел другой человек.
Волосы — раньше они висели колтуном — теперь лежали ровно, с объёмом на макушке. Виски были аккуратно выбриты, открывая линию скул, о существовании которых Коля даже не подозревал. Шея стала длиннее, плечи — шире. И даже очки — старые, бабушкины, с изолентой — вдруг показались не уродством, а винтажным аксессуаром.
— Ну как? — спросил Эдик, стоя за спиной и глядя в зеркало поверх головы Коли. — Похож на себя?
— Не знаю, — честно сказал Коля. — Я себя таким не помню.
— Это потому, что ты себя никогда не видел. А теперь — смотри.
Коля повернул голову влево, вправо. Волосы не падали на глаза. Они держали форму. Он провёл рукой по затылку — коротко, чисто. Потрогал макушку — мягко, пушисто.
— Семь тысяч рублей, — сказал Коля. — Я чувствую каждый рубль.
— Это гель для укладки, — улыбнулся Эдик. — Он стоит тысячу, но его хватит на месяц. Тёма уже оплатил.
В этот момент в парикмахерскую зашли Тёма и Лисса. Лисса — в короткой кожаной юбке и футболке с надписью «Not today, Satan». Тёма — в своей обычной парке и с термокружкой.
— О! — воскликнул Тёма, увидев Колю. — А вот это уже результат. Ну-ка, повернись.
Коля повернулся на кресле, как экспонат на выставке.
— Коля, ты краш, — сказала Лисса с неожиданной серьёзностью. — Эдик, ты гений.
— Я знаю, — ответил Эдик, доставая сигарету. — Выйду покурю. А вы смотрите, не испачкайте.
Он вышел на улицу, оставив их втроём. Лисса подошла к Коле, поправила ему прядь на затылке.
— Слушай, — сказала она. — У тебя классные скулы. Я раньше не замечала.
— Потому что они были под волосами, — буркнул Коля.
— И оранжевый цвет уже сошёл. Почти. Ты теперь просто смуглый. Экзотический.
— Как манго?
— Как молодой Бродский, — вставил Тёма. — Кстати, отличная тема. Ты теперь похож на Бродского в молодости. Такой же худой, такой же очкастый, но с нормальной стрижкой.
— Бродский был лысеющим, — возразил Коля. — А у меня волос полно.
— Бродский в молодости был с волосами, — отмахнулся Тёма. — Ты просто не шаришь. Иди, посмотри на себя в большое зеркало.
Коля встал, подошёл к ростовому зеркалу у стены. Он увидел парня в чёрной водолазке, чёрных джинсах, с чистой кожей, аккуратной стрижкой и — да — с очками, которые теперь не казались смешными. Парень смотрел на него из зеркала, и у него не было сутулости. Он стоял ровно. Почти красиво.
«Кто ты?» — спросил Коля у отражения.
Отражение промолчало. Но на губах у него появилась лёгкая, едва заметная улыбка.
— Тёма, — сказал Коля, поворачиваясь к другу. — А что дальше?
— Дальше — спорт, — ответил Тёма, потирая руки. — Ты должен стать не только красивым, но и пластичным. Брейк-данс, Коля. Два месяца танцев. Твоё тело — это инструмент. И мы на нём сыграем.
— Я танцевать не умею.
— Научишься. У нас есть тренер — Рома «Черепаха». Она тебя поставит на голову. В прямом смысле.
Коля вздохнул и посмотрел в окно. На улице Эдик курил, пуская кольца дыма. Мимо шли люди. Кто-то из них — девушка в пуховике с рюкзаком — на секунду задержала взгляд на витрине парикмахерской. Их глаза встретились через стекло.
Коля узнал её. Та самая, с лавочки. Девушка-курьер. Она смотрела на него — не сквозь, а прямо. Целых две секунды. Потом отвернулась и пошла дальше, вставив наушники.
— Кто это? — спросил Тёма, заметив взгляд Коли.
— Никто, — быстро сказал Коля. — Так, случайная.
Но что-то внутри него ёкнуло. И это что-то не имело никакого отношения к стрижке, оранжевой коже или прыщам.
Это было другое. Настоящее.
Глава 6. Брейк-данс для чайников
Начало июня. Петербург, центр, Малая Садовая улица, подвальное помещение клуба «Брейк-точка». Время — семь вечера. За окнами всё тот же бесконечный петербургский вечер, когда солнце садиться не торопится, а город кажется нарисованным на сером картоне. Седьмой час вечера, а темноты нет и не будет — белые ночи вступили в свои права. Туристы толпами ходят по Невскому, фоткают разводные мосты, а Коля Стеклов стоит в подвале, где пахнет потом, кроссовками и надеждой, и пытается понять, как это — вращаться на голове.
Подвал был похож на бункер: низкий потолок, бетонный пол, зеркала во всю стену, заляпанные следами от пальцев. В углу стоял старый магнитофон, подключённый к колонкам, из которых доносился бит — тяжёлый, ритмичный, похожий на сердцебиение гигантского животного. На стенах висели граффити: драконы, девушки в кедах и надпись «B-boy for life». Коля чувствовал себя археологом, который случайно попал в храм забытого культа.
— Раздевайтесь до пояса, — скомандовала тренер, когда они с Тёмой вошли.
Рома «Черепаха» оказалась женщиной лет сорока пяти, с короткой стрижкой, татуировкой черепахи на бицепсе и таким количеством энергии, что, казалось, она могла бы запитать целый квартал. На ней были широкие штаны, кроссовки «Nike Air Max» и худи с капюшоном, который она постоянно поправляла. Рома была невысокой, плотной, и когда она двигалась, Коле казалось, что он смотрит на оживший робот — каждое движение было точным, выверенным, как в замедленной съёмке.
— Это Коля, — представил Тёма. — Уровень — ноль. Абсолютный. Он даже в ритм хлопать не умеет.
— Умею, — обиделся Коля. — Я музыку слушаю. «АукцЫон», например.
— «АукцЫон» — это не ритм, это философия, — отмахнулась Рома. — Ладно, философ, становись в центр. Начнём с азов.
Коля разделся до пояса. В подвале было душно, и он сразу вспотел. Его худое, бледное (уже не оранжевое, но ещё не загорелое) тело выглядело на фоне мускулистой Ромы как спичка рядом с олимпийским факелом.
— Топка, — сказала Рома. — Покажи топку.
— Что?
— Топка. Самый простой элемент. Ноги на ширине плеч, руки скрещиваешь перед собой и двигаешься в такт. Как будто уголь лопатой кидаешь. Давай!
Коля попытался. У него получилось движение, напоминающее агонизирующего страуса.
— Это не топка, это инсульт, — прокомментировала Рома. — Ещё раз.
Второй раз вышел не лучше.
— Слушай бит, — Рома хлопнула в ладоши. — Раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре. Твоё тело должно быть пружиной. А у тебя — мешок с картошкой.
Коля обиделся, но продолжил. Через десять минут топка стала получаться — не идеально, но хотя бы узнаваемо.
— Хорошо, — кивнула Рома. — Теперь крест. Это основа. Ты двигаешь ногами крест-накрест, руки работают. Смотри.
Она показала. Её ноги мелькали так быстро, что Коля не успевал следить. Она была как ртуть — текучая, неуловимая.
— Давай.
Коля начал. На втором шаге он запутался в собственных ногах, споткнулся и упал на бетонный пол.
— Больно? — спросила Рома.
— Нет, — соврал Коля, потирая ушибленную коленку.
— Правильно, что врёшь. Будет больно потом. Вставай.
Он встал. Снова начал. Снова упал.
Тёма сидел на скамейке, снимал происходящее на телефон и комментировал:
— Колян, ты сейчас похож на новорождённого жирафа. Но ничего, это пройдёт.
— Не пройдёт, — простонал Коля. — Я никогда не научусь.
— Научишься, — Рома подошла и помогла ему подняться. — Я за двадцать лет работы видала и не таких. Один парень две недели учился просто стоять на месте в ритм. А потом стал чемпионом района. Всё, что нужно — это терпение и чувство юмора.
— С чувством юмора у меня нормально, — сказал Коля. — А вот с координацией — нет.
— Координация нарабатывается. Давай ещё раз.
Так прошёл первый час. Коля падал, вставал, снова падал. Он научился делать топку, потом крест, потом попытался сделать «шест» — элемент, где нужно опереться на руку и вращаться — и чуть не вывихнул плечо.
— Отдых, — объявила Рома через полтора часа.
Коля рухнул на скамейку рядом с Тёмой. Майка была мокрой, тело ныло, но на душе было странно легко.
— Знаешь, — сказал он, отдышавшись. — В этом есть что-то.
— В чём?
— В том, чтобы падать. Ты падаешь, и никто не смеётся. Потому что все здесь падают. Это... честно.
Тёма посмотрел на него с удивлением.
— Ты философствуешь даже во время тренировок, — сказал он. — Но я понял, о чём ты. Танцы — это про то, чтобы разрешить себе быть неидеальным.
— Примерно, — кивнул Коля.
Второй час прошёл легче. Коля научился делать «волну» руками — не очень чистую, но узнаваемую. Рома похвалила его за гибкость.
— У тебя худое тело — это плюс, — сказала она. — Жирные тяжелее крутятся. А ты лёгкий, как спичка. Научишься фризам — будешь висеть на руках минуту.
— Фризы — это стойки?
— Да. Но до них ещё два месяца. Сначала база. Приходи через два дня.
Они оделись и вышли на Малую Садовую. Белая ночь опустилась на город — небо было светло-синим, почти голубым, и казалось, что где-то там, за облаками, всё ещё светит солнце. Фонари не горели — зачем, когда и так видно?
— Хорошо, — сказал Коля, глядя на Невский, где даже в первом часу ночи гуляли люди. — Знаешь, Тём, я сегодня не думал о прыщах. И о том, как я выгляжу. Я просто... танцевал.
— Ты падал, а не танцевал, — усмехнулся Тёма.
— Это одно и то же. В брейке.
Они пошли к метро. На углу стояла девушка с рюкзаком — та самая, в пуховике. Сейчас на ней была лёгкая ветровка, потому что ночи в июне в Петербурге не холодные, а философские. Она держала в руке телефон и что-то читала.
Коля замедлил шаг.
— Привет, — сказал он. Сказал — и сам испугался собственной смелости.
Девушка подняла голову. У неё были тёмные глаза, неожиданно тёплые, и лёгкая родинка над губой. Она посмотрела на Колю, потом на Тёму, потом снова на Колю.
— Привет, — ответила она. — Мы знакомы?
— Нет. То есть я тебя видел. Ты сидишь на лавочке у моего дома. Читаешь книги.
— А, — девушка улыбнулась. — То есть ты мой сталкер?
— Нет! — Коля покраснел так сильно, что даже прыщи на его лице (которых почти не осталось) проявились бы, если бы были. — Просто я тоже живу в этом районе. И хожу мимо. Иногда.
— Ладно, верю. Я Ева.
— Коля. Это Тёма, мой друг.
Тёма кивнул, стараясь не вмешиваться. Он явно хотел что-то сказать, но сдержался — впервые за всю историю их дружбы.
— А ты чем занимаешься? — спросил Коля.
— Курьер. Суши развожу. А ещё стихи пишу.
— Стихи? — Коля почувствовал, что земля уходит из-под ног. Не от усталости — от волнения. — Можно почитать?
— Не сегодня, — Ева улыбнулась. — Сегодня я устала. Но, может, в другой раз. Ты часто ходишь мимо моей лавочки?
— Часто, — признался Коля.
— Тогда увидимся.
Она махнула рукой и ушла в сторону Невского, растворившись в белой ночи.
Тёма выдохнул.
— Коля, — сказал он. — Ты только что подкатил к девушке. Сам. Без сценария, без моей помощи. Это прогресс.
— Она просто ответила, — пробормотал Коля. — Это не подкат.
— Она назвала тебе имя. И спросила, часто ли ты ходишь мимо. Коля, это на два шага ближе к свиданию, чем ты был за всю жизнь.
Коля промолчал. Он смотрел вслед Еве, которая уже превратилась в маленькую точку среди других маленьких точек, и чувствовал, как в груди разрастается что-то большое и тёплое. Это не было похоже на то, что он чувствовал от датчика настроения. Датчик бы определил это как смесь синего и жёлтого. Но жёлтый диод сгорел, так что Коля никогда бы не узнал.
— Пойдём домой, — сказал он.
— Пойдём, — согласился Тёма.
И они пошли, освещённые белыми ночами, которые обещают всё и никогда не обещают ничего конкретного. Как Петербург. Как сама жизнь.
Глава 7. Школа пикапа. Урок первый: Имя твоё — хищник
Середина июня. Петербург, подвал на улице Восстания, бывшее бомбоубежище, переоборудованное под антикафе «Альфа-Пространство». Время — три часа дня. Солнце за окнами светит с такой настойчивостью, будто хочет доказать, что петербургское лето существует — но в подвал оно не пробивается. Здесь всегда полумрак, пахнет растворимым кофе, потом и пластиком от дешёвых стульев. На стенах — плакаты с мотивирующими фразами: «Ты — главный приз», «Не ной — действуй», «Её «нет» — это просто недостаточно хорошее «да». Коля сидит на складном стуле, чувствуя себя так, будто его занесло в секту, и пытается понять, как он сюда попал.
— Ты сюда попал, потому что хочешь перемен, — сказал Тёма, сидящий рядом. Его голос звучал бодро, но в глазах читалось что-то похожее на сомнение — впервые за всё время их операции.
— Я хотел перемен, — возразил Коля. — Но я не хотел становиться... этим. Ты посмотри на этих людей.
Он кивнул в сторону остальных «учеников». В комнате было ещё семь парней — от восемнадцати до тридцати пяти лет. Все они сидели с одинаковым выражением лица: смесь надежды, отчаяния и готовности поверить в любую чушь, если она пообещает им женское внимание. Один — в деловом костюме, но с кроссовками вместо туфель. Другой — с такой бородой, что она закрывала половину лица. Третий — с прыщами (Коля сочувственно поморщился). Четвёртый — с блокнотом, куда он записывал каждое слово.
— Слушай, — шепнул Тёма. — Я сам не в восторге. Но Глеб — топ. Он реально шарит. И потом, это всего один семинар. Пять часов. Переживёшь.
— Пять часов? — Коля схватился за голову. — Я за пять часов мог бы схему для усилителя спаять.
— Будешь паять после. А сейчас — учись быть хищником.
В этот момент дверь открылась, и вошёл Глеб.
Глеб Касперский (никакого отношения к создателю антивирусов, как он любил уточнять) был мужчиной под два метра ростом, с бритой головой, бородой, подстриженной под «я мог бы быть викингом, но работаю в колл-центре», и тотемом из черепа какого-то животного на шее. Он был одет в чёрную футболку с надписью «Alpha Male», кожаный браслет и джинсы, которые, кажется, помнили начало девяностых.
— Салют, пацаны, — сказал Глеб низким голосом. — Рад вас видеть. Новичков сегодня трое. Поднимите руки.
Коля не поднял. Тёма толкнул его локтем. Коля поднял руку, чувствуя себя первоклассником на линейке.
— Отлично. Меня зовут Глеб. Я коуч по социальному доминированию. В миру это называется «пикап». Но термин устарел. Сейчас мы говорим про «экологичное взаимодействие с противоположным полом».
— Звучит как проституция, — прошептал Коля.
— Заткнись, — прошипел Тёма.
Глеб прошёлся по комнате, заложив руки за спину, как генерал.
— Итак, первое. Вы должны понять: женщины не любят слабых. Это биология. Самец должен быть лидером, добытчиком, защитником. Если вы боитесь подойти к девушке на улице, значит, вы не самец. Вы — планктон.
— А что не так с планктоном? — не удержался Коля. — Планктон — основа пищевой цепи. Без него киты бы вымерли.
Тишина. Глеб уставился на Колю.
— Ты умный? — спросил он.
— Ну, учусь на матмехе...
— Не будь умным. Девушки не любят умных. Им нужны уверенные. Запомни: ум — это для работы. Для отношений — харизма.
Коля хотел возразить, но Тёма наступил ему на ногу.
— Хорошо, — продолжил Глеб. — Сегодня разберём «открывашки». Это фразы, с которых вы начинаете разговор. Главное правило: открывашка должна быть нестандартной. Нельзя говорить «Привет, как дела?» — это скучно. Нужно выделяться. Например: «Мы с друзьями спорим, кто здесь самый красивый. Я поставил на тебя. Не подведи».
— Это работает? — спросил парень в деловом костюме.
— В 70% случаев. Остальные 30% — девушки будут думать, что вы клоун. Но клоуны тоже нравятся некоторым.
Коля сжал зубы. Он представил, как подходит к Еве с такой фразой. «Мы с друзьями спорим, кто здесь самый красивый...» Ева бы посмотрела на него, сказала «Ты дурак?» и ушла. Или хуже — засмеялась бы не смехом, а тем смехом, которым смеются над неудачниками.
— Второе, — Глеб перешёл к доске и написал маркером: «КАЛИБРОВКА». — Это умение считывать состояние девушки. Если она в наушниках — не лезьте. Если она хмурая — улыбнитесь и скажите «Мир не так плох, как кажется». Если она с подругой — говорите с обеими. Калибровка — это ключ.
Третий час Коля сидел и слушал про «доминирование в диалоге» (никогда не опускать взгляд первым), про «язык тела» (не скрещивать руки, занимать больше пространства) и про «фрейминг» (уметь переворачивать любой негатив в свою пользу). Голова шла кругом. В конце семинара Глеб объявил:
— А теперь — практика. Выходим на улицу. Каждый должен подойти к трём девушкам. Использовать любую открывашку. Задача — продержаться в разговоре хотя бы минуту.
— Три? — испугался парень с блокнотом.
— Три. Если вы не можете подойти к трём девушкам за час, вы не мужчина.
Тёма шепнул Коле: «Ты не обязан. Это перебор».
Коля промолчал. Он вспомнил Еву. Вспомнил, как она улыбнулась, когда он представился. Вспомнил, как она спросила «Ты часто ходишь мимо моей лавочки?». Это было не «открывашкой». Это было по-настоящему. Но разве можно построить отношения на «по-настоящему», если вокруг все пользуются «открывашками»?
Они вышли на улицу. Солнце ударило в глаза. Глеб разбил группу на пары. Коле достался парень в деловом костюме по имени Дима — двадцать семь лет, менеджер по продажам, ищет «серьёзные отношения, но пока только перепих».
— Смотри, — сказал Дима. — Вон та, в синем платье. Идём.
Дима подошёл к девушке, которая ждала автобус, нахально улыбнулся и выдал: «Скажи честно, ты когда-нибудь грабила банк? У тебя взгляд авантюристки».
Девушка посмотрела на него как на таракана, вынула один наушник и сказала:
— Что?
— Я говорю, у тебя взгляд...
— Отвали, — девушка вставила наушник обратно и отошла на три шага.
Дима вернулся к Коле.
— Не зашло, — сказал он без тени смущения. — Бывает. Следующая.
Коля посмотрел на это и понял: он не сможет. Не потому, что он трус. А потому, что это неправильно. Подходить к человеку с заученной фразой, чтобы набрать очки в какой-то идиотской игре — это не про общение. Это про манипуляцию.
— Не пойду, — сказал Коля.
— Что? — не понял Дима.
— Я не буду подходить. Это унизительно. И для меня, и для них.
Дима пожал плечами и пошёл к третьей девушке. Коля остался стоять у фонарного столба. Мимо проходили люди. Кто-то спешил, кто-то шёл с мороженым, кто-то смотрел в телефон. Обычная городская жизнь.
И тут он увидел её. Еву. Она сидела на лавочке у входа в метро, читала книгу и грызла яблоко. Рядом стоял велосипед с термосумкой.
Коля сделал глубокий вдох. «Открывашки», «фрейминг», «доминирование» — всё это вылетело из головы. Он просто подошёл.
— Привет, — сказал он. И больше ничего.
Ева подняла глаза.
— О, сталкер. Ты за мной следишь?
— Нет, я здесь... У меня семинар. Глупый. Про то, как знакомиться с девушками.
— Пикап, что ли? — Ева усмехнулась. — Это тебя твой друг притащил?
— Да. Не спрашивай.
— И как успехи? — она откусила яблоко.
— Я ни к кому не подошёл. Не смог. Это фальшиво.
— Молодец, — сказала Ева неожиданно серьёзно. — Фальшивых и так много. А ты нормальный. Даже со своей стрижкой.
Коля улыбнулся.
— Ты помнишь мою стрижку?
— Трудно забыть, — отмахнулась она. — Ладно, сталкер, я побежала. Заказы. Но... — она помедлила. — Если хочешь прочитать мои стихи, завтра в семь. На лавочке у твоего дома. Я там буду.
— Хорошо, — Коля кивнул.
Ева вскочила на велосипед и уехала, оставив за собой лёгкий след из пыли и яблочного аромата.
Коля вернулся к подвалу, где Глеб подводил итоги семинара.
— Ну что, — спросил Глеб. — Парни, кто из вас смог подойти хотя бы к одной девушке?
Руки подняли все, кроме Коли. Глеб посмотрел на него:
— А ты что?
— Я не подходил, — сказал Коля. — Потому что я и так умею знакомиться. Без ваших методик.
— И как? — прищурился Глеб.
— Я договорился о встрече. Завтра в семь.
В комнате повисла тишина. Тёма открыл рот от удивления.
— С девушкой? — спросил он.
— С девушкой, — кивнул Коля. — Которая любит стихи и не любит фальшь. Которая видела меня ещё прыщавым и не отвернулась.
Глеб улыбнулся. Впервые за вечер — искренне, без тренерского пафоса.
— Молодец, пацан, — сказал он. — Ты понял главное. Методики — это костыли. А своя голова и сердце — это ноги. Иди.
Коля вышел на улицу. Вечерело. Белая ночь снова накрыла Петербург, делая его похожим на декорацию к фильму, где всё возможно.
— Тёма, — сказал он, когда друг догнал его. — Спасибо, что притащил меня сюда.
— За что? — удивился Тёма.
— За то, что я понял: быть собой — это и есть лучшая методика.
Они пошли к метро, и Коля впервые за долгое время не думал о прыщах, стрижке или загаре. Он думал о стихах. О Еве. О завтрашнем вечере.
И красный светодиод на датчике настроения, который остался дома, моргнул в последний раз — и погас.
Глава 8. Полевое испытание: Бар «Рюмка» (она же — лавочка у дома)
Двадцать первое июня, суббота. Петербург, Василеостровский район, двор-колодец между домом Коли и общежитием Горного университета. Время — без пятнадцати семь вечера. Природа, будто устыдившись своего обычного хмурого нрава, явила миру чудо: солнце висело низко, но не уходило, окрашивая облака в тона спелого абрикоса и слегка подгоревшего зефира. Воздух, прогретый до рекордных для этих широт шестнадцати градусов, пах сиренью (которая вопреки календарю только-только распустилась), жареными семечками от бабуль у подъезда и той особенной петербургской надеждой, которая всегда обманывает, но заставляет сердца биться чаще. Лавочка, избранная местом рандеву, стояла под старым клёном, чьи листья шелестели так пронзительно, будто сам Блок написал поэму специально для этого вечера.
Коля прибыл на место за двадцать минут до назначенного часа. Он пришёл первым, потому что боялся опоздать, и теперь сидел на лавочке, неестественно выпрямив спину (Владик был бы доволен), и делал вид, что читает книгу. Книга была техническая — «Цифровая обработка сигналов» — и он держал её вверх ногами, не замечая этого целых пять минут.
На нём была новая рубашка. Не та, которую он обычно носил на экзамены — выцветшая, с пятном от шариковой ручки на манжете, — а та, которую Тёма купил вчера в «ЦУМе» со словами: «Ты идёшь на свидание, чувак, а не в бункер запаивать транзисторы». Рубашка была хлопковая, небесно-голубая, с длинным рукавом, который Коля закатал до локтя, как делают герои голливудских мелодрам. Штаны — чёрные чиносы, тесноватые в бёдрах, но Тёма сказал: «Так и надо, чтобы облегало». Кроссовки — белые, новенькие, купленные на те же деньги, на которые Коля мог бы купить три паяльника и набор резисторов.
Очки — старые, бабушкины, с изолентой — он оставил дома. Впервые за десять лет. Потому что Тёма сказал: «Ты похож в них на молодого Горького, а Горький, знаешь ли, не в моде». И Коля надел линзы. Маленькие, тонкие, бесцветные кружочки, которые сушили глаза и заставляли мир казаться чужим, слишком чётким и оттого ненастоящим. Но он терпел. Ради неё. Ради Евы.
— Ты похож на инопланетянина, — сказал Тёма, когда они расставались у метро. — Который надел человеческую кожу, но забыл выучить походку. Иди прямо, не сутулься, улыбайся, но не скалься. И главное — слушай. Девушки любят, когда их слушают.
— Я умею слушать, — возразил Коля.
— Ты умеешь слушать паяльник. Паяльник не женщина. Хотя в последнее время... — Тёма задумался. — Ладно, не отвлекайся. Удачи, бро.
И он ушёл, оставив Колю одного перед главным испытанием. Не перед прыщами, не перед стрижкой, не перед пикап-семинаром. Перед живым человеком. Перед девушкой, которая не видела его преображённого. Которая помнила его в бабушкином свитере и почему-то не сбежала.
Семь часов пробило на Смольнинском соборе (Коля слышал их через весь город, потому что уши у него были обострены, как у загнанного зайца). И в ту же секунду из-за угла вывернула она.
Ева шла неспешно, держа в руке потрёпанную тетрадь в клетку — такую же, в каких Коля писал конспекты по матанализу, но только исписанную не формулами, а стихами. На ней была та же ветровка, что и в прошлый раз, джинсы с потёртостями на коленях и кеды, которые, казалось, помнили ещё девяностые — настолько они были убитые жизнью и питерскими лужами.
— Ты пришёл, — сказала Ева, подходя к лавочке. — Я думала, ты струсишь.
— Я трус, — честно признался Коля. — Но иногда трусы совершают смелые поступки. По ошибке.
— Философ, — усмехнулась она и села рядом, оставив между ними полметра. Полметра свободы, полметра неизведанной территории.
Повисла пауза. Та самая пауза, которую Глеб Касперский на своём семинаре велел заполнять любой чушью, лишь бы не молчать. Но Коля молчал. Потому что в этой тишине было что-то настоящее. Не фальшивое. Не натянутое, как струна.
— Ну? — спросила Ева, доставая тетрадь. — Будешь слушать или будешь делать вид, что читаешь свою книгу? Которая, кстати, вверх ногами.
Коля посмотрел на «Цифровую обработку сигналов». Корешок действительно смотрел вверх, страницы лежали вниз головой, и буквы плясали в безумном канкане.
— А, это я так... тренирую мозг. Чтение задом наперёд развивает когнитивные способности.
— Врёшь ты всё, — Ева беззлобно улыбнулась. — Но это мило. Ладно, слушай. Только не смейся.
Она открыла тетрадь на первой странице, прокашлялась (театрально, как актриса перед монологом) и начала:
«Асфальт вздыхает под шинами "Самсунга",
Курьерская доля — бензин и тоска.
Я везу вам суши с улыбкой натужной,
А дома — разбитая кружка у раковины ждёт носка...»
Коля слушал. Слушал и не верил, что эти слова — про город, про одиночество, про вечную гонку за деньгами и смыслами — может писать девушка, которая развозит суши на велосипеде. В стихах была боль. Но не та боль, от которой хочется плакать, а та, от которой хочется взять человека за руку и сказать: «Я здесь. Я вижу тебя».
— Ну? — спросила Ева, закончив стихотворение и захлопнув тетрадь. — Плохо, да? Я знаю.
— Хорошо, — сказал Коля. — Очень хорошо. У тебя там — про натужную улыбку — это прямо в точку. Я всегда так же улыбаюсь, когда иду на экзамен, который не сдал.
— Ты не сдаёшь экзамены?
— Сдаю. Но улыбка всё равно натужная. Потому что боязно.
Они замолчали снова. Но теперь молчание было другим — доверительным, как одеяло, которым укрываешься в холодную ночь. Коля чувствовал, что может сказать что угодно — о паяльнике, о транзисторах, о теореме Ферма — и она не засмеётся. Или засмеётся, но по-доброму.
— А ты, — Ева посмотрела на него в упор. — Ты зачем это всё затеял? Друг твой, Тёма, эти салоны, стрижки? Ты же раньше был... другим.
— Другим?
— Ну, настоящим. В свитере этом, в очках. Ты был похож на человека, который знает что-то важное, чего не знают другие. А сейчас... — она запнулась. — Сейчас ты похож на всех.
Коля почувствовал укол. Не больно, но точно — как иголкой.
— Тёма говорит, что я должен стать лучше, — сказал он. — Чтобы нравиться девушкам. Чтобы быть успешным. Чтобы...
— Чтобы кому? — перебила Ева. — Ему? Или себе?
И тут Коля понял. Понял с той внезапностью, с какой понимают формулы великие математики — озарением, вспышкой, которую невозможно объяснить, но можно прочувствовать всем нутром.
Он ничего не должен. Никому. Кроме себя.
— Себе, — тихо сказал он. — Наверное, себе. Я просто не знал, какой я есть. Я думал, что тот, в свитере и очках — это неправильный. А теперь я ношу линзы, которые натирают глаза, и боюсь, что они выпадут, если я чихну. И я не знаю, правильный ли я сейчас.
— Никто не знает, — пожала плечами Ева. — Главное — не врать. Себе не врать.
Она встала с лавочки, засунула тетрадь в рюкзак.
— Мне пора. Заказы. Но я рада, что ты пришёл. Ты... — она подумала. — Ты не такой, как все. Даже в этой дурацкой рубашке.
— Она от Тёмы, — признался Коля. — Он купил.
— Я знаю. Он весь такой — купленный. А ты — нет. Иди домой, сталкер. И надень свои очки. Линзы тебе не идут.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая не требует ничего взамен — и ушла в сторону станции метро «Василеостровская», которая гудела под землёй, выпуская и заглатывая людские потоки.
Коля остался один. Солнце тем временем окончательно покраснело, растеклось по горизонту, как варенье по тарелке, и начало медленно погружаться в залив — туда, где, по слухам, живут русалки и утопленные надежды петербургских романтиков.
Он достал из кармана очки. Роговую оправу, с изолентой на дужке. Надел. Мир тут же стал мягче, роднее, словно вернулся домой после долгой командировки.
— Привет, реальность, — сказал он.
В этот момент из-за угла выскочил Тёма. Весь взмыленный, с телефоном в руке.
— Ну?! — закричал он издалека. — Как прошло? Вы целовались? Говорил ли ты ей про фрейминг? Включил ли доминирование?
— Нет, — сказал Коля. — Я читал ей книгу вверх ногами и слушал стихи про курьеров.
— И всё?
— И всё.
Тёма опешил. Он сел на лавочку, выдохнул.
— Коля, ты странный. Но, чёрт возьми, у тебя получается. Она ведь тебя ждала. Сама. Без пикапа. Как ты это делаешь?
— Не знаю, — пожал плечами Коля. — Может, потому что я не делаю. Просто сижу и слушаю.
Тёма задумался. Впервые за долгое время он выглядел не как уверенный в себе мачо, а как обычный парень, который тоже чего-то не понимает в этой жизни.
— Слушай, — сказал он. — А давай устроим спор?
— Какой ещё спор?
— Ну, помнишь, я говорил про соревнование? Кто больше девушек... ну, познакомит за месяц. Ты говоришь, что твой метод — просто быть собой. А я говорю, что моя система работает лучше. Давай проверим?
— Тёма, это глупо.
— Глупо? А что не глупо? Сидеть на лавочке и читать стихи? Коля, жизнь — это игра. И тот, кто не играет, проигрывает по умолчанию.
Коля посмотрел на друга. В его глазах горел азарт — тот самый, который когда-то помог Тёме стать тем, кто он есть. Или тем, кем он притворяется.
— А на что спорим? — спросил Коля, удивляясь сам себе.
— На желание. На ящик крафтового пива. На... на чувство собственного превосходства. Да хотя бы на то, чтобы понять, кто из нас прав.
— Хорошо, — сказал Коля. — Но с одним условием.
— С каким?
— Если я выиграю, ты перестанешь меня учить. И примешь меня таким, какой я есть. В свитере, в очках, с паяльником.
— А если выиграю я — ты продолжишь обучение. До победного конца.
— Идёт.
Они пожали руки. Тёма достал телефон, открыл календарь.
— Месяц. Ровно. С сегодняшнего дня. Считаем только качественные знакомства. Не просто «привет-пока», а реальный контакт. Свидание, обмен контактами, повторная встреча.
— А как считать? — спросил Коля. — На очки?
— Договоримся. Каждый ведёт учёт. Через месяц — финал.
И они разошлись. Тёма — в сторону метро, Коля — к своему дому, где на пятнадцатом этаже горел свет в бабушкиной комнате.
Он зашёл в подъезд, поднялся на лифте, открыл дверь ключом. Варвара Сергеевна сидела на кухне, пила чай с облепихой и смотрела сериал про следователей.
— Ну как? — спросила она, не поворачивая головы.
— Нормально, бабушка. Я, кажется, поспорил с Тёмой.
— На что?
— На желание.
— Дураки, — сказала бабушка и выключила телевизор. — Всю жизнь спорите, а смысл? Любовь — она не в спорах, Коля. Она в том, чтобы быть рядом. Иди спать.
Коля лёг в кровать, надел наушники, включил «АукцЫон». Леонид Фёдоров пел про «дорогу, которая ведёт к дому». И Коля думал о Еве. О её стихах. О её «не ври себе».
Красный диод на датчике настроения давно погас. Жёлтый так и не зажёгся — он был сгоревшим. Но внутри у Коли светилось что-то другое. Не цветное, не измеримое. Что-то, что не требует светодиодов.
Наверное, это и есть жизнь.
Глава 9. Спор, который разгорается, как спичка в пороховом погребе
Двадцать второе июня, воскресенье. Петербург, квартира Коли Стеклова, комната-лаборатория, она же — место обитания биоматериала под кодовым именем «Колян версия 2.0». Время — десять утра. За окном — классический петербургский парадокс: солнце светит с такой интенсивностью, будто хочет обжечь грешников, но термометр упрямо показывает +11. Дворник дядя Вова метёт асфальт, на котором ещё не просохли лучи после вчерашнего ливня. В небе — самолёт, оставляющий белый след, похожий на огромный знак вопроса. Коля сидит за столом, прихлёбывает бабушкин чай с облепихой (Варвара Сергеевна верит, что облепиха лечит всё — от прыщей до экзистенциального кризиса) и смотрит на включённый ноутбук. На экране — чистый документ «Microsoft Word». Заголовок: «План действий на месяц соревнования». Ниже — пустота.
— Если бы мои мысли были буквами, — сказал Коля пустоте, — я бы уже написал «Войну и мир». Но мысли почему-то буквами не становятся. Они становятся помехами.
Он отхлебнул чай. Облепиха обожгла губы, но Коля не заметил — он пребывал в том особом состоянии фрустрации, когда любая физическая боль кажется приятным отвлечением от душевной.
Спор с Тёмой, заключённый вчера на лавочке под аккомпанемент блоковских клёнов, казался теперь абсурдным. Целый месяц. Соревнование по знакомству с девушками. Кто больше — тот и прав. Какая, спрашивается, правда может родиться из такого идиотского состязания?
А всё-таки родится. Коля это чувствовал.
В дверь постучали — специфическим стуком: три быстрых, два медленных. Это был Тёма. У них с Колей был детский код: три быстрых — «я пришёл с хорошими новостями», два медленных — «но они касаются не тебя, а меня». Коля вздохнул и крикнул:
— Входи, самозванец.
Тёма ввалился в комнату с видом триумфатора, который только что покорил Эверест, а теперь ищет, куда бы воткнуть флаг. На нём была новая толстовка цвета хаки (с надписью «На связи»), волосы уложены в очередной архитектурный изыск, и даже кроссовки сегодня были не белые, а лимонно-жёлтые — «чтобы привлекать внимание, но не провоцировать», как он выразился.
— Колян, я придумал систему! — выпалил он, не здороваясь.
— Здравствуй, Тёма.
— Здравствуй, привет. Система! Мы будем считать баллы. Знакомство в реальной жизни — 1 балл. Обмен контактами — 2 балла. Свидание — 3 балла. Поцелуй — 5 баллов. Всё, что выше — джокер, обсуждается отдельно.
— Ты хочешь оценивать человеческие отношения в числовом эквиваленте? — Коля поднял бровь (жест, которому его научил Владик на третьем сеансе косметологии — «поднимайте бровь, это делает лицо интеллектуальным»). — Это напоминает мне теорию игр. Там тоже все пытаются просчитать иррациональное.
— А ты не умничай. Просто скажи: согласен?
— Согласен, — вздохнул Коля. — Но с одним дополнением.
— Каким?
— Если один из нас влюбится — он автоматически выигрывает, независимо от баллов.
Тёма замер. Потом медленно улыбнулся.
— Это нечестно. Влюбиться может каждый дурак. А вот система — это наука.
— Тогда не согласен. Хочешь спора — играй по-настоящему. Не только цифры, но и чувства.
— Чувства, — Тёма произнёс это слово так, будто оно было иностранным. — Ладно. Идёт. Но честно: мы фиксируем всё. С сегодняшнего дня.
Он достал телефон, открыл заметки и написал: «День 1. Коля — 0. Тёма — 0».
— Старт, — сказал он и нажал воображаемый таймер.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Я пошёл. У меня сегодня три тусовки: утром бранч с блогерами, днём открытие выставки современного искусства (там будет много девушек в очках без диоптрий), вечером — квартирник у Лиссы. Я за месяц наберу столько, что ты ахнешь.
— А я что должен делать? — спросил Коля.
— А ты сиди с курьершей своей. Читай стихи. Посмотрим, кто кого.
Тёма хлопнул дверью так, что с книжной полки упал учебник по функциональному анализу. Коля поднял его, погладил обложку, как старого друга, и положил на место.
— Ничего ты не понимаешь, Тёма, — сказал он пустой комнате. — Любовь — это не баллы. Это когда человек смотрит на твои прыщи и не отворачивается. Это когда ты готов слушать стихи про суши и видеть в них поэзию.
Он взял телефон, открыл чат с Евой (они обменялись номерами вчера, перед расставанием — Коля набрался наглости и сказал: «А давай, если я буду хотеть послушать ещё стихи, я тебе напишу?», и Ева ответила: «Пиши, сталкер, только не спамь»).
«Привет, — написал Коля. — Ты сегодня работаешь?»
Через минуту пришёл ответ: «Да. Суши, роллы, вечная грусть. А ты что делаешь?»
«Спорим с Тёмой. Кто больше девушек познакомит за месяц».
«Серьёзно? Ты идиот?»
«Возможно. Но в этом идиотизме есть своя логика. Хочешь вечером встретиться? Я прочитаю тебе свои стихи».
Пауза затянулась на целых пять минут. Коля успел понервничать, выпить ещё облепихи, протереть пыль с датчика настроения (диоды которого, напомним, молчали) и написать в черновике ответное сообщение на случай, если Ева откажется.
Но она не отказалась.
«Ладно, сталкер. В 20:00 на лавочке. Но если твои стихи будут хуже моих — заставлю тебя везти меня на велосипеде через весь город».
«Идёт. Только у меня велосипеда нет».
«Купишь».
И поставила смайлик — не обычный, а ;-) — который Коля истолковал как «флирт, но не уверена».
Остаток дня Коля провёл в творческих муках. Он никогда не писал стихов. Ну, то есть в школе писал, конечно, как все: «Мама, мама, я тебя люблю, я тебе цветы подарю» — но это не считалось. А тут нужно было нечто ироничное, лёгкое, но с подтекстом. Что-то, что заставило бы Еву улыбнуться, но не закатить глаза.
Он перерыл интернет в поисках вдохновения. Прочитал «Облако в штанах» — слишком страстно. «Стихи о советском паспорте» — неактуально. «Чёрного человека» — депрессивно.
— Бабушка, — крикнул он в коридор. — А вы в молодости стихи писали?
Варвара Сергеевна возникла на пороге, как привидение с полотенцем.
— Писала, — сказала она. — Посвящала одному жеребцу с физтеха. Он потом оказался женатым, гад. Но стихи были хорошие. Хочешь, покажу?
— Не надо, — быстро сказал Коля. — Я сам.
Он сел за стол, взял ручку (да-да, настоящую, шариковую, а не клавиатуру — для аутентичности), и начал писать. Строчка выходила кривая, вторая — ещё хуже. На третьей он перечеркнул всё и начал заново.
Через два часа родилось нечто. Это нечто Коля переписал в тетрадь, которую купил специально в переходе метро — такую же клетчатую, как у Евы. Сложил в рюкзак и отправился на лавочку, предвкушая провал.
Вечер, как назло, выдался ветреным. Клён шумел так, что листья казались взволнованной толпой. Ева сидела на своём обычном месте, прижимая тетрадь к груди.
— Явился, поэт, — сказала она без зла. — Читай.
Коля сел рядом, выдохнул и открыл тетрадь.
— Это... это не очень. Я предупреждаю.
— Читай, кому говорят.
И Коля прочитал. Голос его дрожал, но он старался:
*«Мой транзистор дышит медью и тоской,
Резисторы горят, как звёзды в унисон.
Я паял твой портрет платой звуковой,
Но вышел не портрет, а синий, синий сон.
Он мигает в такт пульсу моих вен,
Когда ты проходишь мимо по весне.
Я собрал любовь из сгоревших схем,
Но она не работает — и пофиг мне.
Потому что между «землёй» и «плюсом»
Есть зазор, называемый жизнью.
Я прощаю тебе твои суши и грусть,
Ты прости мне мои транзисторные мысли».*
Он замолчал. Ева молчала тоже. Секунду. Другую. Третью.
— Это... — начала она.
— Я знаю, это ужасно, — перебил Коля. — Транзисторы, паяльник, портрет звуковой... что за чушь? Я просто не умею...
— Коля, — Ева взяла его за руку. — Заткнись.
Она улыбалась. Улыбалась так, что в уголках глаз собрались маленькие морщинки — верный признак искреннего смеха, не наигранного.
— Это гениально. В своём роде. Ты сравнил любовь с неработающей схемой. Я такого ещё не слышала.
— Так плохо, что даже смешно?
— Так хорошо, что даже страшно, — она отпустила его руку (и он тут же пожалел об этом). — Ладно, стихи твои засчитываются. Но в следующий раз я буду читать свои. А ты — слушать.
— Договорились.
И они сидели на лавочке до тех пор, пока солнце не скрылось окончательно, уступив место белым ночам, а белые ночи — первым фонарям. Говорили о пустяках: о суши, о которых Ева знала всё (например, что роллы с угрём заказывают самые одинокие люди, а с авокадо — самые счастливые); о транзисторах, о которых Коля мог рассказывать часами (но ограничился десятью минутами, чтобы не усыпить Еву); о книгах; о жизни.
А в это время Тёма, согласно его Max-сторис, пил матчу с тремя блогершами, позировал на фоне абстрактной картины (которая стоила как полкомнаты Коли) и улыбался в камеру с видом человека, который точно знает, что он выигрывает.
Но выигрывал ли?
Глава 10. Первая неделя Тёмы: Блистательный триумф, или Как легко быть богом, когда вокруг одни нимфы
Конец июня. Петербург, три локации за семь дней — от набережной Фонтанки до крыши на Лиговском проспекте. Время действия — семь суток, вместивших в себя всё: от утреннего капучино в «Мечтателях» до ночного стояния на карнизе в компании девушек, чьи имена Тёма забывал ровно через три минуты после того, как они называли ему свои. Погода в эти дни была капризной, как балерина перед премьерой: утром — солнце, днём — дождь, вечером — град, ночью — снова белесая дымка, сквозь которую не видно звёзд, зато видно будущее, которое почему-то всегда кажется радужным, когда тебе двадцать два и ты только что проснулся в чужой постели.
День первый. Бранч с блогерами.
Локация: кафе «Кофеин» на Жуковского, где ванильные латте стоят как полет в эконом-классе до Калининграда, а утренний свет сочится сквозь огромные окна, подсвечивая лица посетителей так, будто они уже умерли и попали в скандинавский рай.
Тёма сидел за столиком в компании трёх девушек: Алины (тысяча подписчиков, профиль — «стиль жизни в Петербурге», на самом деле — съёмная студия на Обводном), Кристины (пять тысяч подписчиков, профиль — «путешествия», на самом деле — два выезда в Парголово за год) и Лены (двести подписчиков, профиль — «личный блог», на самом деле — просто Лена, которая хочет быть как Алина, но пока только развозит рекламу гидроочистителя).
— Девчонки, — Тёма поднял чашку с рафом, украшенную пеной в виде сердечка. — Вы прекрасны. Как белые ночи. Как этот город. Как тот момент, когда ты понимаешь, что жизнь удалась.
— Ой, Тёмочка, — Алина захлопала ресницами, наклеенными в три слоя. — Ты такой поэт. Вот прям словами прямо в сердце.
— Не в сердце, — поправил Тёма. — В душу. Сердце — это орган. Душа — это состояние.
Кристина захихикала и достала телефон — сфотографировать раф. Лена просто смотрела на Тёму с такой надеждой, что если бы надежда была материальной, она бы уже прожгла дыру в его новой толстовке.
— Кстати, — Тёма сделал паузу, выдержанную по законам драматургии. — У меня к вам предложение. Сегодня вечером — открытие выставки на Василеостровской. Будет вино, искусство, люди. Приходите. Я отмечу вас в сторис.
— Ой! — хором сказали девушки.
Три контакта в телефонной книге. Три обещанных прихода. Три балла по системе Глеба Касперского (1 балл за знакомство, плюс бонус за «качественный старт диалога»). Тёма мысленно поставил галочку.
День второй. Открытие выставки «Невыносимая лёгкость бытия».
Локация: подвал на 6-й линии, превращённый в арт-пространство, где картины развешаны так, чтобы на них обязательно натыкались локтями и потом извинялись.
Выставка оказалась скучной, как лекция по истории КПСС, но Тёма не скучал. Он работал. Перемещался от группы к группе, как шахматный ферзь — неспешно, но с убийственной эффективностью.
— Здравствуйте, вы не подскажете, что здесь за красный квадрат? Или это Малевич, или я ничего не понимаю в искусстве, — это был вход в разговор с девушкой по имени Женя, студенткой Академии Штиглица, которая носила берет и считала, что это оригинально.
— А вы знаете, что в этом месте сто лет назад была прачечная? И если прислушаться, до сих пор слышно, как кипит вода, — это было для Маши, экскурсовода-фрилансера, которая любила мистику и верила в домовых.
— Я тоже не понимаю, зачем мы здесь. Может, сбежим на крышу? — это сработало с Катей, которая пришла на выставку только потому, что обещали бесплатное вино.
К вечеру в заметках Тёмы значилось: +5 новых знакомств, +3 обмена телефонами (две девушки дали номер сразу, одна — инстаграм, потому что «звонить это так прошлый век»). Итого за два дня: 7 баллов по внутренней системе.
Тёма сидел на подоконнике, пил третье бесплатное вино и чувствовал себя Наполеоном после Аустерлица.
— Колян, — написал он другу в мессенджере. — Как твои успехи? Можешь не отвечать, я и так знаю. 0 баллов. Тишина. Штиль. Мёртвый штиль.
Через минуту пришёл ответ: «Я не веду счёт. Просто живу».
«Ну-ну, — усмехнулся Тёма. — Просто живи. Посмотрим, как ты запоешь через месяц».
День третий. Квартирник у Лиссы.
Локация: коммунальная квартира на Лиговском, где обитали музыканты, художники и один фокусник, который показывал трюки с платком и называл это «манифестом современного иллюзионизма».
Лисса, хозяйка вечера, была в ударе: она надела платье, которое, казалось, состояло из одних блёсток и надежды, и ходила между гостями с бокалом просекко, оставляя за собой шлейф из духов «Tom Ford» и лёгкого презрения ко всем, кто не носит «Tom Ford».
Тёма пришёл с двумя девушками — вчерашней Катей (та, с крыши) и новой знакомой Викой, которую подхватил по дороге. Две девушки на одного — это уже статус. Это уровень «мачо второго созыва».
— О, Тёма, — Лисса обняла его, чмокнув в щёку. — А где твой подопечный? Коля? Я хотела посмотреть, как он там после стрижки.
— Коля читает стихи курьерше на лавочке, — усмехнулся Тёма. — У него другие методы.
— Какие? — Лисса удивилась.
— Девственные. Слушает, вздыхает, читает. Словом, фарс.
— А тебе не кажется, — Лисса замялась, подбирая слова, — что иногда фарс — это и есть правда? А твоя система — это... ну, как маскарад?
— Лисса, дорогая, — Тёма поцеловал ей руку. — Всю жизнь — маскарад. Вопрос только в том, кто лучше играет.
Лисса хотела что-то ответить, но в этот момент в комнату вошёл Эдик — её бывший/текущий/будущий — и они начали выяснять, кто кому должен за вчерашний ужин. Тёма воспользовался паузой и переместился к гитаристу, который играл «Кино» в акустике.
Гитарист был молод, бородат и пел так, будто у него сломали позвоночник, но он всё равно счастлив. Вокруг него собрались девушки. Тёма примкнул к ним, подпевая фальцетом:
— «...вместо тепла — зелень стекла, вместо огня — дым...»
— Ты хорошо поёшь, — сказала одна из девушек — Алиса, с фиолетовыми волосами и пирсингом в носу.
— Я вообще много чего умею, — скромно ответил Тёма. — Например, отличать настоящую поэзию от графоманства.
— И как, отличаешь?
— Тебя — сразу отличил. Ты настоящая.
Алиса засмеялась, и Тёма понял, что сегодняшний вечер принесёт ещё один контакт в коллекцию.
Дни четвёртый, пятый, шестой.
Они слились в один непрерывный калейдоскоп: кофейни, бары, набережные, чьи-то квартиры, чьи-то губы, чьи-то имена, которые Тёма записывал в заметки и тут же забывал, потому что зачем помнить, если завтра будет новая?
К вечеру шестого дня статистика Тёмы выглядела внушительно: 14 знакомств, 8 обменов контактами, 2 свидания (оба завершились поцелуем — по 5 баллов каждое). Итого: 14 + 16 + 10 = 40 баллов.
Он чувствовал себя хозяином мира. Он выложил сторис с подписью «Кто не рискует, тот не пьёт шампанское» и фотографией заката на фоне Петропавловки. Подписчики ставили сердечки. Девушки писали в директ. Жизнь удалась.
День седьмой. Вечер.
Локация: та самая лавочка у дома Коли, куда Тёма пришёл неожиданно, чтобы похвастаться.
Погода: после недели дождей и солнца наконец установилась та самая петербургская гармония, когда не жарко, не холодно, а просто — влажно и тоскливо, но почему-то красиво. Клён шумел, как живой организм, переживающий кризис среднего возраста.
Коля сидел на лавочке один. Евы не было — она уехала развозить заказы. На Коле был старый бабушкин свитер (он сдался, чёрт возьми, сдался под напором комфорта) и очки с изолентой.
— Ты в своём репертуаре, — усмехнулся Тёма, подходя. — Свитер, очки, лавочка. Ну что, бомж-стайл?
— Привет, Тёма. — Коля не обиделся. — Как твои подвиги?
— 40 баллов за неделю, брат. 40! Ты вдумайся. Если так пойдёт дальше, через месяц у меня будет 160. А у тебя? — он заглянул в блокнот, который Коля держал в руках. — О, вижу. Один контакт. Ева. Одно свидание. Один поцелуй? Был поцелуй?
— Не твоё дело, — Коля покраснел.
— То есть не было, — Тёма вздохнул. — Коля, ну сколько можно? Ты как тот транзистор, который никак не включится.
— А ты как звонок в дверь, который никто не открывает, потому что всем надоел.
— Остроумно. Но не остро. Слушай, я пришёл не спорить, я пришёл сказать: у меня через два дня встреча с Масяней. Ты знаешь, кто это?
— Масяня? Это блогер? Та, у которой полмиллиона подписчиков?
— Она самая. Феминистка, активистка, «голос поколения». Она пригласила меня на интервью. Говорит, хочет поговорить о «современной маскулинности».
— И зачем ей ты?
— Потому что я — пример. Успешный, уверенный, современный. Она хочет показать, что маскулинность может быть разной. Не только токсичной.
Коля скептически поднял бровь.
— И ты туда пойдёшь?
— А почему нет? Это пиар. Это охваты. Это — баллы, Коля. Баллы, которые ты не понимаешь.
— Иди, — Коля пожал плечами. — Только смотри, не лопни от важности.
Тёма развернулся и пошёл прочь. Спина его была прямой, как киль корабля, идущего на таран. Но на полпути он остановился.
— Коля, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты правда думаешь, что твоя Ева — это… ну, навсегда?
— Не знаю. Но я хочу это проверить.
— А если не получится?
— Тогда будет больно. Но я хотя бы попробовал. А ты когда в последний раз пробовал по-настоящему? Не по системе, не по баллам, а так — чтобы сердце замерло?
Тёма молчал долго. Потом махнул рукой и ушёл в темноту, освещённую редкими фонарями и сотнями окон, за которыми жили чужие жизни.
А на лавочке остался сидеть Коля, пахнущий свитером и облепихой, и смотрел на телефон. Ева написала: «Завтра не смогу. Заказов много. Но в среду — давай. Я приду с новыми стихами. А ты приходи со своими транзисторами. И не забудь свитер. Он тебе идёт».
Коля улыбнулся. Потом открыл заметки, нашёл учёт спорных баллов, где у него стояла жирная единица (одно знакомство с Евой) и написал рядом: «+100. За то, что сердце бьётся чаще».
И выключил телефон.
Пусть Тёма считает своих нимф. У Коли была своя война. И она не измерялась баллами.
Глава 11. Первая неделя Коли: Парадокс ботаника, или Как нечаянная искренность покоряет сердца быстрее любых «открывашек»
Конец июня — начало июля. Петербург, семь дней, семь встреч, семь маленьких чудес, которые не вписывались ни в одну систему Глеба Касперского. Погода в эти дни словно сошла с ума окончательно: то ливень стеной, то солнце, от которого болят глаза, то туман, в котором исчезают дома, как в романах Достоевского, когда героям пора бы остановиться, но они продолжают идти. Коля Стеклов, вооружённый очками с изолентой и старым свитером (бабушка выстирала его с кондиционером, и он пах теперь не нафталином, а лавандой), вышел в мир с одной только тактикой — никакой тактики. И мир, надо же, ответил ему взаимностью. Так физик, который перестаёт измерять квантовую систему, вдруг обнаруживает, что она ведёт себя совсем не так, как предсказывали формулы.
День первый. Вторник. Астролог, которая искала пятую стихию.
Локация: книжный магазин «Подписные издания» на Литейном, где пахло бумагой, типографской краской и безнадёгой интеллигентов, которые ищут смысл жизни между обложками.
Коля зашёл сюда случайно — прятался от дождя, который налетел внезапно, как обвинение в нелюбви к родине. Он стоял у стеллажа с технической литературой, перелистывал «Схемотехнику для начинающих» (хотя давно уже был не начинающим, а так, для души), когда рядом остановилась девушка.
— О, — сказала девушка, заглядывая в книгу через его плечо. — А вы инженер?
Она была невысокого роста, с русыми волосами, собранными в небрежный пучок, и в одежде, которая состояла из одних только слоёв — кардиган поверх свитера поверх футболки, будто она готовилась к зиме в июне. В руках она держала книгу астрологического содержания — Коля заметил созвездия на обложке.
— Нет, — сказал Коля. — Студент. Матмех. Но схемы паяю для души.
— О, матмех! — глаза девушки загорелись. — А вы верите в судьбу?
— В судьбу? — Коля задумался. — Скорее в теорию вероятностей. Судьба — это когда случайность повторяется достаточно часто, чтобы казаться закономерностью.
Девушка засмеялась. Смех у неё был звенящий, как колокольчик на двери магазина, которую открывают слишком резко.
— Меня зовут Агата, — представилась она. — Я астролог. Ну, учусь на астролога. Ещё год — и буду консультировать звёзды.
— А звёзды согласны?
— Звёздам всё равно. Звёзды — это просто газ и пыль. А людям нужны объяснения. Я даю им красивые объяснения.
— Хорошая бизнес-модель, — кивнул Коля.
Они проговорили два часа. Два часа! В книжном магазине, стоя у стеллажа с технической литературой, пока Агата рассказывала о том, как планеты влияют на характер (Коля слушал с научным любопытством, но внутренне переводил её метафоры на язык физики), а Коля рассказал о том, как спаял датчик настроения, у которого сгорел жёлтый диод.
— Это очень символично, — сказала Агата. — У тебя в натальной карте Венера в Рыбах. Ты романтик, но боишься радости. Жёлтый — цвет радости. Он сгорел, потому что ты запрещаешь себе быть счастливым.
— И что делать?
— Почини диод.
Она улыбнулась, достала телефон, записала номер Коли (он дал без сомнений — потому что Агата не вызывала у него трепета, она была как старшая сестра, только с другой планеты) и ушла, пообещав прислать его гороскоп на неделю.
Коля остался стоять с открытым ртом.
— Я только что познакомился с девушкой, — сказал он сам себе. — В книжном магазине. Просто разговаривая о диодах.
Баллы по системе Тёмы: 1 (знакомство) + 1 (обмен контактами, потому что номер она дала сама) = 2. Но Коля не считал.
День второй. Среда. Инженер с его же кафедры.
Локация: университет, коридор между третьей и четвёртой аудиториями, где даже летом царит полумрак, а воздух пропитан потом первокурсников и надеждой второкурсников.
Коля пришёл сдавать лабу по цифровой обработке сигналов. Он стоял у двери, ждал очереди, и листал в телефоне схему, которую вчера дорисовывал. Рядом кто-то вздохнул.
— Тоже этот ужас сдаёшь? — спросил голос.
Коля поднял голову и увидел девушку. Нет, не так. Он увидел ДЕВУШКУ. Она была в джинсах, кедах и футболке с надписью «Keep calm and study math». Волосы у неё были коротко стрижены, под мальчика, но это не делало её менее женственной — наоборот, подчёркивало глаза: огромные, серые, как небо над Финским заливом в шторм.
— Я тоже, — Коля кивнул. — Схема четвёртая. Фильтр низких частот.
— А, та самая, где операционный усилитель капризничает? Я её вчера пять часов мучила. Потом поменяла конденсатор, и всё заработало.
— Ты поменяла конденсатор? — Коля почувствовал неожиданный прилив восхищения. — Какой номинал?
— 100 микрофарад, 16 вольт. Вместо 50-ти.
— Правильно. Я бы тоже поставил.
Они посмотрели друг на друга с уважением, которое возможно только между людьми, понимающими разницу между танталовым и электролитическим конденсатором.
— Меня зовут Соня, — сказала девушка. — Я с потока А. Перевелась с физтеха, потому что у них подход устаревший.
— Коля. С потока Б. Ниоткуда не переводился, потому что лень.
Соня засмеялась. Смех у неё был короткий, деловой, как щелчок выключателем.
Они проговорили двадцать минут — пока преподаватель не вызвал Колю. За это время Коля успел узнать, что Соня собирает радиоприёмники на лампах (лампы, Карл! Как в двадцатом веке), терпеть не может цифру за её «бездушность» и мечтает после института уехать в деревню и чинить там тракторы.
— Это прикольно, — сказал Коля перед тем, как зайти в аудиторию. — Ты первая девушка, которая знает, чем отличается транзистор от резистора.
— А ты первый парень, который не удивился, что я это знаю, — ответила Соня.
Они обменялись номерами. Не для романа, а «для консультаций по лабораторным». Но Коля чувствовал: это знакомство было важным. Не в романтическом смысле, нет. В человеческом.
Баллы по системе Тёмы: +2 (знакомство и контакт). Но Коля опять не считал. Он просто радовался, что мир полон интересных людей.
День третий. Четверг. Девушка, которая любила радиоэлектронику.
Локация: барахолка на Удельной, где торгуют старьём, радиодеталями и историями, которые никто не хочет слушать. Время — утро субботы, на самом деле, но в хронологии Коли это был третий день его «недели чудес».
Пасмурно. Дует ветер с залива, принося запах водорослей и ностальгии по лету, которого ещё не было. Коля бродил между рядов, искал старые советские микросхемы для своего нового проекта — генератора шума (нужно для калибровки акустических систем, но на самом деле просто хотелось посмотреть, как шум превращается в музыку).
— Выбираем? — спросил продавец — дед с лицом, изрезанным морщинами, как карта боевых действий.
— Выбираю, — кивнул Коля.
— А вы смотрите, не берите китайское. Китайское — оно через год дохнет. Наше, советское — оно вечное.
В этот момент рядом с Колей остановилась девушка. Она была в кожаной куртке, с рюкзаком, из которого торчал осциллограф (реальный, рабочий, с электронно-лучевой трубкой!). Девушка взяла в руки коробку с транзисторами КТ315 (знаменитые «зелёные капли», которые знает каждый радиолюбитель) и сказала продавцу:
— Сколько за сотню?
— Сотня? — продавец крякнул. — Триста рублей. Дорого? Дешевле не найдёшь.
— Беру, — девушка достала кошелёк.
Коля не выдержал.
— Извините, — сказал он. — Вы тоже радиолюбитель?
Девушка подняла голову. У неё было круглое лицо, веснушки на носу и тёплые, карие глаза, в которых горел тот самый огонь, который Коля видел только у себя в зеркале, когда паял до трёх ночи.
— Радиолюбитель — это громко сказано, — ответила она. — Скорее, коллекционер. У меня дома целая лаборатория. Всё, что с лампами и транзисторами — моё. Цифра — не моё.
— Цифра — это обман, — поддержал Коля. — Аналог — это душа.
— О, — девушка улыбнулась. — Ты понимаешь.
Её звали Рита. Она работала звукорежиссёром в маленькой студии на Петроградке, собирала ламповые усилители на заказ и мечтала открыть музей советской электроники. Коля рассказал ей про свой датчик настроения, про сгоревший жёлтый диод. Рита сказала:
— Я могу починить. У меня есть такой же диод. Я тебе дам.
— А что ты хочешь взамен? — спросил Коля.
— Ничего. Просто потому что ты свой. Нас, аналоговых людей, мало. Мы должны держаться вместе.
Они обменялись контактами — и Коля пообещал прийти к ней в студию, послушать, как звучат лампы вместо транзисторов.
Баллы: +2. Но Коля думал не о баллах. Он думал о том, что мир полон людей, которые понимают его без слов. Почему он раньше их не замечал?
Дни четвёртый, пятый, шестой.
Они прошли в тени Евы. Ева была главной. Ева была той, ради кого Коля каждый вечер приходил на лавочку (или на встречи в других местах — например, в парке, или на крыше, или просто на ступеньках у метро). Ева читала стихи. Коля слушал. Потом Коля читал свои — про транзисторы, про диоды, про то, как он боится, что жёлтый светодиод никогда не зажжётся. Ева смеялась. Потом они молчали. В молчании было уютно, как в старом свитере.
Никаких баллов. Никаких поцелуев. Просто два человека, которые нашли друг друга в городе, где найти кого-то труднее, чем иголку в стоге сена, потому что сено здесь — люди, а иголка — душа.
Но в этой тишине было больше счастья, чем во всех «открывашках» Глеба Касперского.
День седьмой. Воскресенье. Итоги.
Локация: квартира Стекловых, комната Коли.
Варвара Сергеевна принесла пирог с капустой (Коля обожал с капустой) и сказала:
— Ну что, герой-любовник? Рассказывай, сколько девок охомутал за неделю?
— Бабушка!
— Что «бабушка»? Я не слепая. Вон, телефон пищит каждые пять минут. Кто пишет? Агата, Соня, Рита? А ещё эта, Ева?
— Они просто друзья.
— Просто друзья не пишут в час ночи с вопросом «как настроение?», — Варвара Сергеевна поджала губы. — Но ты молодец. В мои годы такие жеребцы как ты... эх.
— Бабушка, хватит.
Бабушка ушла, оставив пирог и запах капусты. Коля взял телефон. Пришло сообщение от Тёмы: «Ну что? Мои успехи: 40 баллов за неделю! Твои: сколько? Небось, 2?»
Коля хотел ответить: «2», но передумал. Он написал:
«0».
«0? — удивился Тёма. — Как 0? Ты ни с кем не познакомился? А Ева?»
«Ева не считается. Ева не балл. Ева — это другой счёт. Ты всё равно не поймёшь».
«Я всё понимаю, — ответил Тёма. — Ты просто боишься признать, что проигрываешь».
«Я не проигрываю, — написал Коля. — Я просто играю в другую игру. Где не нужны баллы».
Тёма не ответил.
Коля положил телефон, взял паяльник и начал впаивать новый жёлтый диод в свой датчик настроения. Тот самый, который Рита дала ему на барахолке. Руки дрожали от волнения — вдруг не получится? Вдруг радость так и останется недостижимой, как жёлтый свет в конце тоннеля?
Он включил питание.
Синий загорелся. Красный моргнул и погас. И... жёлтый! Жёлтый зажёгся ровным, тёплым светом, похожим на свет лампы накаливания в комнате, где кто-то ждёт твоего возвращения.
— Работает, — прошептал Коля.
И почувствовал, как на душе стало светло. Не от диода. От того, что этот диод кто-то подарил. От того, что вокруг есть люди. От того, что Ева напишет завтра. От того, что жизнь — она не схемы, не баллы, не соревнования. Она — просто жизнь. И она — работает. Даже если иногда сгорают диоды.
Глава 12. Свидание на крыше. Катастрофа, достойная пера Еврипида, если бы он пил матчу латте и носил кеды
Восьмое июля, понедельник. Петербург, центр, дом на канале Грибоедова с видом на Спас-на-Крови — тот самый дом, где Тёма снимал квартиру для «особых случаев». Время — восемь часов вечера. Солнце стояло низко, как уставший чиновник перед концом рабочего дня, и отбрасывало длинные тени, похожие на пошатнувшиеся колонны Исаакия. Воздух был наполнен той особенной предгрозовой тяжестью, когда грудь сдавливает, а затылок ноет, и старые люди говорят: «К дождю», а молодые — «К чему-то эпичному». Западный ветер гнал с залива тучи, похожие на стадо разъярённых бизонов, и Коля, стоя у подножия дома, чувствовал себя ковбоем, который забыл дома и лошадь, и винчестер, и даже шляпу.
— Не переживай, — сказал Тёма, поправляя воротник рубашки (поло, персикового цвета, «под загар», хотя загар уже сошёл). — Всё по плану. На крыше — романтика, гитара, вино. Девушки будут в восторге. Ты привёл астролога, я привёл двоих — всех хватит.
— Я не привёл, — возразил Коля. — Я пригласил. Агата сама согласилась. Она сказала, что звёзды советуют ей сегодня быть на высоте. Буквально.
— Вот видишь! Вселенная за нас.
— Мне кажется, вселенная сейчас за дождь, — Коля поднял голову к небу, которое было уже не голубым, а свинцовым, как крышка люка канализации.
— Не дождик, а лёгкая морось, — отмахнулся Тёма. — Питер, детка. Привыкай. Погнали.
Они поднялись на лифте на девятый этаж, потом прошли через чью-то квартиру (хозяин, лысый мужчина в трениках, молча кивнул — видимо, привык к таким визитам), потом — по ржавой лестнице, которая вела на крышу. Лестница пахла мочой, надеждой и ещё чем-то неуловимо-поэтичным, чем пахнут все петербургские крыши после дождя.
Крыша оказалась плоской, покрытой рубероидом, с которого местами слезала краска, как кожа после загара. По периметру — парапет, за которым открывался вид на канал, купола, крыши соседних домов и бесконечную даль, где небо встречалось с землёй в поцелуе, полном взаимного непонимания.
На крыше уже были: гитара (инструмент, который никто не умел настраивать), пледы (постиранные, но с пятнами от предыдущих посиделок) и две девушки — те самые, которых Тёма пригласил «для баланса». Одну звали Лена (она была на открытии выставки, в берете), другую — Вика (та, с крыши, только другая, не помнил). Они пили просекко из пластиковых стаканчиков и щёлкали семечки.
— О, Тёмочка! — закричала Лена. — А мы уже начали без тебя. Ты такой пунктуальный, как швейцарские часы, которые сломались.
— Швейцарские часы не ломаются, — возразил Тёма.
— Ломаются, если их уронить с крыши, — философски заметила Вика.
Коля стоял в стороне, сжимая в руке бутылку красного полусладкого (Тёма сказал, что «девушки любят полусладкое, потому что оно не горькое, как жизнь»), и ждал Агату.
Агата пришла через десять минут — запыхавшаяся, с астрологической картой в планшете и коробкой пирожных.
— Извините, — сказала она. — Юпитер в квадратуре с Меркурием, маршрутка уехала из-под носа. Это знак.
— Какой? — спросила Лена.
— Что надо было идти пешком, — серьёзно ответила Агата. И добавила: — Привет, Коля. Ты сегодня выглядишь... как Венера в седьмом доме.
— Это хорошо?
— Это очень хорошо. Если ты, конечно, не ищешь конфликтов.
Коля не искал. Он вообще ничего не искал. Он хотел просто посидеть на крыше, посмотреть на город и, может быть, поговорить с Агатой о звёздах. Но Тёма, как всегда, всё усложнил.
— Итак, — объявил Тёма, вставая на импровизированную сцену (просто более ровный кусок рубероида). — Добро пожаловать на вечер «Романтика на высоте». Сегодня мы будем петь песни под гитару, пить вино и смотреть на звёзды.
— Звёзд не видно, — заметила Вика. — Тучи.
— Звёзды там, — Тёма поднял палец к небу. — Мы их просто не видим. Как любовь. Она есть, но не всегда проявляется.
— Философ, — хмыкнула Лена.
— Ты даже не представляешь.
Гитару настроили (то есть просто натянули струны, и она зазвучала как-то траурно), и Тёма начал петь. Пел он «Кино», переходя на «Агату Кристи», потом на «Сплина». Пел он фальшиво, но с душой, и девушки подпевали — каждая в своей тональности. Получалась какофония, которую можно было бы назвать перформансом, если бы организаторы перформанса были пьяны.
Коля сидел на пледе, пил вино (противное, приторное, как больничный сироп) и слушал Агату, которая рассказывала о знаках зодиака.
— Ты Скорпион, да? — спросила Агата.
— Лев, — ответил Коля. — Но я не верю.
— Лев? — Агата удивилась. — Ты не похож на Льва. Львы громкие, пафосные, любят внимание. А ты тихий, домашний. Может, у тебя Луна в Деве?
— У меня транзистор в коленвале, — буркнул Коля. — Это всё, что я знаю.
В этот момент накрапывать начало. Сначала редкие капли — «погодите, это не дождь, это слезы ангелов», сказал Тёма. Потом чаще — «ладно, ангелы плачут навзрыд». А потом хлынуло так, будто кто-то на небесах опрокинул ведро.
— Спасайтесь! — закричала Лена, и все бросились к люку, ведущему в подъезд.
Но было поздно. Дождь поливал не переставая, и за тридцать секунд все промокли до нитки. Пледы превратились в мокрые тряпки, гитара издала предсмертный звук и замолкла навсегда. Вино смешалось с дождевой водой и потекло по рубероиду розовыми ручейками, похожими на реки на карте Марса, где когда-то была жизнь.
— Я вся мокрая! — завопила Агата. — Мой гороскоп! Мой планшет! Мой Юпитер в квадратуре!
— Твой Юпитер теперь в луже, — сказала Лена, которая, несмотря на потоп, умудрялась щёлкать семечки.
Тёма пытался организовать эвакуацию, но поскользнулся на мокром рубероиде, упал и вывихнул палец. Он сидел на корточках, сжимал ушибленную руку и выл, но не от боли, а от унижения.
— Это провал, — прошептал он. — Полный провал.
А Коля смотрел на всё это и вдруг понял, что ему смешно. Не над Тёмой — над ситуацией. Над этим абсурдом: крыша, дождь, мокрые люди, пикап-вечеринка, которая превратилась в помойку.
Он засмеялся. Негромко, но искренне.
— Чему ты радуешься? — спросила Агата, укутывая планшет в футболку.
— Тому, что всё это не всерьёз, — ответил Коля. — Ты думаешь, звёзды заботятся о твоём планшете? Нет. Звёздам плевать. И дождю плевать. И городу плевать. И только мы тут бегаем, как муравьи, пытаемся сделать «романтику». А романтика — она не по плану. Она — когда ты мокрый, грязный, и тебе всё равно, потому что рядом тот, кто тебе нужен.
Он оглянулся. Евы не было. Ева не пришла на крышу. Ева была там, где всегда — на лавочке, под дождём? Или в своей коммуналке, писала стихи?
Коля вдруг резко захотел её увидеть. Нестерпимо.
— Я ухожу, — сказал он.
— Куда? — Тёма поднял голову. У него из волос текла вода.
— К Еве.
— Ты с ума сошёл? Ты мокрый, холодный, без зонта. Идиот.
— Идиот, который понял главное, — ответил Коля. — Романтика — не на крыше. Романтика — там, где тебя ждут.
Он спустился по лестнице (мокрыми ногами скользя), вышел на улицу и побежал. Бежал по набережной, по Литейному мосту, мимо Летнего сада, который темнел за решёткой, как чужой мир. Дождь хлестал по лицу, линзы (он сегодня надел линзы, потому что Тёма просил) натирали глаза, но он бежал.
И на углу, у перехода на Невском, он увидел её.
Ева стояла под козырьком магазина «Книги», мокрая? нет, не мокрая — влажная, с зонтом, который сломался, но она его всё равно держала, как знамя. В руке — тетрадь в клетку.
— Сталкер? — она удивилась. — Ты почему мокрый? Ты почему тут? Ты же должен быть на крыше с астрологом.
— Астролог утонула, — выпалил Коля. — Вернее, не утонула, но промокла. И Тёма упал. И гитара сдохла. И я понял, что мне нужна не крыша. Мне нужна... — он запнулся, — мне нужна ты.
Ева молчала. Дождь шумел.
— Ты дурак, — наконец сказала она. — Иди ко мне.
Она подошла, подняла свой сломанный зонт над их головами. Вода всё равно лилась, но теперь они были вдвоём под зонтом, который не спасал.
— Ты дрожишь, — сказала Ева.
— Не от холода, — ответил Коля. — От... от неожиданности.
— От какой неожиданности?
— От того, что я тебя нашёл.
Ева улыбнулась. И поцеловала его. Прямо под дождём, на углу Невского и Литейного, в виду Спаса-на-Крови, который смотрел на них своими мозаичными глазами, как равнодушный Бог.
Целовалась она вкусно — яблоком, суши и стихами.
А где-то на крыше Тёма собирал остатки вечеринки, прижимал к груди мокрую гитару и думал: «Кажется, я проигрываю не только спор, но и что-то более важное».
Глава 13. Разговор с курьером, или Яблоко раздора, которое оказалось сладким
Восьмое июля, тот же вечер, только время чуть сдвинулось — теперь без десяти десять, а дождь, начавшийся как трагедия, перешёл в драму, потом в мелодраму, а теперь просто моросил, как старый интеллигент, который устал жаловаться на жизнь и перешёл на философские заметки. Место действия — скамейка у входа в круглосуточное кафе «Буше» на Невском, где пахнет корицей, выпечкой и безнадёгой туристов, которые забрели сюда в поисках настоящего Петербурга, а нашли пластиковые стулья и Wi-Fi с паролем «spb2024». Коля и Ева сидят под одним сломанным зонтом, мокрые, счастливые и такие нелепые в своей общей мокрости, что прохожие улыбаются, глядя на них. Никто не знает, что пять минут назад здесь случился поцелуй, который изменил всё. Никто не знает, что двое молодых людей только что перешли черту, отделяющую «просто знакомы» от «нечто большее». И, честно говоря, сами они тоже не до конца понимают, что произошло.
— У меня губы солёные, — сказал Коля, облизываясь. — От дождя.
— А у меня — яблочные, — ответила Ева. — Я перед выходом съела одно. Зелёное. Кислое.
— Я чувствую. Приятно.
— Ты странный, Коля. Обычные люди после поцелуя говорят что-то типа «у тебя мягкие губы» или «я давно этого ждал». А ты про яблоки.
— Я не умею как обычные люди. Я умею только как я.
— Это и хорошо, — Ева взяла его за руку. Рука была холодная, мокрая, но Коле показалось, что от неё исходит тепло, как от только что выключенного паяльника. — Ты поэтому мне и нравишься. Ты — настоящий. Не притворяешься.
— А Тёма говорит, что настоящий — это тот, у кого 40 баллов за неделю и три свидания.
— Тёма дурак, — беззлобно сказала Ева. — Но он твой друг. И ты его любишь, да? Несмотря ни на что?
— Люблю, — Коля вздохнул. — Как брата. Который вечно лезет не в своё дело, но без которого скучно.
— Тогда не спорь с ним. Просто будь. А он поймёт. Или не поймёт. Но это его проблемы.
Они замолчали. Дождь, будто поняв, что ему здесь не рады, стал затихать. Сквозь тучи пробился слабый, ещё не уверенный в своей правоте луч солнца — предвестник заката, который всё-таки случится, даже если весь день был пасмурным.
— Пойдём в «Буше», — предложила Ева. — Я замёрзла. И хочу есть.
— У меня есть пятьсот рублей, — Коля полез в карман джинсов (мокрых, неприятно липнущих к ногам). — Хватит на два эклера?
— Хватит. Но я хочу ещё кофе.
— Тогда на один эклер и два кофе.
— Идёт.
Они зашли в кафе. Там было тепло, пахло выпечкой и кофейной гущей, а в углу сидел бармен — парень с бородой и серьгой в носу — и читал книгу. Он поднял голову, посмотрел на мокрых посетителей, вздохнул с пониманием и сказал:
— Попали под дождь?
— Да, — ответил Коля. — Но это того стоило.
— Всегда того стоит, — бармен кивнул и вернулся к книге.
Они сели за столик у окна. Взяли два американо (без сахара, потому что Ева пила без сахара, а Коля стеснялся сказать, что любит с двумя ложками) и один эклер на двоих — разделили его пополам, почти по-коммунистически, хотя коммунизм в Петербурге не очень любят, особенно после всех этих ресторанов с ценами как в Париже.
— Расскажи мне про Тёму, — попросила Ева, откусывая эклер. Крем попал ей на нос. Коля хотел вытереть, но постеснялся.
— Про Тёму? — он задумался. — Мы с ним с трёх лет. В садике он отобрал у меня машинку, я расплакался, он отдал машинку обратно и сказал: «Не плачь, слабак». С тех пор он меня называет то «слабаком», то «другом». И я уже не понимаю, где правда.
— Правда там, где ты себя чувствуешь собой, — сказала Ева, слизывая крем с носа языком. Коля чуть не умер от умиления.
— Ты как психолог, — заметил он.
— Я как курьер, который много думает, пока развозит суши. Одиночество располагает к рефлексии.
Она достала тетрадь в клетку, раскрыла на середине.
— Хочешь послушать новое? Я сегодня написала. Пока ждала заказ у «Якитории».
— Конечно.
Ева прокашлялась — на этот раз не театрально, а по-настоящему, потому что кофе обжёг горло — и прочитала:
*«Ты говоришь: соберу схему счастья,
Впаяю диод в настроение дня.
А я тебе: счастье не знает частей и частот,
Оно — как дождь: идёт, когда не ждёшь.
Твой паяльник остыл. Твои очки запотели
От моего дыхания. И это — формула.
Проще, чем диффуры, сложнее, чем жизнь.
Давай не будем искать контакта — мы и так на связи».*
Коля слушал, затаив дыхание. Когда она закончила, он почувствовал, что у него защипало в глазах. Не от эклера. От чего-то большего.
— Это про меня? — спросил он.
— Про нас, — ответила Ева. — Я сегодня, когда поняла, что ты не придёшь на лавочку, расстроилась. Пошла гулять. Потом увидела тебя — мокрого, бегущего по Невскому, как сумасшедшего. И поняла: вот оно. Счастье. Не схема. Не план. А случайность.
— Я не случайность, — возразил Коля. — Я закономерность. Ты просто не заметила, как я за тобой наблюдал год.
— Сталкер, — улыбнулась Ева.
— С гордостью.
Допили кофе. Эклер закончился. За окном уже темнело — ну, как темнеет в Петербурге в июле, то есть не до черноты, а до густой синевы, в которой можно разглядеть облака, но не звёзды.
— Мне пора, — сказала Ева. — Завтра рано вставать, развозить заказы. Но послезавтра — я свободна. Может, сходим куда-нибудь? Не на крышу, нет. В нормальное место.
— В какое?
— Например, в Эрмитаж. Я там была один раз, в школе. Успела только пробежать мимо Венеры Таврической и меня увезли.
— В Эрмитаж так в Эрмитаж, — Коля чувствовал, что согласится на что угодно. Хоть на субботник. Хоть на лекцию по астрологии от Агаты. — Только я там тоже давно не был. И очки надену.
— Очки обязательно, — серьёзно сказала Ева. — Ты в них красивее.
Они вышли из кафе. Дождь кончился окончательно. Воздух был свежим, как после хорошей драки, когда все разошлись по углам и поняли, что воевать, в общем-то, не из-за чего.
— Ну, сталкер, — Ева остановилась, поправила рюкзак. — Я налево, ты направо?
— Я вообще-то прямо, — Коля указал на Василеостровский.
— Прямо так прямо. Тогда до послезавтра.
— До послезавтра.
Она сделала шаг, потом вернулась, чмокнула его в щёку (губы снова пахли яблоком) и ушла быстрым шагом, потому что боялась расплакаться. Или рассмеяться. Или сделать что-то ещё более неловкое.
Коля стоял, прижав руку к щеке, и чувствовал, как внутри разгорается жёлтый свет — не диодный, а настоящий, живой, который не нужно впаивать в схему.
— Я, кажется, влюбился, — сказал он вслух.
Бармен, который вышел покурить, услышал и усмехнулся:
— Поздравляю. Это неизлечимо.
— Я знаю.
Коля побрёл домой. Ноги несли его сами — мимо Казанского, мимо Дворцовой, через мост. Город сиял огнями, но эти огни были не теми, которые включают по расписанию. Они горели внутри. В окнах. В сердцах. В мокрых асфальтах, отражающих свет фонарей.
Дома его ждал бабушкин пирог с капустой, чай с облепихой и сообщение от Тёмы:
«Я упал с крыши. Не с крыши, конечно, но мог бы. Ты пропал. Где ты?»
«У Евы, — написал Коля. — И у себя. Везде. И нигде».
«Философ хренов. Завтра встретимся?»
«Завтра да. Послезавтра — Эрмитаж с Евой».
«Окей. Удачи».
И маленький смайлик — грустный такой, с опущенными уголками. Тёма явно что-то понял.
Коля лёг в кровать, накрылся пледом и уставился в потолок. Датчик настроения на столе горел жёлтым — ровно, спокойно, как маяк в тумане.
Жёлтый диод больше не сгорал.
Глава 14. Скандал и разоблачение, или Как две буквы в Max разрушили карьеру начинающего Казановы
Двенадцатое июля, пятница. Петербург, утро, которое не предвещало беды. Солнце светило так ласково, как будто город наконец-то вспомнил, что по календарю середина лета, а не предпоследний месяц осени. Туристы оккупировали Невский, дворник дядя Вова поливал газон из шланга, создавая искусственную радугу, а в квартире Стекловых пахло блинами — Варвара Сергеевна пекла их по своему фирменному рецепту (на кефире, с добавлением тайной специи, которую она уносила с собой в могилу). Коля сидел на кухне, ел блины со сметаной и листал новости в телефоне. Ева написала: «Сегодня в шесть у Ростральных колонн. Не опаздывай, сталкер». Он улыбнулся — эта улыбка не сходила с его лица уже четвёртый день подряд, и Варвара Сергеевна начала подозревать, что у внука или аллергия, или он влюблён, что, в общем-то, одно и то же.
— Николай, — сказала бабушка, переворачивая блин на сковороде. — Ты чего лыбишься, как дурак? Скажи уже нормально: есть девушка?
— Есть, — кивнул Коля. — И она хорошая.
— Все они хорошие, пока не узнаешь, что зубы не чистят, — проворчала бабушка, но беззлобно. — Ладно, приводи в гости. Я на неё посмотрю.
— Бабуль, не смущай.
— Я никого не смущаю. Я констатирую факты.
В этот момент телефон завибрировал. Не одно сообщение — три, четыре, пять — одно за другим, как автоматная очередь. Коля открыл мессенджер. Первое — от Тёмы: «Колян, беда. Открой Max. Быстро». Второе — от Агаты: «Коля, прости, мне звонили журналисты. Я не при чём». Третье — от Лиссы: «О, боже, Тёма идиот. Ты там ни при чём, но тебя тоже зацепит». Четвёртое — от Сони: «Коля, ты в порядке? Я видела пост. Если что, я с тобой солидарна». Пятое — от Риты: «Держись, брат по аналогу. Бабло победит зло, но не в этом случае».
Коля похолодел. С экрана, который он видел, счастье сползало, как масло с горячего блина.
Он открыл Max.
Тренды Петербурга: #пикаппозор, #охотникинаневе, #ТёмаРадужный.
Первый пост, который ему попался, был от Масяни — той самой Масяни, блогерши с пятьюстами тысячами подписчиц, «голоса поколения», которая должна была брать интервью у Тёмы через два дня. Пост гласил:
«Масяня @masyanyaofficial • 2 ч назад
Девочки, внимание! Коуч по пикапу Глеб Касперский проводил семинары для мужчин, где учил их "открывашкам" и "доминированию". Один из его учеников — Артемий Радужный — объявил соревнование со своим другом: кто за месяц "запикапит" больше девушек. Они ведут учёт баллов: знакомство — 1, поцелуй — 5. Счётчик сейчас: у одного 40, у другого — меньше. Но суть не в цифрах. Суть в том, что они превратили женщин в товар. Мы не товар, девочки. Мы личности.
Фото переписки (скриншот из чата, который слил один из участников семинара) прилагаю. Будьте бдительны. Никто не застрахован от "охотников".
5 678 лайков, 1 234 ретвита».
Коля прочитал пост дважды. Потом трижды. Потом закрыл телефон, открыл снова — текст не изменился. Скриншот переписки — да, это был их чат с Тёмой, где они обсуждали баллы. Кто слил? Дима? Тот самый менеджер по продажам? Или сам Глеб?
— Тёма, ты идиот, — прошептал Коля. — Какой же ты идиот.
Варвара Сергеевна, заметив, как внук побледнел, подошла и заглянула в экран через плечо.
— Что случилось?
— Ничего, бабушка. Просто... интернет-скандал.
— Интернет-скандал? — бабушка хмыкнула. — В моё время скандалы были настоящими: с мордобоем, милицией и вызовом на ковёр к директору. А вы, молодёжь, только лайками да ретвитами воюете.
— Бабушка, это серьёзно. Меня могут... отчислить. Или хуже.
— Кого отчислят? — голос Варвары Сергеевны стал ледяным. — Тебя? За что? За то, что ты влюбился в курьершу и читаешь ей стихи про транзисторы? Это называется "скандал"?
— Нет, бабушка. За то, что я поучаствовал в идиотском споре.
— Участвовал — значит, отвечай. Но не прячься. Иди к своей девушке и скажи правду. Она поймёт. А не поймёт — не твоя.
Бабушка ушла на кухню, оставив Колю одного с телефоном, который продолжал вибрировать. Новые сообщения, новые уведомления. Его никто не тегил — Тёма был главной целью, но Коля понимал: это вопрос времени.
Он открыл чат с Евой. Написал: «Ты видела?»
Ева ответила через минуту: «Видела. Это правда? Ты правда участвовал в этом... соревновании?»
«Да. Но я не считал баллы. И я не... я не относился к девушкам как к товару. Я просто... я дурак, который согласился на спор, потому что хотел доказать Тёме, что он неправ».
«Доказывать неправоту спорами — глупо. Ты это знаешь».
«Знаю. Прости».
Пауза. Длинная, как петербургская зима.
«Приходи сегодня к Ростральным колоннам. В шесть. Поговорим».
«Приду. Спасибо, что не послала».
«Я ещё пошлю. Позже. Если заслужишь».
Коля выдохнул. Не всё потеряно. Но осадок остался — горький, как облепиха без сахара.
Он позвонил Тёме. Тот взял трубку после второго гудка — голос был хриплый, как будто он не спал всю ночь.
— Ты видел? — спросил Коля.
— Видел, — Тёма говорил глухо, без обычного пафоса. — Масяня первая написала. Потом подхватили другие. Телеграм-каналы, паблики, даже новостные сайты. Я теперь главный злодей недели.
— Кто слил?
— Дима. Тот менеджер из школы пикапа. Он обозлился на Глеба за то, что тот не дал ему скидку на следующий курс. И выложил скриншоты нашего чата в общий доступ. Глеб теперь тоже под раздачей. Его школу закрывают.
— А ты? Что теперь будет с тобой?
— Не знаю. Лисса сказала, что её знакомые в пиаре предлагают выпустить оправдательное заявление. Сказать, что это была шутка. Или что мы проверяли систему безопасности. Или что аккаунт взломали.
— Ты серьёзно? Врать?
— А что делать? Правда хуже.
— Правда всегда лучше, — сказал Коля. — Особенно когда ты облажался.
— Ты философ, Колян. А мне нужно выживать. У меня клиенты, подписчики, репутация.
— Репутация, которую ты сам себе сделал. Тёма, послушай. Признай, что был не прав. Извинись перед девушками, к которым приставал с этими идиотскими открывашками. Скажи, что спор был глупый. И живи дальше.
— А если меня засмеют?
— Тебя уже смеют. Хуже не будет.
Тёма молчал. Коля слышал его дыхание — тяжёлое, как у бегуна на длинной дистанции.
— Я подумаю, — наконец сказал Тёма. — Спасибо, что не бросил.
— Ты мой друг, — сказал Коля. — Даже когда ты дурак.
— Я знаю.
Они попрощались. Коля положил телефон, налил себе чаю. Облепиха уже не казалась противной. Вкус привыкания, вкус взросления.
В этот момент пришло сообщение от Евы:
«Кстати, я тебя не ненавижу. Ты идиот, но честный. В шесть у колонн. Не опаздывай. И очки не забудь».
Коля улыбнулся. Потом открыл Max, нашёл пост Масяни и написал в комментариях — открыто, на публику:
«Я — тот самый "друг" из спора. Хочу извиниться перед всеми, кто почувствовал себя задетым. Спор был глупым, я был глупым, мы оба были глупыми. Я не считал девушек на баллы. Но сам факт такого соревнования — мерзость. Мне стыдно. Я не буду оправдываться. Я просто извиняюсь. И больше никогда не буду участвовать в подобном. Спасибо тем, кто меня знает и понимает. Остальным — мне жаль, что вы обо мне думаете хуже, чем я есть на самом деле».
За пять минут комментарий набрал пятьсот лайков и сотню ответов. Кто-то писал «молодец», кто-то «поздно спохватился», кто-то «иди в жопу». Но главное — он написал. Не спрятался. Не соврал.
Варвара Сергеевна, заглянув через плечо и прочитав комментарий, одобрительно кивнула:
— Молодец, Николай. Настоящий мужик. А этот твой друг, Тёма... пусть тоже извинится. Иначе грош ему цена.
— Он извинится, — сказал Коля. — Я в него верю.
— Зря, — бабушка покачала головой. — Но это твоё дело.
Она поставила на стол тарелку с горячими блинами и ушла в свою комнату смотреть сериал про следователей, которые всегда ловят преступников, потому что в кино добро побеждает зло. В жизни, к сожалению, всё сложнее.
Конец четырнадцатой главы.
Глава 15. Финал спора. Пустота, которая оказалась полнее любых призов
Пятнадцатое июля, понедельник. Петербург, набережная у Ростральных колонн. Время — шесть часов вечера, но солнце, как заядлый театрал, заняло место в партере и наблюдало за происходящим сквозь легкую дымку облаков. Вода в Неве была спокойной, будто притворялась, что не помнит ни одного утопленника. Стрелка Васильевского острова, где обычно собираются туристы и выпускники, сегодня пустовала — будто город специально освободил сцену для главного акта этой драмы. Чайки кричали так пронзительно, что их голоса, казалось, пронзали небо насквозь, оставляя в воздухе невидимые стежки. Коля пришёл за пятнадцать минут до назначенного времени — и застал Еву уже сидящей на парапете, свесив ноги к воде. В руке у неё было яблоко (зелёное, кислое, привычное), в другой — тетрадь в клетку. Она не обернулась, когда он подошёл. Только сказала:
— Я знала, что ты не опоздаешь. Твоя пунктуальность — единственное, что в тебе предсказуемо.
— Извини, — сказал Коля, садясь рядом. Очки на месте, свитер на месте, паяльник в рюкзаке — на всякий случай, вдруг что-то сломается в этом мире. — За всё извини. За спор, за идиотские баллы, за то, что...
— Замолчи, — Ева перебила его, откусывая яблоко. — Я не для того пришла, чтобы слушать твои извинения. Я пришла, чтобы спросить: ты правда считал девушек?
— Нет. Я тебя не считал. Я никого не считал. Тёма считал. А я просто... я просто хотел понять, кто я.
— И понял?
— Кажется, да.
— И кто же ты? — Ева повернулась к нему, и в её глазах Коля увидел не гнев, не обиду, а что-то похожее на любопытство. То самое любопытство, с которым смотрят на неисправный прибор, прежде чем его починить.
— Я — Коля. Который любит паять. Который боится громких звуков и больших компаний. Который носит бабушкин свитер и очки с изолентой. Который... — он запнулся. — Который, кажется, влюбился в курьершу, что пишет стихи про суши.
— Кажется? — Ева подняла бровь.
— Нет. Точно. Я точно влюбился.
Она молчала. Кусала яблоко. Небо над ними постепенно меняло цвет с голубого на розовый — верный признак того, что белая ночь готовится к выходу на сцену.
— Ты дурак, — наконец сказала Ева. — Но дурак, каких я не встречала. Твои стихи — ужасны. Твои транзисторы — скучны. Твой свитер — уродлив. Но ты... ты настоящий. А в этом городе настоящих людей — раз, два и обчёлся.
— И ты — одна из них, — сказал Коля.
— Я — курьер. Я — никто.
— Ты — поэт. Ты — всё.
Ева улыбнулась. Протянула ему огрызок яблока. Коля взял, доел, бросил в Неву — косточки утонули, как маленькие надежды, которые всё равно прорастут где-нибудь на том берегу.
— А что будет с вашим спором? — спросила Ева. — Кто выиграл?
— Никто. Или оба. Я предлагал ничью.
— Тёма согласился?
— Ещё нет. Но он придёт сюда. Через час. Мы договорились.
— Зачем?
— Чтобы закончить. По-человечески.
Ева кивнула. Взяла его за руку. Рука у неё была холодная, но твёрдая — рука человека, который держит руль велосипеда в любую погоду.
— Я останусь, — сказала она. — Посмотрю, как вы, два дурака, будете мириться.
— Мы не будем мириться. Нам не из-за чего ссориться. Мы просто... поймём, что оба были неправы.
— Это и есть примирение, — философски заметила Ева.
Они сидели на парапете, смотрели на Неву, на Дворцовый мост, который скоро разведут, чтобы пропустить корабли, на которых никто не уплывает в тёплые страны, потому что все тёплые страны — внутри, а снаружи только Питер, холодный, гордый, прекрасный в своей безнадёжности.
Через час пришёл Тёма.
Он выглядел... постаревшим. Не лицом — душой. Обычная его бравада, подпрыгивающая походка, наглая улыбка — всё исчезло. Остался просто парень в мятой толстовке, с красными глазами (не спал, плакал, или и то и другое) и с телефоном, который молчал — потому что его закидали гневными сообщениями, и он просто вырубил звук.
— Привет, — сказал Тёма, подходя. Увидел Еву, кивнул. — Привет.
— Привет, — ответили они хором.
— Я прочитал твой комментарий в Max, — Тёма посмотрел на Колю. — Ты молодец. А я не смог.
— Ещё не поздно.
— Поздно. Меня уже сожрали. Подписчики ушли, клиенты отказались, Лисса сказала, что я «токсик» и что нам нужно «взять паузу». Даже мать звонила. Спрашивала, не в секту ли я вступил.
— И что ты ей сказал?
— Сказал, что вступил. И что теперь из неё выхожу.
Тёма сел на парапет с другой стороны от Коли. Получилось: Коля в центре, слева — Ева, справа — Тёма. Два фронта, которые наконец-то встретились в нейтральной полосе, как противники после войны, понявшей, что воевали не за то.
— Коля, — сказал Тёма. — Ты выиграл. Не по баллам. По жизни.
— Я не выиграл, — возразил Коля. — Я просто перестал играть.
— Это и есть выигрыш. — Тёма вздохнул. — Знаешь, я сегодня думал. Всю ночь. И понял: я не знаю, кто я. Я столько лет притворялся успешным, уверенным, современным, что забыл, какой я на самом деле. Может, я тоже хочу носить бабушкин свитер и паять транзисторы. Но я не умею. Я умею только... быть тем, кого хотят видеть.
— Научишься, — сказала Ева неожиданно. — Если захочешь.
Тёма посмотрел на неё с удивлением.
— Ты не злишься на меня? За тот идиотский спор?
— Злюсь, — честно ответила Ева. — Но Коля тебя любит. А я его... ну, в общем. Поэтому не злюсь. Просто разочарована.
— Это хуже злости, — сказал Тёма.
— Знаю.
Наступила тишина. Неловкая, но не враждебная. Такая тишина, в которой можно либо разойтись навсегда, либо остаться вместе — но уже по-новому.
— Так что там со спором? — спросил Коля. — Считаем финал?
— Не надо считать, — Тёма достал телефон, открыл заметки, где вёл учёт баллов, и показал Колю. Там было: «Тёма — 47 баллов. Коля — 3 балла (Ева, Агата, Соня, Рита? нет, Рита не считается, она просто дала диод)».
— У тебя 47, у меня 3. Ты выиграл.
— Я проиграл, — сказал Тёма. — Потому что из этих 47 ни одна девушка не осталась со мной. А из твоих 3 — осталась та, что сидит рядом.
Он кивнул на Еву.
— И это, — добавил Тёма, — дороже любых баллов.
Он удалил заметку. Нажал «удалить», потом «подтвердить». Цифры исчезли. Осталась пустота. Но пустота была приятной — как чистый лист, на котором можно написать что-то новое.
— Я извинюсь, — сказал Тёма. — Завтра выложу видео. Публично. Перед всеми.
— Не надо завтра, — сказал Коля. — Напиши сейчас. В Max. Прямой эфир.
— Сейчас?
— Да. Пока я здесь. Пока Ева здесь. Пока мы — твои свидетели.
Тёма колебался секунду. Потом кивнул, открыл приложение, включил камеру. Прямой эфир. Название: «Извинение».
Зашли первые зрители — сто, двести, пятьсот. Масяня, кстати, тоже зашла — Тёма увидел её аватарку и сглотнул.
— Привет, — сказал он в камеру. Голос дрожал. — Я — Артемий Радужный. Тот самый, из скандала. Я здесь, чтобы извиниться.
Он говорил пятнадцать минут. Без пафоса, без «открывашек», без попытки казаться лучше, чем он есть. Рассказал про спор, про глупость, про то, как пытался «прокачать» друга, а в итоге прокачался сам. Про то, что женщины — не товар. Про то, что стыдно. Про то, что он будет меняться.
В конце эфира он заплакал. Не нарочно — просто слёзы потекли сами, и он не стал их вытирать.
— Простите меня, — сказал он. — И спасибо Коле. И Еве. И всем, кто меня не ненавидит.
Эфир закончился. За пять минут просмотров набралось двадцать тысяч. Комментарии были разные: «молодец», «поздно спохватился», «верю», «не верю». Но главное — он сделал. Не спрятался.
— Ну как? — спросил Тёма, выключая телефон.
— Достойно, — сказал Коля.
— Не очень, — возразила Ева. — Но честно. А честность — это уже половина успеха.
Тёма улыбнулся. Впервые за неделю — по-настоящему, не для камеры.
— Коля, — сказал он. — Я проиграл спор. Выполняю условие.
— Какое?
— Я принимаю тебя таким, какой ты есть. В свитере, в очках, с паяльником. И я больше не буду тебя учить.
— А кто будет?
— Ты сам. Ты всегда умел, просто не знал об этом.
Они обнялись. Два друга, которые ходили в один садик, одну школу, один институт. Которые поссорились из-за глупости, но не разошлись. Которые поняли, что любовь — это не баллы, не открывашки, не соревнования. А это — просто сидеть на парапете, смотреть на Неву и знать, что рядом есть человек, которому ты нужен не за что-то, а просто так.
Ева смотрела на них и улыбалась. Потом достала тетрадь, написала что-то быстро-быстро и прочитала вслух:
*«Спор окончен. Счёт обнулён.
На табло — только небо и мы.
Ты проиграл, но выиграл он —
Тот, кто не верил в систему и тьму.
А город стоит, как всегда, невзначай,
Подставив ветрам свои сто мостов.
Иди домой, герой, не скучай.
Любовь — не игра без тузов и без слов».*
— Это про нас? — спросил Тёма.
— Про всех, — ответила Ева. — Кто готов быть собой.
Солнце село окончательно. Наступила белая ночь — та самая, когда не видно звёзд, зато видно будущее. Оно было туманным, как всегда в Петербурге, но почему-то не пугало.
Коля взял Еву за руку. Тёма похлопал его по плечу.
— Идите, — сказал он. — Я тут посижу ещё. Подумаю.
— Не зависай, — сказал Коля.
— Не буду.
Они ушли — Коля и Ева — медленным шагом, в сторону метро, где их ждал обычный вечер: без пафоса, без баллов, без соревнований. Просто — чай, облепиха, стихи и тишина.
А Тёма остался на парапете. Смотрел на воду, на разведённый мост, на чаек, которые спали на волнах, как маленькие белые кораблики.
— Ну что, Тёма, — сказал он сам себе. — Теперь твоя очередь. Быть собой.
Он достал телефон, написал Лиссе: «Я не токсик. Я просто дурак. Но я буду меняться. Если захочешь поговорить — я здесь».
Лисса ответила через три минуты: «Приходи завтра. Будем разбираться».
Тёма улыбнулся. Убрал телефон. И пошёл домой — пешком, через мост, через весь город, который не спал, не спал, не спал, как будто ждал, когда же его жители наконец проснутся.
Глава 16. Эпилог. Прыщеватое счастье, или Возвращение блудного транзистора
Двадцатое июля, суббота, через пять дней после финала спора. Петербург, Василеостровский район, квартира Стекловых, комната Коли — она же лаборатория, она же место, где происходят чудеса. Время — семь вечера, но за окном всё ещё светло, потому что белые ночи, прощаясь с городом, решили устроить прощальный фейерверк из розового, сиреневого и золотого. Солнце висело низко, как спелый персик на ветке, и вот-вот готово было упасть в залив, чтобы завтра снова родиться — уставшим, но неизбежным. Комната изменилась. Исчезли немытые тарелки. Исчезла майка с абажура. На столе — новый датчик настроения, который теперь горел жёлтым ровно и уверенно, как маяк, который наконец-то понял, что его работа — не светить, а быть ориентиром.
— А давайте чай пить? — предложила Варвара Сергеевна, заглядывая в комнату. — Я пирог испекла. С капустой, как ты любишь, Николай. И с яблоками — для Евы.
— Бабушка, откуда вы знаете, что Ева любит яблоки? — удивился Коля.
— Я старуха, но не слепая. Она их всё время грызёт, когда на лавочке сидит. Я из окна вижу.
Ева, сидевшая на кровати Коли (на кровати, Карл! — сам факт, что она там сидит, вызывал у Коли учащённое сердцебиение), покраснела.
— Спасибо, Варвара Сергеевна. Я помогу.
— Не надо. Сидите, молодые. Я сама.
Бабушка ушла на кухню, оставив за собой запах пирогов и лёгкое недоумение по поводу того, как быстро внук нашёл девушку, которую не нужно «прокачивать».
В комнате, кроме Коли и Евы, сидел Тёма. Он пришёл с повинной головой, без своей обычной бравады, в простой футболке (белой, без надписей) и джинсах, которые, кажется, не гладили со дня покупки. Он выглядел... нормальным. Обычным. Тем, кем он, возможно, всегда был, просто прятался за маской успешного хипстера.
— Коля, — сказал Тёма, отхлёбывая чай с облепихой (Варвара Сергеевна заставила, сказав, что «это полезно для печени»). — Я хочу тебя спросить.
— Спрашивай.
— Ты не злишься на меня? За всё? За солярий, из-за которого ты был оранжевым? За стрижку? За пикап?
— Нет, — Коля улыбнулся. — Ты хотел как лучше.
— Получилось как всегда.
— Получилось как надо. Если бы не ты, я бы не понял, что быть собой — это нормально. Я бы так и сидел в своей норе, паял транзисторы и боялся подойти к Еве.
— А так ты подошёл? — уточнил Тёма.
— А так она сама ко мне подошла, — сказал Коля и посмотрел на Еву.
— Не подходила я, — возразила Ева. — Это ты меня сталкерил год. Я просто сдалась.
— Тактика выматывания противника, — хмыкнул Тёма. — Тоже метод.
Все засмеялись — первый раз за долгое время по-настоящему, без фальши, без желания понравиться.
Варвара Сергеевна принесла пирог — огромный, румяный, с капустой и яблоками (два в одном, техническое решение, достойное инженера). Нарезала, разложила по тарелкам.
— Угощайтесь, — сказала она. — И рассказывайте, что дальше.
— Что дальше? — Коля пожал плечами. — Жить дальше.
— Учиться, — добавила Ева. — Я хочу поступить на филфак. Заочно. Чтобы работать и учиться.
— А я хочу открыть свою мастерскую по ремонту электроники, — сказал Коля. — Небольшую. На районе. Чтобы бабушки приносили свои старые радиоприёмники, а я чинил.
— А я... — Тёма замялся. — Я не знаю. Наверное, пойду к психологу. Разбираться с собой. А потом, может, открою курсы. Не по пикапу — по общению. Нормальному. Без открывашек и фреймов.
— У тебя получится, — сказал Коля. — Ты умеешь вдохновлять. Только теперь вдохновляй на доброе, а не на глупое.
— Постараюсь.
Они ели пирог, пили чай, болтали о пустяках. Варвара Сергеевна рассказывала, как в молодости ходила на танцы и какие там были жеребцы. Ева читала новые стихи — про питерские крыши, которые не спасают от дождя, зато спасают от одиночества. Коля показывал новый проект — генератор розового шума, который он собрал для своей будущей мастерской.
— Это чтобы настраивать акустику, — объяснил он. — Розовый шум — он как дождь. Успокаивает.
— Как и ты, — сказала Ева.
И все снова засмеялись.
А потом пришёл Вася — сосед-биткоинер, в халате, с флешкой в руке.
— Бро, — сказал он Коле. — У меня роутер сломался. Посмотришь? Я тебе за это криптовалюты накину.
— Криптовалюты не надо, — сказал Коля. — Принеси лучше чипсов. С беконом.
— Бро, ты просто гений. — Вася оставил флешку и убежал за чипсами.
— Видишь, — сказал Тёма. — Уже клиенты.
— Один клиент, — улыбнулся Коля. — Но это только начало.
Вечер перетекал в ночь — белую, прозрачную, как совесть после чистосердечного признания. Окна были открыты, и в комнату влетал ветер с залива, пахнущий водорослями, свободой и обещанием, что завтра будет новый день, не похожий на вчерашний.
В одиннадцать часов Ева сказала:
— Мне пора. Завтра рано вставать.
— Я провожу, — сказал Коля.
— Не надо. Я на метро. Быстро.
— Я всё равно провожу.
Они вышли из квартиры. Тёма остался допивать чай с Варварой Сергеевной, которая, видимо, решила взять над ним шефство — новое, без пикапа, с пирогами и наставлениями.
— Ты хороший парень, Артемий, — говорила она. — Просто запутался. А запутаться — не страшно. Страшно не найти выход.
— Я ищу, Варвара Сергеевна.
— Ищи. У тебя есть время. Ты молодой.
Коля и Ева шли по набережной. Фонари горели вполнакала — белые ночи не требовали яркого света. Луна, бледная, как первокурсник на экзамене, висела над головой и делала вид, что она здесь главная, хотя солнце ещё не спряталось.
— Коля, — сказала Ева. — А ты не боишься?
— Чего?
— Что у нас ничего не получится? Что я уеду? Что ты найдёшь другую? Что мы поругаемся?
— Боюсь, — честно ответил Коля. — Но я больше боюсь не попробовать. Ты — первая, кто увидел меня настоящего. Не прыщи, не свитер, не очки. А меня. Спасибо за это.
— Не за что, — Ева остановилась. — Ты сам себя увидел. Я просто рядом была.
Они стояли на мосту через Неву — том самом, где когда-то Коля бежал от дождя, а теперь стоял с девушкой, которая пахла яблоками и стихами.
— Знаешь, — сказал Коля. — В начале этой истории я думал, что счастье — это когда у тебя нет прыщей, классная стрижка и ты умеешь танцевать брейк. А теперь я понял: счастье — это когда тебя принимают таким, какой ты есть. Даже с прыщами.
— Твои прыщи почти прошли, — заметила Ева.
— Это неважно. Они могут вернуться. Я могу снова стать бледным и лохматым. Но ты же останешься?
— Останусь, — сказала Ева. — Если ты останешься собой.
— Договорились.
Она поцеловала его — легко, как ветер, и пошла к метро. Коля смотрел ей вслед, пока она не скрылась в переходе. Потом достал телефон, открыл датчик настроения (он подключил его к смартфону по блютусу — новый функционал). Датчик показывал жёлтый — ровный, уверенный, без миганий.
Он сделал скриншот и отправил Тёме с подписью: «Жёлтый диод горит. Система работает».
Тёма ответил: «Я тоже завтра соберу свой датчик. Научусь. Ты мне схему скинешь?»
«Скину. И транзисторы дам».
«Спасибо, Колян. Ты лучший».
«Я знаю».
Коля убрал телефон, посмотрел на Неву. Вода была тёмной, спокойной, как прошлое, которое больше не тревожит.
«Вот и всё, — подумал он. — Короткометражка закончена. А жизнь продолжается».
Он повернулся и пошёл домой. Пирог с капустой ждал на столе. Бабушка ждала на кухне. Датчик настроения горел жёлтым — наверное, впервые в жизни.
И это было правильным цветом.
Конец.

Послесловие, от автора, который спрятался где-то между строк
Так закончилась эта история. История о двух друзьях, о глупом споре, о том, как не надо искать любовь по инструкции, а надо просто быть собой — даже если ты прыщавый, нескладный, в бабушкиных очках и со сгоревшим диодом в душе.
Потому что диод можно починить. А душу — только любовью.

Ваш покорный слуга,
мастер иронической прозы,
почётный житель Василеостровского района.