Возвращение на проклятый хутор выселки-3

Полгода сытой городской жизни — это, скажу я вам, та еще пытка для человека, который привык месить грязь сапогами в поисках фарта.

Первые три месяца мы с Михой кайфовали как не в себя. Еще бы: долги закрыты, коллекторы испарились, банки больше не обрывают телефоны своими паскудными автоответчиками.

 Я выкупил свой гаражный бокс, взял новенький, пахнущий заводским пластиком квадроцикл, Миха обновил гардероб и съездил на море. Мы раскидали те четыре золотых самородка через проверенных ювелиров, потеряли, конечно, на процентах за молчание, но на руках все равно осталась круглая сумма.

А потом началась тоска. Черная, липкая, городская тоска.

Деньги имеют паршивое свойство таять, когда ты не работаешь, а только тратишь. К началу зимы я поймал себя на том, что часами сижу в гараже, тупо глядя в экран новенького металлоискателя — профессионального глубинника, который купил «на всякий случай».

Миха – так тот вообще стал дёрганым, ходил из угла в угол своей квартиры, как тигр в зоопарке. Нам обоим снился один и тот же сон: чёрные змеиные морды и бледный силуэт деда-лешего в тумане.

В начале декабря мы встретились в кабаке. Миха хмуро крутил в руках стакан со светлым пивом, а потом поднял на меня глаза — те самые, сумасшедшие глаза копателя, который почуял жилу.

— Серый, я больше не могу, — тихо, но твёрдо сказал он. — Мне эти Выселки-3 скоро в кошмарах мозг выжрут. Мы ведь только по верхам прошлись. Помнишь, что дед говорил? - Тут испокон веков культ змеиный гнездился.
Там под землей лабиринты, Серый. Курганы не разорённые. Тайны чекистов. Мы забрали крохи, которые Полоз разрешил взять на бедность. А основное золото? Оно ведь там!

Я молча залез в карман куртки, достал оттуда распечатанную спутниковую карту-трехверстку и швырнул на стол прямо на лужицу от пива.

— Ждал, пока ты сам это скажешь, друг, — ухмыльнулся я, чувствуя, как внутри сладкой волной разливается старый добрый адреналин. — Машина же у тебя на ходу. Лебедка новая, цепи на колесах. И мой квадрик на прицепе. В этот раз мы не нищие лохи с одной лопатой и арендованным прибором. Мы идём подготовленными.

Наш план был дерзким и опасным до безумия: вернуться в Выселки-3 зимой, по насту. Логика была проста и цинична: если эта змеиная нечисть подчиняется законам природы, то зимой, в тридцатиградусный сибирский мороз, они все должны спать глубоко под землей. В анабиозе. И Полоз их, и куклы грёбаные. Зимой хозяева в тайге — мы.

Решено – сделано. У нас с этим быстро. Через двое суток наша подготовленная «Нива» уже резала бампером девственно чистый, искрящийся снег на заброшенном лесовозном тракте. Мороз стоял не хилый, почти под двадцать, лобовое стекло изнутри покрывалось ледяными узорами, а печка ревела на максимуме. Из-за холода металл машины жалобно поскрипывал, а пронзительный зимний ветер швырял в лобовое стекло колючую снежную крупу.

Мы добрались до той самой развилки, где полгода назад наша машина заглохла. Тракт был завален почти метровыми сугробами, дальше колеса не шли.

— Ну что, Миха, дальше на перекладных, — я заглушил движок, натянул балаклаву и прыгнул на мороз. Ледяной воздух мгновенно обжёг легкие, а страх, запрятанный глубоко внутри, шевельнулся с новой силой. Место по-прежнему дышало опасностью.

Мы скатили с прицепа тяжёлый, прокачанный квадроцикл на гусеничном ходу. Сзади прицепили широкие пластиковые сани-волокуши. В них плотно уложили снаряжение: глубинную катушку, бензорез для мерзлого грунта, мощный дизель-генератор, прожекторы, ломы и… три пятилитровые бутыли святой воды, которые мы укутали в спальники, чтобы не замерзли. На груди у каждого под камуфляжем висело по тяжелому серебряному кресту.

Миха уселся сзади меня, вцепившись в поручни. Я крутанул ручку газа, гусеницы с мясом вырвали куски снега, и квадроцикл, бешено ревя, понесся вглубь замёрзшей тайги, ломая мелкий кустарник.

Зимний лес выглядел абсолютно мёртвым и величественным. Ни звука, ни птичьего крика — только сухой хруст наста под нашими гусеницами. Нас колотило — и от сурового студёного ветра, пробивающего даже дорогую экипировку, и от глухого, нарастающего ужаса. Одно дело — планировать зимний коп в тёплой квартире, и совсем другое — оказаться один на один с ледяной пустотой, где за каждым деревом чудится зловещая тень. Но всё равно, это было неожиданно. Мы были уверены, что в этот раз ко всему готовы, и ничем нас не проймёшь.

Я сбросил газ и остановил квадроцикл посреди глухой просеки. Движок затих, и на нас навалилась звенящая, пугающая тишина.

Я снял перчатку и достал из кармана пачку сигарет, которую приготовил заранее. Положил её на заснеженный пень у дороги.

- Хозяин леса, разреши проехать через твой лес на хутор, это мы, Миха и Серый, были здесь в прошлом году! Прими табачок, не побрезгуй!
Я поклонился по-киношному, как в старых фильмах, и у меня даже мысли не возникло, что Миха будет надо мной ржать. Мы оба всё давно поняли. Мы замерли, затаив дыхание, и стали всматриваться в белую пелену между соснами. Ждали. Сердце колотилось как сумасшедшее. Нам до смерти хотелось увидеть Хозяина леса — увидеть того самого странного деда-грибника, который спас нас летом, или, хотя бы какой-то знак, что он здесь и слышит нас.
 Сейчас, когда холод пробирал основательно, а подсознание умоляло повернуть назад, его присутствие было нужно нам как никогда. Хоть что-нибудь, хотя бы хруст ветки, неожиданно каркнувшую ворону, а может и  мелькнувшую серую штормовку среди берез...

Но вокруг царило лишь глухое, равнодушное безмолвие. Лес был пуст. Дед не пришел. То ли мороз сковал и его силы, то ли он больше не собирался вмешиваться в наши опасные игры с Полозом. Надеяться теперь можно было только на себя.

— Его нет, Серый... — застывшими губами прошептал Миха, зябко кутаясь в воротник. — Мы здесь одни.

Я молча натянул перчатку, сжал зубы и снова крутанул ручку газа. Квадрик взревел.

— Назад дороги нет, Миха. Мы почти приехали на хутор. Мы ведь и не рассчитывали на деда, так, мистики захотелось. А на хрена нам эта мистика…в прошлый раз нахлебались по горло!

В ушах свистел ледяной ветер, гусеницы квадроцикла глухо ухали по замерзшим кочкам, а мы с Михой продолжали перекрикивать рев мотора, переговариваясь, и создавая видимость для самих себя, что всё идёт по плану.

. Но душа у меня была не на месте. То, что дед не взял сигареты и даже не показался на глаза, давило сильнее декабрьского мороза.

— Миха! — крикнул я, не оборачиваясь и крепко держа руль. — Как думаешь, почему старик не вышел? Летом он буквально из-под земли вырос, когда посчитал нужным!

— А ты сам не понимаешь, Серый?! — донесся из-за спины заглушённый балаклавой голос Михи. — Вспомни, как мы уходили! Ты же тогда полные горсти самородков из разбитого горшка выгреб! Нахапал втихаря, пока изба рушилась!

Я покрепче сжал рукоятки газа. Сердце предательски ёкнуло.

— Да если бы не эти самородки, мы бы сейчас в городе у коллекторов в подвалах гнили! — зло огрызнулся я. — Я жизнь нашу спасал!

— Спасал-то спасал, да только Хозяин леса нас из Выселок выводил при одном условии — уходить с пустыми руками! — Миха перешёл на крик, чтобы пробить гул движка. — Земля Полоза — это и его земля тоже. Они там, в тайге, по своим законам тысячелетиями живут.

Ты нарушил уговор, Серый. Вот дед и разозлился. Для него мы теперь такие же мародёры, как те чекисты из тридцатых годов!

Я понял, что Миха прав. И почему мы об этом раньше не подумали, когда решили снова сюда припереться! Хороши, нечего сказать! Упёрли кучу золота дуриком, бросив лесовику взамен пачку сигарет!

Я промолчал, объезжая поваленный сук. В городе, тратя лёгкие миллионы, мы как-то позабыли, с кем имели дело. Лесной дед хоть и спас нас, но человеком-то не был. Кора дубовая вместо кожи, мох,  а эти грибные гранаты…

Настоящая лесная нечисть, просто древняя и живущая по своим, скрытым от людей правилам. Можно ли вообще было ему доверять? Вдруг он летом помог нам только потому, что Полоз зашёл на его территорию, а вовсе не из жалости к двум придуркам с лопатами? А сейчас мы для него — обычные обнаглевшие воры, приехавшие грабить его тайгу во второй раз.

От этих мыслей по спине побежал совсем не зимний пот. Мы шли напролом, не зная, кто нам теперь враг, а кто друг.

До окраины Выселок-3 оставалось метров двести. Из-за деревьев уже показались тёмные, занесенные снегом крыши крайних изб. Наша просека сужалась, превращаясь в узкий снежный коридор между вековыми, обледенелыми мачтовыми соснами.

И тут это случилось.

В абсолютной тишине замерзшего леса раздался резкий, оглушительный треск, похожий на выстрел из пушки. Прямо по курсу, метрах в десяти от нас, колоссальная сосна — здоровая, и вроде не гнилая, уходящая вершиной в серое небо — вдруг содрогнулась. Без единого порыва ветра ее ствол с грохотом лопнул у самого основания.

— Тормози-и-и! — истошно заорал Миха.

Я инстинктивно выжал тормоз до упора. Гусеницы намертво заблокировались, квадроцикл потащило юзом по обледенелому насту. Тяжелые сани-волокуши сзади занесло, они с грохотом ударились о дерево.

Прямо перед нами, подняв тучу искрящейся снежной пыли и обдав нас ледяными осколками, с глухим, сотрясающим землю ударом рухнул столетний ствол. Огромные заиндевевшие ветки намертво перегородили дорогу, наглухо запечатав въезд на хутор. С одной стороны был обрыв, непреодолимый даже для нашего крутого транспорта, с другой – холмистая местность, густо поросшая молодым сосняком. Можно было бы попробовать продраться, но сани волокуши могут застрять.

Если бы я опоздал с тормозом хоть на секунду — нас бы размазало по гусеницам вместе с кофрами.

Движок квадроцикла заглох от резкой остановки. Навалилась мёртвая, звенящая тишина. Снежная пыль медленно оседала на наши шлемы и куртки.

Мы сидели неподвижно, тяжело дыша. Путь к Выселкам-3 был заблокирован тяжёлым деревянным шлагбаумом.

Миха медленно слез с сиденья, подошел к поваленному дереву и коснулся свежего, белого скола древесины. На нём не было следов пилы или топора. Дерево словно сломали чудовищные невидимые руки.

— Это знак, Серый, — тихо, сорвавшимся голосом сказал Миха, поворачивая ко мне побледневшее лицо. — Очень плохой знак. Нас не просто не ждут. Нас предупреждают. Дальше хода нет.

Я посмотрел на завал, потом на карабин, лежащий на коленях. Страх шептал: «Разворачивай гусеницы, уходи, пока живой». Но жадность и азарт, подогретые мыслью о золоте и серебре в других избах, до которых мы не добрались в прошлый раз, кричали сильнее.

— Хрен там, — процедил я сквозь зубы, заводя мотор. Квадрик снова яростно зарычал. — Мы слишком далеко зашли, Миха. Всё же объезжаем по кустам. За ценности змеепоклонников придется повоевать.  Им то они уже без надобности….а нам очень даже очень….. .

Двигатель квадроцикла работал на холостых оборотах, издавая глухой ритмичный стук, который казался неестественно громким в застывшем лесу. Мы с Михой стояли у поваленной сосны, и каждый из нас понимал: этот завал — не случайность. Столетнее дерево, здоровое с виду, рухнуло именно в тот момент, когда мы приблизились к границе хутора. Это было прямое предупреждение.

— Ну и что теперь? Кто это сделал? — я поправил карабин на плече, чувствуя, как мороз пробирается под одежду. — Дед? Если он разозлился за золото, то мог просто не пустить, как летом, — дорожки запутать, морок напустить. Зачем же сосну валить?

Миха стоял, опершись на лом, и хмуро смотрел на свежий излом древесины. Снежная пыль медленно оседала, покрывая ствол белым саваном.

— Дед — он Хозяин леса, нечисть, но природная. Он хранит порядок. А Выселки-3 — это проклятое место, там другие силы действуют, — медленно произнес Миха. — Помнишь, что дед рассказывал летом, когда мы только приехали? Про призраков хуторян, которые здесь сгинули? Про тех, кто в старину тут всякой чертовщине служил? Он говорил, они никого живого в Выселки не пускают. Охраняют покой мёртвой деревни.

Я зябко передёрнул плечами. Воспоминания о летнем визите — о жуткой кукле, гнетущей атмосфере и страшном духе этого места — сразу всплыли в памяти. Призраки… Звучит как бред для городского жителя, но здесь, в глухой тайге, у заваленной дороги в мёртвую деревню, это казалось пугающе реальным.

— Думаешь, это они сосну завалили? — спросил я, всматриваясь в серую чащу между обледенелыми стволами. Казалось, что там, в глубине, кто-то стоит и наблюдает за нами мёртвыми глазами.

— Может быть, — Миха вздохнул, и облако пара вырвалось из-под его балаклавы. — Но есть и другой вариант. И он мне нравится ещё меньше.

Я вопросительно посмотрел на него. Миха достал из кармана телефон, включил его и показал мне скриншот старой переписки на одном из закрытых форумов копателей.

— Помнишь, Серый? Мы ведь не думали сюда возвращаться. Мы решили, что нам хватит тех четырех самородков. Я на форуме выставил на продажу карту Выселок-3. С пометками, где изба с горшком, где вышка с колоколом… Купили ее какие-то рискованные ребята, «Отчаянные» они себя называли. Сделка прошла полтора месяца назад.

У меня внутри всё похолодело. Этот вариант я как-то упустил из виду.

— Чёрт… — процедил я. — Думаешь, они уже здесь? Или были? Кукла-то из избы исчезла, и колокол этот зазвонил… Может, это они на хуторе хозяйничают? Слушай, а ты их не предупредил, что здесь нечисто?

- Предупредил конечно, что хутор проклят и чертовщина всякая водится. Так они вообще обрадовались, сказали, что такие места – им особенно интересны. Странные ребята, обычно все копатели в определённой мере суеверны, а эти…болваны не пуганные….

— Да кто угодно тут может быть, место такое, может и не они, но исключать нельзя — Миха убрал телефон. — Если сосну завалили они, значит, они либо хотят отгородиться от всех, чтобы спокойно копать, либо… либо они пытались уйти, и кто-то — или что-то — завалило им дорогу. И они застряли на хуторе. Или хуже того — стали жертвами здешней чертовщины.

Мы замолчали, взвешивая риски. С одной стороны — призраки хуторян, ревностно охраняющие старые секреты. С другой — конкуренты, «Отчаянные», которые могли быть вооружены и опасны, и которые, возможно, уже нашли оставшиеся сокровища. По крайней мере, за древнее подземное чудовище можно было не переживать — зимой, в такой лютый минус, оно спало глубоко под землёй непробудным анабиозным сном. Но вот те, кто остался на поверхности, бодрствовали.

— Как быть дальше? — я посмотрел на Миху. — Разворачиваемся и уходим? Риск слишком велик. Карта на форуме — это была ошибка.

Миха долго молчал, глядя то на поваленную сосну, то в сторону Выселок. В его глазах я видел борьбу между страхом и жадностью, подкреплённой отчаянием от тающих в городе денег.

— Нет, Серый. Мы так просто не уйдем. Мы вложили в эту подготовку последние средства. И золото там ещё осталось, я чувствую его. Оно манит, оно наше. Если конкуренты здесь — мы разберёмся, будем договариваться, ведь всё по чесноку – карту то мы им сами продали. Ну, территорию поделим. Или ещё как….

Да к тому же у нас карабин, у нас опыт.

Если призраки — у нас святая вода и кресты. Обойдем сосну по кустам. За Выселки-3 придется повоевать.

Я кивнул, соглашаясь. Страх не исчез, но азарт и жажда наживы взяли верх. Назад дороги не было. Я снова крутанул ручку газа, и квадроцикл, бешено ревя, понесся вглубь замерзшей тайги, ломая мелкий кустарник и объезжая поваленный столетний шлагбаум. Выселки-3 ждали нас, храня свои мрачные зимние тайны.

Мы влетели на хутор на бешеной скорости. Гусеницы квадроцикла выли, выбрасывая из-под себя фонтаны обледенелой снежной крупы, сани-волокуши сзади мотало из стороны в сторону. Адреналин глушил страх, сердце колотилось где-то в горле, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в руль. Мы были готовы ко всему — к засаде конкурентов, к безумным ловушкам, к лесной чертовщине.

Но к тому, что открылось перед нами, подготовиться было невозможно.

Я резко ударил по тормозам. Квадрик занесло, и мы встали как вкопанные посреди бывшей деревенской улицы.

Прямо по курсу, там, где прошлым летом высился довольно крепкий  сруб — главная изба хутора, в которой мы нашли проклятые самородки, — чернел жуткий провал. Избы больше не было. На её месте раскинулось грязное, жуткое пепелище.

Вокруг стояли метровые сугробы, крыши соседних домов тонули в белых снежных шапках, но здесь… На месте пожарища снега не было вообще. Будто какая-то невидимая, адская сила выжгла вокруг него идеально ровный круг диаметром в двадцать метров. Голая, чёрная, покрытая жирной копотью и углями земля была обнажена, словно посреди зимы здесь бурлил подземный вулкан. Кое-где из этой черноты торчали обугленные, похожие на обрубки костей скелеты бревен. Сами угли не горели, от них не шел дым, но от пепелища веяло неестественным, аномальным теплом, которое растапливало подлетающие снежинки ещё на лету.
Центральный печной столб из дикого камня уцелел. Он высился над чёрной пустотой как обгоревший палец мертвеца, указывающий в серое небо, а на его вершине спекшийся от страшного жара металл образовал уродливые подтеки. Изба выглядела не просто сгоревшей — она казалась осквернённой, проклятой самой землей, которая отказалась укрывать это пепелище чистым белым снегом.
— Господи, Серый… Что это? — выдохнул за спиной Миха. Его голос сорвался на шёпот. — Почему нет снега? Кто её сжег? Нас ведь не было всего полгода…
Договорить он не успел.
БАМ-М-М! БАМ-М-М! БАМ-М-М!
Воздух над Выселками-3 взорвался. Колокол на старой вышке больше не раскачивался лениво от ветра. Теперь он бил набатом. Бешено, яростно, оглушительно. Звук был таким плотным, что казалось, сам морозный воздух задрожал. Железо гудело так, будто на другом конце верёвки висел безумный звонарь, собравший все свои силы.

Это не был случайный звон. Это был набат. Так бьют, когда случается пожар, когда идет враг, когда нужно собрать всех до единого.

От этого бешеного ритма закладывало уши, а внутри всё сжималось от животного ужаса. Но собирать на хуторе было некого. Вокруг простиралась мёртвая, заваленная снегом тайга. Здесь не было живых людей.

— Призраки… — перекрикивая колокольный рев, истошно заорал Миха, хватаясь за серебряный крест на груди. — Серый, колокол собирает мёртвых! Это призыв!

Звон продолжался минуты три, заставляя нас цепенеть от ужаса прямо на сиденье квадроцикла, а затем так же внезапно оборвался. Последний гулкий удар растворился в кронах сосен. И на хутор опустилась такая звенящая, вакуумная тишина, что было слышно, как бьются наши собственные сердца.

Никто не появился. Ни тени среди изб, ни шагов на чёрном пепелище. Тайга замерла, словно затаив дыхание перед броском.

— Уходим в соседнюю избу, живо! — скомандовал я, приходя в себя и понимая, что оставаться на открытом пространстве посреди этого ада — верная смерть. — Быстро разгружаемся, баррикадируем двери. Днем они не сунутся.

Мы забились в ту самую голландскую избу, наспех забросав окна брезентом и завалив вход тяжёлыми бревнами изнутри. О том, чтобы копать сейчас, не было и речи. Мы сидели, вжавшись в углы, сжимая в руках оружие.

Мы знали, что колокол звонил не зря. Призыв был услышан. Но они не стали атаковать при свете бледного зимнего солнца. Они были хитрее.

Мы, не сговариваясь бросились потрошить сани. На адреналине тяжеленные ящики со снаряжением казались невесомыми. Руки в толстых перчатках работали на автомате: мы таскали в избу генератор, прожекторы, ломы, канистры с бензином. Мороз снаружи давил все сильнее, но под камуфляжем спина уже была мокрой от пота.
Сама изба, которую мы выбрали, изнутри выглядела жалко. Половина потолочных плах прогнила и провисла, в углу сияла дыра, сквозь которую на деревянный пол тонкой струйкой сыпался снег. Дверь в сени держалась на одной ржавой петле и закрывалась неплотно, оставляя палец зазора.
— Серый, тащи вон то бревно! — тяжело дыша, скомандовал Миха. Он уже вовсю орудовал бензопилой, отпиливая куски от рухнувшей во дворе балки. — Надо намертво заклинить косяк. Если призраки сунутся… Слушай, а как они вообще сунутся? Они же бесплотные, верно?
Я упёрся сапогами в обледенелый пол и навалился на тяжёлое сосновое бревно, подтаскивая его к двери.
— А хрен их знает, Миха! — прохрипел я, вытирая рукавом лоб. — Но если они смогли завалить столетнюю сосну на въезде и раскачать чугунный колокол, значит, физической силы у этой нечисти предостаточно. Заклиниваем всё намертво.
Мы наживили дверь на три толстых строительных глухаря, наглухо притянув её к косяку, а сверху подпёрли тем самым бревном, вбив его топором в половицы как распорку. Теперь войти сюда можно было только вместе со стеной.
— Слышь, Миха, — сказал я, усаживаясь на ящик и переводя дух. — Я тут подумал. Старые люди говорили, что призраки привязаны к своему времени. Ну, к тому моменту, когда они были живы, а дома — целы. Понимаешь, к чему я?

Миха остановился, вытирая испачканные в масле руки ветошью.

— Хочешь сказать, для них этот дом до сих пор крепкий? С целыми стенами и закрытыми дверями?

— Ну да. Если для мертвеца эта изба стоит как в 1930 году, то он пойдет через нормальную дверь. Он не сообразит, что можно пролезть через ту гнилую дыру в потолке, потому что в его реальности там потолок цел. На это и надеемся. Магия магией, а логика и у чертовщины должна быть.

— Твои слова да богу в уши, — хмуро отозвался Миха, расставляя по углам светодиодные прожекторы. — Давай, заделывай последнее окно в горнице, а я займусь печкой. Надо хоть немного прогреть этот склеп.

Я взял кусок толстого армированного брезента, приготовил шуруповерт и подошёл к маленькому, перекошенному оконцу, которое выходило на задний двор, в сторону того самого чёрного, незамерзающего пепелища. Стекла в раме давно не было, проём наполовину забило сухим снегом.

Я принялся счищать снег рукавицей, чтобы плотнее прижать ткань, как вдруг мой взгляд зацепился за что-то чужеродное прямо под окном.

Среди серого бурьяна и чистых сугробов, буквально в метре от завалины, из снега торчал какой-то предмет. Я замер. В тусклом зимнем свете отчетливо вырисовывался силуэт, которого здесь просто не могло, не должно было быть.

Я высунулся в окно чуть ли не по пояс, проигнорировав обжигающий морозный воздух. Вгляделся. Это был современный, ярко-оранжевый кожаный высокий ботинок на меху. Но он не выглядел новым — весь его яркий бок был измазан жирной, угольной грязью, точно такой же, какая покрывала не замёрзшее пепелище главной избы. Обувь лежала так, словно человек на бегу просто выскочил из неё, или… словно его отсюда уволокли.
— Миха… — тихо, почти без звука позвал я, не отрывая глаз от оранжевого пятна на снегу. — Иди-ка сюда. Быстро.
— Чего там? — Миха подошёл, держа в руке топор.
Я молча показал пальцем вниз. Миха нагнулся, прищурился, и я услышал, как он резко втянул воздух сквозь зубы.
— Оранжевый… брендовый, — прошептал Миха, и его голос сделался совсем чужим. — Парни с форума. «Отчаянные». Серый, они точно были здесь. И, кажется, зимний коп они закончили гораздо раньше нас.



К двум часам ночи изба превратилась в филиал подземного бункера. Дизель-генератор, который мы вытащили в сени и вывели выхлопную трубу наружу через щель, глухо и монотонно тарахтел, снабжая нас током. Два мощных диодных прожектора заливали горницу резким, хирургически белым светом. От этого света тени в углах казались еще чернее и глубже.

Печка-голландка раскалилась, в комнате потеплело, но этот уют был обманчивым. За стенами, в кромешной таёжной тьме, мороз, кажется, перевалил за тридцать. Бревна избы время от времени взрывались оглушительным треском — дерево лопалось от стужи, и каждый такой щелчок заставлял нас подпрыгивать на месте.

Усталость навалилась свинцовая. Сказывались и бешеная гонка на квадрике, и таскание тяжестей, и этот непрерывный, выжигающий нервы адреналин. Глаза слипались, в головах шумело.

Миха сидел на ящике из-под глубинника, обхватив голову руками. Карабин лежал у него на коленях. Я устроился напротив, спиной к заваленной двери, не выпуская из рук топор.

— Всё, Серый, не могу больше, рубит меня, — прохрипел Миха, поднимая воспаленные глаза. — Мозг просто отключается. Давай по писярику, а? Для перезагрузки. Чисто кровь разогнать, чтоб сосуды не сужались.

Он потянулся к рюкзаку, выудил оттуда непочатую бутылку водки и со стуком поставил на газету рядом с остатками нашего царского ужина. Прозрачное стекло тускло блеснуло в лучах прожектора.

Я посмотрел на бутылку. Внутри вспыхнуло дикое желание сорвать зубами пробку и глушить прямо из горла, чтобы заглушить этот липкий, сука, страх, который засел где-то под рёбрами. Но копательский опыт и чуйка, которая не раз спасала в глухих лесах, вовремя дали мне ментальный подзатыльник.
 — Не вздумай, Миха. «Убери жидкую валюту обратно», —твёрдо сказал я и отодвинул бутылку в сторону. — Не в этот раз. Слишком всё серьезно. Сейчас бахнем — расслабит. На таком морозе и в такой блуде алкоголь — это пуля в магаз. Уснем, как сурки, а потом нас из этих спальников тёпленькими выковыряют. Как тех «Отчаянных» с форума.

Миха тяжело вздохнул, но спорить не стал. Запихал бутылку обратно в глубь рюкзака.

— Да уж, «Отчаянные» … — тихо протянул он, глядя на заколоченное брезентом окно, за которым лежал грязный оранжевый ботинок. — Докопались, блин, до цветных сигналов. Слышь, Серый, а ведь они стопудово хабар подняли. Раз главная изба сгорела к чертям, значит, они там шурфили. Наткнулись они на кубышку, видать мы нашли лишь малость….сто процентов. И печь эту разворотили. Вот их и накрыло

— Похоже на то, — кивнул я, доставая сигарету, но так и не решившись прикурить — лишний дым в закрытом помещении сейчас был ни к чему. — Прикинь, приехали городские пижоны. Приборы у них, небось, топовые, «Минлабы» за полмиллиона. Думали, сейчас быстренько шурфанут фундамент, выгребут чешую золотую и свалят на припеваючи. А то, что тут место проклятое, я им на форуме писал….

— Да мы сами-то, Серый, хороши, — Миха нервно заходил по комнате, стараясь не наступать на скрипучие половицы. — Приперлись зимой. «Ой, они спят, анабиоз!» Ага, щас. Колокол сам по себе херачит, избы горят, обувь человеческая по двору валяется. Это не коп, Серый. Это какая-то делянка смертников. Нам надо было еще у поваленной сосны разворачивать гусеницы.

— Хорош мандражировать, — оборвал я его, хотя у самого поджилки тряслись. — Мы на месте. Инструмент здесь. Назад по темноте и в такой мороз через завалы мы на квадрике не прорвемся — ночью трассу потеряем в секунду, застрянем в наледи и замёрзнем к чертям. Сидим тихо. Дождёмся утра. Рассветёт — осмотрим пепелище. Если «Отчаянные» бросили шурф, значит, золото где-то сверху лежит. Заберём и рванем отсюда так, что гусеницы отвалятся.

Миха сел обратно, поудобнее перехватил карабин.

— Ладно. Твоя правда. Главное — до утра досидеть.  Только что-то мне подсказывает, Миха, что второй раз нам не может так пофартить. Лишь бы генератор не заглох. Без света в этой темноте я точно кукухой двинусь.

Мы замолчали. Время тянулось как резина. Стрелки на моих часах показывали начало третьего. Мы сидели, вглядываясь в потолок, в щели между брезентом, прислушиваясь к каждому звуку снаружи. Усталость давила на веки, но страх держал нас на коротком поводке.

И тут, прямо посреди этой напряженной тишины, за стеной избы раздался звук.

Это был не треск мороза. Это был отчётливый, хрустящий звук шагов по замёрзшему насту. Скрип-скрип… Скрип-скрип…
Кто-то медленно шёл со стороны сгоревшей избы прямо к нашему крыльцу. Шаги были тяжёлыми, волочащимися, будто человек — или то, что от него осталось — еле передвигал ноги по глубокому снегу.
Шаги заскрипели уже на самом крыльце. Тяжёлые, неспешные, они остановились ровно перед нашей забаррикадированной дверью. Мы с Михой взлетели со своих мест одновременно, будто нас током ударило. Карабин в руках Михи глухо щёлкнул, снятый с предохранителя, я перехватил топор поудобнее, чувствуя, как ладони мгновенно стали липкими от пота.

Мы переглянулись без слов. Сердце колотилось в самые уши, но в глубине этого ужаса мелькнуло странное, безумное облегчение. Эти шаги мы бы не перепутали ни с чем. Неторопливые, хозяйские, с легким волочением правой ноги.

Пришёл. Хозяин леса пришёл.

В дверь не застучали. Вместо этого в глухой, промороженной стене избы, прямо на стыке брёвен, что-то глухо затрещало. Мы замерли. Из тонкой щели между венцами, где торчала пакля, вдруг повалил густой белый пар, пахнущий сухой хвоей, морозной свежестью и старыми грибами. И прямо сквозь этот пар, сквозь запертую, наглухо притянутую глухарями дверь, в горницу плавно, словно соткавшись из самого воздуха, шагнул дед.

Зимой он выглядел иначе. Если летом это был обычный, хоть и странный грибник в серой штормовке, то сейчас от него веяло первобытной, леденящей мощью тайги. Ростом он казался выше, едва не задевая головой просевший потолок. Одет дед был в огромный, потемневший от времени тулуп из волчьего меха, перехваченный широким кожаным ремнем. На голове высилась облезлая ушанка, а на ногах — тяжёлые, подшитые кожей пимы, на которых даже снег не таял от тепла избы.

Лицо его, заросшее густой седой бородой, покрывал слой инея. Глаза, круглые и жёлтые, как у совы, тускло светились в резком луче нашего прожектора. Дед окинул взглядом наши баррикады, прожектора, тарахтящий в сенях генератор и качнул головой. Иней с его бороды с тихим шуршанием посыпался на пол.

— Ну, здорово, копари, — раздался его глухой, скрипучий голос, похожий на треск замерзающего дерева. — Не звали, а припёрлись. Да ещё и крепость тут в избе устроили. Думали, от мёртвых бревнышком отгородитесь?

Миха медленно опустил ствол карабина, тяжело дыша.

— Дед… — прохрипел он. — Ты… ты зачем сосну перед нами свалил? Напугал до усрачки. Мы же сигареты тебе оставили. Там, на пне, на развилке. Видел? Почему сразу весточку не подал, не показался?

Дед молча прошелся по комнате — шаги его внутри избы, вопреки нашей теории о «прошлом времени», звучали вполне материально и веско. Он подошёл к печке, протянул к ней свои огромные, похожие на узловатые корни руки в меховых рукавицах.

— Видел я ваши сигареты, — не оборачиваясь, буркнул старик. — И табак ваш забрал, хорош табак, ядреный. А не показался сразу, потому как дураков проучить хотел. Сосна та — это я дорогу вам закрывал. Уберечь пытался. Думал, ума хватит развернуться да назад на своём железном чёрте уехать. Не послушались… Жадность глаза застила.

Дед повернулся к нам, и его жёлтые глаза нехорошо прищурились.

— Вы зачем, паршивцы, карту этих Выселок в своем «паутинном городе» продали? Вот этого я от вас не ожидал! Знаете, какую беду сюда привели?

Мы с Михой виновато переглянулись. Сленг копателей дед, конечно, не знал, но суть уловил четко.

— Мы не думали возвращаться, дедушка… — тихо сказал я, пряча топор за спину. — Думали, пусть другие попробуют. А кто они? Что тут произошло? Мы ботинок оранжевый под окном нашли… И главная изба сгорела.

Дед тяжело вздохнул, и из его рта вырвалось облако густого пара, от которого прожектора на секунду словно потускнели. Он присел на край свободного ящика, и тулуп его глухо зашуршал.

— «Отчаянные» ваши… Трое их было. Приехали три дня назад, аккурат перед первыми большими снегами. Хваткие парни, дерзкие. Техники навезли, приборов металлических, лопат блестящих. Меня не слышали, сигарет не предлагали, разрешения не спрашивали. Сразу к главной избе пошли, фундамент ломать.

Дед сделал паузу, уставившись в заколоченное брезентом окно.

— Нашли они кубышку. Глубоко под печью сидела, чекистами в земле перепрятанная. Были и среди них шкуры, хотели себе забрать, а не государству. Золото там было, монеты старинные, царские. Обрадовались, орать начали на весь лес. Да только не знали городские, что золото это — приманка призраков. Печь разворотили, а под ней — лаз в подпол, где хуторяне в тридцатом году от голода и злобы друг друга жрали, да змеиному духу молились.

Дед резко перевёл на нас взгляд, и у меня по коже побежали мурашки.

— Поднялись они, призраки хуторян. Изголодавшиеся, злые. Компания и пикнуть не успела... Один сразу там, у печи, Богу душу отдал — сердце лопнуло от страха. Другие ломанулись бежать через окна. Да куда там… Вон, кто-то из них обувку в сугробе и оставил, когда его тащили. Избу они сами и подожгли, из ракетницы шмальнули, думали, огонь мертвецов остановит. Не остановил. Огонь сожрал дерево, а землю эту мёртвую даже снег теперь укрывать не хочет — брезгует. Все трое теперь там, в чёрном пепелище, среди углей лежат. Точнее, то, что от них осталось.

В избе повисла гробовая, леденящая тишина. Только генератор в сенях продолжал свое монотонное тр-р-р-р.

— Дед… — горло у меня пересохло так, что слова давались с трудом. — А колокол? Почему он днём зазвонил, так бешено, как набат?

Дед поднялся со своего места, и его волчий тулуп снова показался огромным, заполняющим всё пространство избы.

— А колокол этот, Серый, не я раскачивал, — тихо, почти шёпотом произнёс старик. — Это призраки хуторян звонили. Они почуяли, что новые хозяева на квадроцикле приехали. Колокол мёртвых на совет собирал. Они весь день под чёрным пепелищем сидели, солнце зимнее пережидали. А сейчас ночь, копари. Время их пришло. Слушайте…

Дед замолчал и поднял вверх указательный палец в меховой рукавице.

И в ту же секунду за тонкими бревенчатыми стенами нашей избы, прямо в завывании зимнего ветра, раздался жуткий, многоголосый плач, переходящий в яростный, скрежещущий шепот десятков мёртвых ртов. Призраки Выселок-3 окружили дом, в котором мы забаррикадировались.

Многоголосый скрежещущий шёпот за стенами становился всё громче. Казалось, сотни невидимых пальцев одновременно скребутся по обледенелым бревнам избы, выискивая хоть малейшую щель. Прожекторы начали испуганно мигать — дизель-генератор в сенях натужно зачихал, словно его кто-то душил за выхлопную трубу.
Мы с Михой сидели бледные как мел. Голова шла кругом. Ну каков же был план, а? Приехать подготовленными, как белые люди, развести костерки, пустить в ход бензорез на глазах у спящей анабиозной нечисти, сорвать куш и умотать в закат на гусеницах. «Зимой хозяева в тайге — мы!» Вспомнил я свои же дневные мысли, и мне захотелось со всей силы вмазать себе по лбу лопатой. Какая же самоуверенная дурь! Тут такое понеслось, что наш карабин теперь казался детской пукалкой.

— Всё, копари, отбегались ваши приборы, — дед резко повернулся к нам, и его совиные глаза вспыхнули жёлтым огнем. — Против этой оравы вы не выстоите. Стены они не сломают — зарок старый держит, но морок напустят такой, что сами глухари свои открутите и наружу выйдете. Я вам тут не подмога, их злоба мою лесную силу глушит. Бежать надо.

— Куда бежать, дед?! — взвыл Миха, хватаясь за голову. — Там тридцать пять градусов мороза, за порогом толпа мертвецов, а просека сосной завалена! Мы до квадрика добежать не успеем!

— Напрямик нельзя, — дед подошел к центру комнаты и с силой топнул тяжёлым пимом по старым половицам. Раздался глухой, пустой звук. — Под хутором земля чёрная, как решето, и почти не замерзает. В тридцатых годах чекисты тут лагерь разбили, сокровища искали, курганы рыли. Весь хутор подземными ходами изрыли, лабиринт целый оставили. Некоторые избы до сих пор под землёй друг с другом соединяются. Вам туда надо. Проберетесь под землёй в самую дальнюю избу, у ручья, там пересидите до рассвета. Там их сила слабее.

Снаружи раздался оглушительный треск — брезент на окне затрепетал, словно в него со всей дури ударили бревном. В щели повалил морозный воздух вперемешку с удушливым запахом старой, столетней гари. Время пошло на секунды.

— Ищите лаз в подпол! Быстро! — крикнул дед, и его силуэт начал медленно растворяться в морозном пару. — И помните: под землёй фонарями не балуйте, на свет они быстрее идут...

Старик исчез, оставив нас в полумраке мигающих прожекторов.

— За ломы, Миха! Ищи скрытый люк! — заорал я, отбрасывая бесполезный топор и хватая тяжелую копательскую монтировку.

Мы бросились срывать гнилые ковры и половицы. Изба была завалена хламом, руки тряслись, лом соскальзывал с обледенелого дерева. Трудность была в том, что в темноте подпола старых изб люки часто маскировали под общую кладку пола, чтобы грабители не нашли. Наконец, под слоем какого-то ветошного тряпья на кухне лом с металлическим звоном провалился в пустоту. Есть! Старообрядческое подполье с кованым кольцом.

Мы рванули крышку на себя. Из темноты пахнуло сыростью, плесенью и ледяным, застоявшимся воздухом. Миха прыгнул первым, держа наперевес карабин и налобный фонарь, я сбросил ему рюкзак со снаряжением, патронами и святой водой, а потом нырнул следом, успев задвинуть за собой тяжелую крышку люка и подпереть её ломом изнутри.

В подполе мы оказались в заложниках у кромешной тьмы. Свет налобных фонарей выхватывал земляные стены, подпёртые старыми полусгнившими бревнами. Это был не просто погреб для картошки — это был настоящий рукотворный шурф. Узкий, высотой едва в человеческий рост ход уходил глубоко вбок.

Продвигаться по лабиринту чекистов было сущим адом.
Во-первых, холод здесь стоял специфический — сырой, пронизывающий до костей, от которого одежда мгновенно тяжелела. Во-вторых, грунт сверху постоянно осыпался от вибрации — стоило задеть плечом подпорку, как на голову летели комья мёрзлой земли и старой хвои. Передвигаться приходилось на полусогнутых, обдирая колени и спину о торчащие корни деревьев.

Метров через пятьдесят ход разветвился.

— Куда теперь? — тяжело дыша, прошептал Миха. Фонарь на его лбу высветил развилку: один туннель уходил круто вниз, второй петлял вправо.

Я присмотрелся к стенам и замер. На серой глине отчетливо виднелись следы работы — но не лопатами. Стены лабиринта были буквально испещрены глубокими, ровными бороздами, словно их копали… человеческими ногтями. Крупные куски старой крепи были вывернуты с мясом. А на земле лежали обломки ржавых винтовочных штыков истлевших трёхлинеек и полусгнившие кожаные портупеи. Чекисты явно прорывались отсюда с боем, отчаянно пытаясь зарыться глубже.

Вдруг из правого туннеля донёсся странный звук. Словно сухие кости пересыпали в мешке. Крах-крах-крах…

— Серый, туши свет! Помнишь, что дед сказал? — выдохнул Миха и щелкнул кнопкой.

Мы погрузились в абсолютную, осязаемую темноту. Глаза резало от пустоты. В этой тишине и темноте все наши чувства обострились до предела. Звук приближался. И тут, в паре метров от нас, во тьме туннеля начали проступать бледные, фосфоресцирующие силуэты. Это были не змеи и не чудовища. Это были люди. Полупрозрачные фигуры в истлевших шинелях с петлицами, с пустыми чёрными глазницами. Они медленно брели по лабиринту, ощупывая стены костлявыми руками, словно слепые, и глухо, утробно выли, оплакивая свою золотую погибель.

У меня перехватило дыхание. Миха рядом со мной задрожал так, что застучали зубы. Один из призрачных чекистов остановился прямо напротив нашей развилки, повернув свою пустую черепушку в нашу сторону. Он принюхивался, пытаясь уловить тепло живых тел.

Я медленно, стараясь не издать ни звука, нащупал в кармане маленькую бутылочку со святой водой, свинтил пробку и брызнул в темноту перед собой.

Раздалось яростное шипение, будто капнули водой на раскалённую сковороду. Призрак дико, беззвучно закинул голову назад, его силуэт задёргался и растаял в сером тумане, утянув за собой и остальных. Я поцеловал бутылочку со святой водой – спасибо, родимая!

— Бежим, — одними губами скомандовал я, снова включая фонарь на минимум.

Мы рванули по левому, уходящему вверх коридору. Сзади снова нарастал гул — колокол на поверхности опять начал глухо подыгрывать подземному кошмару. Земля над нами заходила ходуном, с потолка посыпался сплошной поток песка.

Мы продирались сквозь узкие лазы, протискивались в обвалившиеся проходы, задыхаясь от пыли и собственного страха. Пару завалов пришлось разгребать голыми руками, сдирая ногти в кровь об ледяные камни.

Наконец, туннель упёрся в вертикальный деревянный настил. Настоящая лестница, ведущая вверх.

Я полез первым, упёрся спиной в тяжелую дубовую доску и со всей силы надавил. Потолок поддался с жутким скрипом, засыпав мне глаза вековой пылью. Я вылез наружу и помог забраться Михе.

Мы оказались в маленькой, совершенно тёмной горнице. Это была та самая дальняя изба у ручья. Здесь не было нашего генератора и прожекторов, из оконных щелей дул яростный таёжный ветер, но шёпот мертвецов снаружи здесь казался далеким, приглушенным, словно они потеряли наш след на чёрном пепелище.

Миха без сил рухнул на ледяной пол, прижимая к себе карабин. Мы добрались. Мы были живы, но зимний коп в Выселках-3 окончательно превратился в битву за выживание. Все наши полезные и нужные вещи для комфортного копа и быта остались в другой избе, а часть в прицепе. Всё, что мы так тщательно продумывали, собирали, и были уверены, что готовы ко всему. До рассвета оставалось ещё три долгих, морозных часа.

Время шло невыносимо медленно. Каждый шорох за стенами, каждый треск промёрзшего бруска заставлял нас вздрагивать и покрепче сжимать оружие. Мы сидели в темноте, согревая дыханием онемевшие пальцы, и считали минуты.

Примерно через час над Выселками-3 снова пронесся колокольный гул.

Бам-м-м... Бам-м-м...

Но в этот раз набат не был яростным. Звук шёл тяжелый, протяжный, затихающий — словно отбой. И чудо произошло: стоило последнему эху раствориться в верхушках сосен, как жуткий скрежещущий шепот за стенами смолк. Навалилась чистая, звенящая таёжная тишина. Плотная мёртвая тьма за разбитыми окнами начала едва заметно потихоньку сереть. Наступали сумерки перед рассветом. Колокол отозвал своих призрачных слуг обратно в чёрное пепелище.

— Ушли, кажись... — хрипло выдохнул Миха, опуская окаменевшие плечи. — Серый, я ног не чувствую. Если сейчас не согреемся, околеем прямо тут, без всякой нечисти.

На улицу выходить мы побоялись — мало ли, вдруг кто-то из мертвяков замешкался на морозе. Кто их знает, какие у них там правила, привычки, что ими движет…, может они вообще часовых оставили!

Но и терпеть этот ледяной ад внутри избы было уже невозможно. К счастью, в углу комнаты часть крыши и потолка давно обвалилась, образовав идеальную естественную вытяжку.

Я наломал ломом сухих досок от полугнилого сундука и старой лавки, плеснул на них бензина из заветной фляжки, которую успел прихватить, и чиркнул спичкой. Вспыхнуло яркое, спасительное пламя. Дым потянулся ровной струйкой прямо в дыру в потолке, к бледнеющему небу. Мы сели у самого огня, протянув к нему дрожащие руки. Жизнь начала медленно возвращаться в замерзшие тела, а вместе с ней вернулся и наш неистребимый копательский инстинкт.

— Слышь, Серый... — Миха обвел глазами тёмные углы избы, в которых теперь плясали веселые отсветы костра. — А ведь изба-то непростая. Глянь, тут на стенах ни одной змеиной отметины нет, и духа этого аммиачного не чувствуется. Чисто тут.

Я и сам это заметил. Эта избушка у ручья стояла на отшибе, словно держалась подальше от остального проклятого хутора. Мы переглянулись, и в глазах Михи снова блеснул тот самый азарт. Страх страхом, а шурфить-то надо — мы же копатели, в конце концов, до мозга костей!

— Давай аккуратно осмотримся, — кивнул я, поднимаясь и беря в руки фонарь. — Инструмента под руками нет, но под ноги смотреть нам никто не запрещал.

Мы начали простукивать углы и осматривать старые завалы. Под толстым слоем обвалившейся штукатурки и дранки, прямо за покосившейся божницей, обнаружилась глубокая ниша. Я засунул туда руку и пальцы наткнулись на выступающее ребро обтянутого полусгнившей рогожей предмета.

С трудом мы вытащили его к костру, пришлось ещё расширить отверстие в стене. Это был массивный деревянный сундук, кованый стальными полосами. Замок давно проржавел, и я без труда отжал его монтировкой. Крышка со скрипом откинулась, и мы с Михой так и сели на пол, разинув рты.

Внутри не было золота Полоза. Но то, что там лежало, заставило наши сердца забиться чаще.

Сверху ровными рядами лежало уникальное старинное серебро: массивные царские оклады, тяжелые подсвечники, кубки с клеймами известных мастеров, на вид – семнадцатого -восемнадцатого века и старинные нательные кресты искусной работы. Многие предметы были щедро украшены разноцветными камнями. Даже не являясь ювелирами, мы поняли, что камешки не простые.

Чуть глубже, бережно завёрнутые в домотканые полотенца, покоились древние иконы. Что нас удивило – эти самые полотенца не были истлевшими, не были грязными, они выглядели довольно свежими и от них не несло плесенью.

 Судя по всему, в этой избе когда-то жила старая хуторянка — одна из немногих, кто не прогнулся под местную чертовщину, не поклонялся змеиному культу, а до последнего хранила истинную веру. Именно её чистая молитва, видать, и защищала этот дом, создав под землёй безопасный тупик в лабиринте чекистов.

Но самым удивительным открытием стали книги на самом дне сундука. Тяжёлые, в толстых кожаных переплётах с медными застёжками. Когда я аккуратно перевернул пожелтевшую страницу, мы поняли, что никогда в жизни ничего подобного не видели. Текст был написан не на кириллице и не на латыни — страницы покрывали странные, причудливые символы, закрученные спиралями, напоминающие не то змеиные хвосты, не то древние дохристианские руны. Схемы подземных ходов, зарисовки каких-то идолов… Это были летописи самого хутора, хроники противостояния здешних жителей с тем, что таилось в тайге. 

Как попали в этот дом такие книги, мы никогда не узнаем, но главное – это было настоящее сокровище, и она у нас в руках!

— Серый… — у Михи дрожали руки, когда он разглядывал серебряный оклад.

 — Да это же… это для серьёзных коллекционеров целое состояние! За одну такую книгу на закрытых аукционах антиквары душу продадут. Тут миллионы, Серый. Честные, чистые миллионы, без всякого проклятого золота.

Я заглянул вглубь сундука, потом посмотрел на лаз в подпол. Жёлтого металла мы не нашли — видимо, все его остатки Полоз перед тем, как уйти в зимнюю спячку, утащил за собой в самую глубь, на недосягаемые подземные ярусы, подальше от жадных человеческих рук. Да и чёрт с ним, с этим золотом. На нём кровь.

А здесь, в сундуке старой праведницы, лежал наш настоящий куш. Наше спасение. Мы подумали, что в денежном эквиваленте это будет ничуть не меньше, чем наш доход с первого копа на Выселках-3.

За окном окончательно рассвело. Густой белый туман лениво полз между заснеженными избами, солнце окрасило верхушки сосен в нежно-розовый цвет. Хутор Выселки-3 снова казался просто заброшенной, мирной деревней.

— Ну что, Миха, — я захлопнул крышку сундука и обвязал его крепким тросом. — Берем хабар, аккуратно пробираемся к первой избе за вещами, забираем квадрик и рвем отсюда. С нас хватит таёжных тайн. Мы свое забрали.

Солнце уже вовсю резало глаза, отражаясь от девственно белого снега. После пережитого ночного кошмара этот яркий зимний свет казался нереальным, почти спасительным. Мы были выжаты как лимоны — голодные, потрясённые до глубины души, со стреляющей болью в висках от дикого недосыпа. Но внутри, под камуфляжными куртками, каждому грела душу мысль о сундуке. Серебро и древние книги — это был чистый, невероятный фарт.

План созрел мгновенно, пока мы грели руки у затухающего костра.

— Серый, давай так, — тихо, стараясь не шуметь, рассуждал Миха, натягивая рукавицы. — Сейчас аккуратно, огородами, пробираемся к первой избе. Перетаскиваем сундук, закидываем в сани-волокуши наше барахло, заводим квадрик и валим. Валим отсюда километров на десять назад, к развилке, где «Ниву» оставили. Там места уже чистые, лесные. Там разобьем лагерь: поставим палатку с печкой, нормально пожрём, расслабимся и, наконец, прикурим по сигарете. И хабар в спокойной обстановке разберем, рассмотри каждый вензель.

Я насторожился. Когда Миха начинал строить конкретный план — вот так, по пунктам, где всё просто и понятно, всегда происходила какая-нибудь хрень. Я хотел ему об этом сказать, вспомнились примеры из прошлого, но передумал. Ещё сам накаркаю.

— Согласен, — кивнул я, закидывая на плечо ремень карабина. — И про деда нельзя забывать. Надо у Хозяина леса прощения попросить за то, что карту продали и по дурости беду на хутор накликали. Оставим ему на том самом пне царское угощение: банку тушенки хорошей, хлеба бородинского и ещё пару пачек ядреного табака. Он мужик отходчивый, поймёт.

Мы взялись за ручки тяжёлого кованого сундука. Адреналин схлынул, и теперь каждый шаг давался с трудом, мышцы гудели после ползания по подземным шурфам чекистов. Я подошел к двери избы, чтобы аккуратно приоткрыть её и осмотреть пустой двор. И тут прямо за порогом хрустнул наст.

Скрип-скрип-скрип… - Чё!!! Опять?!

Во мне закипала злость.  – Миха, ну ты смотри какая нечисть настырная! И ведь прямо в дверь прётся…с пониманием! Я злобно сплюнул и добавил пару матерных слов от души.

_Да тише ты! Друг сделал знак замолчать, и мы замерли, как вкопанные, прислушиваясь что будет дальше, так и не опустив сундук на пол. Сердце сделало кульбит и ушло в пятки.

Шаги были какие-то неправильные. Это были не те тяжёлые, неторопливые, вальяжные шаги Хозяина леса. И уж точно не волочащаяся походка ночных мертвецов. Шаги снаружи были быстрыми, хаотичными, спотыкающимися. Кто-то буквально бежал к нашему крыльцу, задыхаясь на ходу.

БАМ-БАМ-БАМ! БАМ-БАМ!

В деревянную дверь избы настойчиво, оглушительно и до ужаса нервно заколотили. Стучали кулаком, быстро-быстро, срываясь на судорожный стук, словно человек замерзал или умолял о спасении.

— Эй! Есть кто?! Помогите! Откройте, ради бога! — раздался из-за двери сорванный, хриплый, но вроде бы женский крик, переходящий на истерический фальцет.

Мы с Михой дикими глазами посмотрели друг на друга. Голос был абсолютно живой. Голос городской, до смерти перепуганной женщины.

«Отчаянные». Те самые копатели с форума. Получается, дед ошибся? Или призраки забрали не всех? Кто-то из них выжил в эту жуткую ночь на чёрном пепелище. И, похоже, в составе группы были не только парни. Нам нужно было принимать решение, и принимать его очень быстро.

Я на секунду замешкался, а потом рванул на себя дверной засов. Мы с Михой синхронно отпрыгнули вглубь горницы, укрываясь за косяками. Миха вскинул карабин, целясь ровно в грудь ночному визитёру, я намертво перехватил монтировку. Ожидали чего угодно. Может это морок, подстава,  и сейчас ввалится обгоревший труп с шурфа или раненый городской копатель в камуфляже.

Дверь распахнулась, впустив в избу столб морозного пара, и на пороге оказалась… девчонка.

Мы с Михой так и замерли с оружием в руках. На вид ей было лет двадцать пять. Дорогой, но весь изорванный и испачканный в жирной пожарной копоти пуховик, на голове набекрень сбилась флисовая шапка, из-под которой выбились растрёпанные, покрытые инеем волосы. На ногах — те самые оранжевые походные ботинки, точнее, только один.


 Вторая нога была наспех замотана каким-то грязным шарфом, сквозь который проступала кровь. Она вся синела от холода, губы тряслись, а расширенные от запредельного ужаса зрачки бешено метались по комнате.

Увидев нас — двух хмурых, заросших мужиков с оружием — она не закричала. Наоборот, её взгляд на секунду прояснился, в нём мелькнуло дикое, спасительное облегчение. Она поняла, что перед ней живые люди. Люди из её мира.

— Там… они… в пепле… — едва слышно прошептала она посиневшими губами.

И в этот же миг адреналин, который, видимо, гнал её сквозь сугробы и мороз всю эту адскую ночь, окончательно испарился. Силы оставили девчонку в одну секунду. Глаза её закатились, ноги подкосились, и она безжизненно, как тряпичная кукла, начала валиться прямо на обледенелый порог.

— Мать моя женщина! — матюгнулся я, бросая монтировку.

Мы с Михой рванули вперёд и в самый последний момент, буквально в нескольких сантиметрах от грязного пола, успели подхватить её под мышки. Она была лёгкой как перышко и абсолютно ледяной — одежда промёрзла насквозь, тело больше не держало тепло.

— Живая, пульс есть, но слабенький, — Миха прижал пальцы к её шее, пока мы тащили девчонку ближе к тлеющему костру. — Серый, это же третья из «Отчаянных». Парни с форума девчонку с собой на шурф потянули, придурки городские!

Давай быстро за спальником, термосом с чаем, спирт тоже возьми! Если она отморозила ногу, мы её до города не довезём!

Наш план «быстро перетащить сундук и свалить» с треском накрылся. На руках у нас была раненая, обмороженная девчонка, которая только что выбралась из самого пекла Выселок-3 и знала, что на самом деле случилось этой ночью с её командой. Назад пути не было — бросить её мы не могли.

Вот что мы узнали от девушки:

- Меня зовут Инна, и если бы неделю назад мне кто-то сказал, что я буду замерзать насмерть в глухой сибирской тайге, спасаясь от восставших мертвецов, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Я дипломированный переводчик, городской житель до мозга костей, и в гробу я видала весь этот ваш романтичный экстрим.

Но у меня есть старший брат Лёха. А у Лёхи — шило в одном месте и маниакальная страсть к приборному поиску. Он и два его кореша, Макс и Дэн, копали всё, что копается. Себя они гордо именовали «Отчаянными» и вели блог на YouTube.

Всё началось в начале зимы, когда Леха прибежал ко мне с горящими глазами.

— Инка, это пушка! Мы сорвали джекпот! — орал он с порога, размахивая распечаткой какой-то карты. — Помнишь, я рассказывал про Выселки-3? Проклятый хутор, где чекисты в тридцатых тонны золота искали? Я три года по архивам крупицы собирал, локацию вычислить не мог. А тут какие-то дураки на закрытом форуме выставили точные координаты! Всего за сотку тысяч рублей! С пометками, где избы, где хабар может быть!

— Лёш, ну какие дураки продадут карту с золотом за сотню тысяч? — усомнилась я, наливая чай. — Сами подумайте. Если там клондайк, зачем им копейки на форуме собирать? Тут подвох. Либо фейк, либо там ловить нечего.

— Да ничего ты не понимаешь! — отмахнулся Макс, заходивший следом. — Парни, походу, подняли вершки — пару самородков на бедность — испугались чего-то или просто духу не хватило шурфить глубже.

Написали в описании муть какую-то: «Место тяжёлое, не для слабых духом». Ха! Слабые духом — это они. А мы — «Отчаянные». Мы этот хутор наизнанку вывернем. Инка, погнали с нами? Будешь контент пилить, на камеру нас снимать. Исторический выезд!

Я долго сомневалась. Дэн тоже поначалу хмурился, разглядывая карту:
— Ребят, место реально глухое. Тайга, связи нет, дорог нет. Ехать туда в зиму, по насту — риск дикий. Давайте до лета подождем?

— Какое лето, Дэн?! — взорвался Леха. До лета эту карту ещё 100 раз перекупят! Да может, летом туда из-за болот вообще не прорваться! А сейчас по замерзшему тракту на моём подготовленном Крузаке долетим как миленькие. Всё, собираемся.

В итоге они меня умаслили. Мы упаковались по полной программе: топовые металлоискатели, бензопила, лопаты, палатка с печкой, куча еды. Парни вели себя как триумфаторы, предвкушая миллионные просмотры и ведра золота.

Дорога до развилки была тяжёлой, но настоящие приключения начались, когда мы съехали с лесовозного тракта. Тайга будто сопротивлялась нашему визиту. Снег был глубоким, пару раз «Крузак» садился на брюхо так, что парням приходилось по часу махать лопатами на морозе. Я снимала их на камеру, и в объективе их лица уже не выглядели такими веселыми. Нас окружала звенящая, пугающая тишина мёртвой зимней природы. На развилке Лёха заметил свежий след от какого-то гусеничного транспорта:
— О, глядите, тут охотники на снегоходах гоняют. Значит, прорвемся.

Мы действительно, прорвались. На хутор Выселки-3 мы въехали уже в сумерках. Место встретило нас гробовым молчанием и покосившимися чёрными избами. Настроение у парней резко поднялось, когда приборы у первой же избы начали выдавать бешеные сигналы цветного металла.

— Я же говорил! Тут небитое поле! — торжествовал Леха.

Они сразу нацелились на самую большую, высокую избу в центре. Заволокли туда инструмент, развели костёр прямо посреди горницы, чтобы отогреть землю, и начали шурфить фундамент возле полуразрушенной печи. Я сидела на ящике, кутаясь в пуховик, и снимала, как Макс бензорезом вскрывает грунт. Странно, но мы ожидали что грунт будет более промёрзшим, но он резался легко, просто слишком крошился.

Время было около полуночи, лопата Лёхи обо что-то звякнула. Через десять минут они вытащили на свет массивный, запечатанный сургучом железный ящик чекистов. Когда Лёха сбил замок монтировкой, мы все ахнули: внутри рядами лежали тяжёлые золотые самородки и николаевские червонцы.

— Мы богаты… — прошептал Дэн, запуская руки в золото, дикими глазами оглядывая всех нас.

И в эту секунду всё превратилось в ад.
Сначала на улице бешено, оглушительно забил колокол. Звук был такой силы, что у меня из ушей едва не пошла кровь. Парни вскочили, хватаясь за ружья. А затем земля под нашими ногами заходила ходуном.

Прямо из развороченного шурфа под печью, ломая гнилые половицы, начали подниматься они. Это были не люди. Полупрозрачные, светящиеся тусклым мертвенным светом фигуры в обрывках советских шинелей тридцатых годов. Их лица были изъедены гнилью, вместо глаз — пустые чёрные дыры. Они не кричали, они издавали жуткий, скрежещущий шёпот, от которого кровь стыла в жилах.

Дэн закричал первым. Он просто упал навзничь на ящик с золотом, схватившись за сердце. Глаза его остекленели — он умер от разрыва сердца в ту же секунду.

— Стреляй! Макс, стреляй! — истошно заорал Лёха, паля из дробовика в упор по призракам.

Но пули проходили сквозь них, лишь выбивая труху из стен. Твари приближались, протягивая свои костлявые, обмороженные пальцы. Макс в панике выстрелил из сигнальной ракетницы прямо в стену избы. Вспыхнуло пламя, сухой вековой сруб занялся как порох. Комната мгновенно наполнилась едким чёрным дымом.

— Инка, беги в окно! Беги-и-и! — это были последние слова моего брата.

Я помню, как в ужасе выбила ногами остатки оконной рамы и вывалилась спиной в сугроб. Сзади меня полыхнуло так, что из окон избы вырвались огромные языки пламени. Обернувшись, я в ужасе увидела сквозь огонь, как светящиеся мертвецы утаскивают кричащего Лёху и Макса вниз, прямо в пылающий шурф печи.

Я бежала не помня себя, сквозь бурьян, теряя обувь в глубоком снегу, проваливаясь по пояс. Ногу обожгло дикой болью — я наткнулась на какой-то ржавый штырь в снегу, но страх гнал меня вперёд. За спиной рушилась и горела изба, а колокол продолжал безумно бить набат. Вокруг меня, прямо из сугробов соседних изб, поднимались новые призраки хуторян, пытаясь перехватить меня своими ледяными руками.

Я не знаю, как выжила в эту ночь. Я спряталась в каких-то занесённых снегом кустах у ручья, зажав рот руками, и читала Отче Наш, пока мимо меня в темноте проплывали светящиеся кошмары. Мороз убивал меня, пальцы на поврежденной ноге перестали подчиняться.

Когда рассвело, колокол затих, и твари исчезли, растаяв в утреннем тумане. Я, шатаясь, едва соображая от боли и холода, побрела наобум среди мёртвых изб. И вдруг увидела дым, идущий из потолка маленькой избушки на краю хутора.

Собрав последние силы, я бросилась к двери и заколотила в неё кулаками. Я думала, что это галлюцинация,  продолжение кошмара, но когда дверь распахнулась, я увидела двух живых, потрясённых мужиков с оружием. Адреналин, державший меня на ногах всю ночь, просто отключился, и я провалилась в темноту.

Когда Инна закончила рассказ, в избе воцарилась тяжелая, осязаемая тишина. Дизель-генератор в сенях продолжал свое монотонное, глухое тарахтение, но этот привычный технический звук больше не успокаивал. Девчонку била крупная, непрекращающаяся дрожь. Она сидела, завёрнутая в мой арктический спальник, и невидящим взглядом смотрела на пламя костра.

Мы с Михой молчали, переваривая услышанное. Пазл сошёлся, но от этого легче не становилось. «Отчаянные» действительно нашли кубышку чекистов, и эта находка стоила им жизни. Леха, Макс, Дэн… Трое крепких парней с топовым снаряжением остались там, на чёрном пепелище.

Я перевел взгляд на Инну и вдруг похолодел. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь щели брезента, упали на её голову.

— Миха, глянь… — тихо выдохнул я, указав кивком головы.

Миха присмотрелся и шумно сглотнул. У этой совсем ещё молодой, темноволосой девчонки прямо от левого виска шла широкая, примерно в ладонь, абсолютно белая прядь. Ночной кошмар Выселок-3 выжег в ней пигмент за считанные часы. Городская переводчица поседела от запредельного, первобытного ужаса.

— Инна, — Миха аккуратно присел рядом с ней на корточки, протягивая кружку с горячим, крепко заваренным чаем, куда мы щедро плеснули спирта из аптечки. — На, пей. Мелкими глотками. Тебе согреться надо внутри.

Возможно, это было неправильно, но ничего другого предложить ей на тот момент мы не могли.

Она взяла кружку обеими руками, зубы её стучали по металлическому краю. Сделав пару глотков, она немного обмякла, взгляд стал чуть более осмысленным.

— Их нет… да? — тихо, без слез спросила она. Голос у неё был сорван. — Лёшка… мой брат. Они все там остались. Я видела, как этот дым… как эти шинели их утягивали. Это ведь был не сон? Скажите, что мне это привиделось от мороза, пожалуйста…

Я подошёл ближе, мягко опустив руку ей на плечо. Врать в такой ситуации было бессмысленно, да и некогда.

— Нет, Инна. «Не привиделось», —прямо сказал я. — Мы сами эту чертовщину ночью слышали. И сосну на въезде кто-то завалил прямо перед нашим носом. Место это проклятое. Нам повезло, что Хозяин леса — дед местный — нас вывел через подземные шурфы чекистов. Иначе мы бы с Михой сейчас тоже на том пепелище костями гремели.

— И что… что делать теперь? — она подняла на нас свои огромные, полные отчаяния глаза. — Мой «Крузак» там, на въезде, занесённый… Бежать надо. Я не хочу здесь оставаться. Скоро снова потемнеет.

— Спокойно, — Миха твердо посмотрел на неё. — Сейчас солнце в зените, днем эти твари не вылезут, дед подтвердил. До темноты еще часа четыре есть. Мы тебя в обиду не дадим, у нас квадрик на гусеницах, прёт как танк. Сани широкие, уложим тебя туда в спальнике, до машины долетим. Но сначала нам нужно забрать вещи из той избы и… кое-что проверить.

Оставлять Инну одну мы побоялись, поэтому аккуратно переобули её в тёплые походные чуни из наших запасов, плотно замотали поврежденную ногу эластичным бинтом и, поддерживая с двух сторон, вывели на улицу. Ослепительное зимнее солнце заливало хутор, но от этого пепелища в центре все равно веяло гробовым теплом.

Мы осторожно подошли к чёрному провалу главной избы. Снег вокруг по-прежнему таял, обнажая жирную угольную копоть. Сердце бешено колотилось, когда мы с Михой, оставив Инну у квадроцикла с карабином, подошли к полуразрушенной печи. Изба выгорела дотла, но тяжелый, закопчённый железный ящик чекистов, о котором говорила Инна, лежал прямо посреди углей — искорёженный, обгоревший, но неповреждённый внутри.

Миха подцепил его ломом и выволок на чистый снег. Сургуч на крышке спекся, но внутри… Внутри плотными рядами желтели массивные золотые самородки и тяжелые николаевские червонцы. Золото «Отчаянных». То самое, за которое они заплатили кровью.

— Забираем? — тихо спросил Миха, глядя на меня. — Или оставим от греха подальше?

Я посмотрел на золото, потом на Инну, которая зябко куталась в пуховик у машины.

— Забираем, — отрезал я. — Это золото теперь — цена их жизней. И Инке на реабилитацию и на жизнь огромные деньги понадобятся. Брат бы одобрил. Грузи в волокуши.

Мы закинули тяжеленный ящик к нашему сундуку с серебром. Копательский азарт на пару минут снова взял верх — мы ведь были на небитом, богатейшем прииске! Раз такое золото пошло, надо проверить остальные дома. Мы достали из первой избы наши Металлоискатели, включили глубинные катушки и решили по-быстрому пробежаться по оставшимся трем уцелевшим избам хутора.

Но Выселки-3 словно закрыли свои закрома навсегда.

Сколько мы ни ходили, как ни настраивали приборы — чуда не произошло. Фирменные «Минлабы» и наш глубинный прибор выдавали тонны сигналов, но когда мы бензорезом вскрывали мёрзлый пол и шурфили землю, под катушками оказывалось лишь ржавое, вековое железо: кованые гвозди, старые подковы, куски кровельной жести и обломки чугунных печных заслонок. Ни единого грамма золота, ни единой серебряной монетки больше в хуторских избах не было.

Земля была пуста и мертва. Казалось, Полоз перед тем, как окончательно погрузиться в зимнюю спячку, утащил все оставшиеся сокровища хуторян в самые недосягаемые подземные глубины тайги, а то, что осталось на поверхности — призраки забрали себе как плату за покой.

— Всё, Серый, хорош. Приборы молчат, тут ловить больше нечего, — Миха выключил металлоискатель и смотал провод катушки. — Место закрылось. Нам и так дали больше, чем мы заслужили. Пора рвать когти.

Я кивнул. Солнце уже начало клониться к верхушкам деревьев, и тени от сосен начали угрожающе удлиняться, напоминая те самые силуэты в шинелях.

Мы уложили Инну в сани, укутав её в два спальника, закрепили сундук со старым серебром и иконами, и я завел двигатель квадроцикла. На обратном пути, у поваленной сосны, которую нам пришлось объезжать по глубоким кустам, мы остановились. Как и обещали, на широком заснеженном пне мы оставили две банки лучшей оленины, буханку бородинского и три пачки крепкого табака.

— Прости нас, дедушка, — негромко сказал я в пустоту зимнего леса. — Больше мы сюда ни ногой. И карту твою из сети удалим. Спасибо, что живыми отпустил.

Ветер тихо колыхнул заиндевевшие ветки сосен, словно принимая подношение. Я крутанул ручку газа, и наш квадроцикл, бешено ревя гусеницами, понесся прочь от Выселок-3. Мы уезжали из этого ада уставшими, замерзшими, с поседевшей девчонкой на борту, но с хабаром, который навсегда изменит нашу жизнь. Главное было — успеть до темноты добраться до «Нивы».

Мы мчались обратно по лесовозному тракту так, что гусеницы квадроцикла стонали от дикого напряжения. Сзади в санях, намертво вцепившись в борта, сидела Инна, укутанная в спальники, а рядом с ней глухо громыхали два наших билета в безбедную жизнь — кованый сундук со старинным серебром и обгоревший железный ящик чекистов, набитый золотом «Отчаянных».

Примерно через полчаса бешеной гонки, когда Выселки-3 остались далеко позади, я сбросил газ и заглушил мотор посреди глухой, залитой солнцем просеки. Место было чистым, безопасным, но радоваться было рано. Впереди вставал самый главный, шкурный вопрос.

Мы с Михой слезли с сиденья и подошли к саням. Инна смотрела на нас снизу вверх, её губы всё еще синели, а седая прядь резко выделялась на фоне черных растрепанных волос.

— Так, мужики, надо вызывать МЧС, полицию, кого там ещё полагается… — сиплым голосом произнес Миха, нервно ломая пальцы. — Там трупы. Страшная трагедия. Пацаны погибли. Мы не имеем права молчать. Крузак их там брошен, родня искать начнет. А если сейчас Инна уедет с нами, то как она потом объяснит своё чудо возвращения? Мы все спалимся, и всё что здесь произошло, будет напрасно.

— Всё правильно, — я хмуро кивнул, косясь на ящики под брезентом. — Но ты прикинь, что будет, если мы сейчас не уедем,  все вместе выйдем к МЧСникам с гружеными санями? У нас тут незарегистрированное золото в самородках, царские червонцы, церковное серебро и уникальные раритеты. Нас примут прямо у машин. Статья за незаконный оборот драгметаллов, мародерство, чёрная археология… Хабар конфискуют, а нас закроют лет на восемь. И Инке ни хрена не достанется, хотя это золото её брат своей кровью оплатил.

Инна молча слушала нас, переводя взгляд с одного на другого. Шоковое состояние ещё держало её в тисках, но в её глазах уже появилось понимание ситуации.

— Инка, послушай меня внимательно, — я присел перед ней на корточки. — Ты девчонка умная, мы видим, ты не подведешь. Давай сделаем так. Сейчас мы доезжаем до развилки. Мы перегружаем весь хабар в нашу «Ниву». Ты остаешься в своем «Крузаке». Там тепло, бензина полно. Включаешь печку, ловишь спутниковую связь или рацию — у Лёхи наверняка была — и вызываешь спасателей.

— Что… что мне им сказать? — прошептала она, сглотнув сухую слюну.

— Расскажешь правду, но урежешь её наполовину, — твёрдо сказал Миха. — Приехали на коп. Парни пошли в избу, развели костёр, чтобы отогреть землю. Случился пожар. Изба вспыхнула как порох, крыша рухнула, парни сгорели внутри, начался взрыв — ракетница там или бензин бахнул. Ты испугалась, выскочила в окно, повредила ногу, плутала по лесу в темноте, отморозила пальцы, еле дошла обратно к машине.

 Про призраков, про чекистов, про подземный лабиринт и про деда — ни слова! Иначе тебя запрут в дурку, а дело замнут. И про нас забудь. Никакого квадроцикла ты не видела.

Инна молча кивнула. На секунду её губы дрогнули, но она сжала зубы, собирая волю в кулак.

— Я всё поняла, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Про золото — ни слова. Про вас — тоже. Вы… вы спасли мне жизнь. Лёшку уже не вернуть, а государству я эти слитки не отдам. Встретимся в городе.

Я облегчённо выдохнул. Девчонка оказалась кремнем.

— Договорились. Как всё утихнет, через пару недель, найдем друг друга через тот же форум. Мы твоё золото сохраним в лучшем виде, до копейки, — пообещал я.

Мы доехали до развилки. Действовать пришлось на космической скорости. Мы перетащили сундук и ящик чекистов в багажник «Нивы», наглухо забросав их старыми шмотками и маскировочными сетями. Инну мы аккуратно усадили на пассажирское сиденье Лёхиного «Крузака», завели мотор, включили обогрев на максимум, оставили ей обезболивающее и термос. Она тут же взяла в руки рацию дальнего действия и начала вызывать базу спасателей на аварийной частоте.

Но мы с Михой не уехали сразу. Бросить её одну в тайге, пока помощь не пришла, не позволяла совесть — мало ли, вдруг чертовщина решит выйти за пределы хутора. Мы загнали «Ниву» глубже в подлесок, заглушили движок и стали ждать.

Прошел час, затем второй. Зимнее солнце начало клониться к горизонту, когда в морозном небе наконец возник далекий, тяжелый гул. Через десять минут над верхушками сосен показался красно-белый вертолет МЧС. Он сделал круг над развилкой, заметив мигающие аварийные огни «Крузака», и пошёл на посадку на широкую поляну неподалеку.

Убедившись, что из вертушки повалили спасатели в ярких комбинезонах и бросились к машине Инны, мы облегченно переглянулись. Девчонка в надежных руках.

К этому моменту зимняя тайга преподнесла нам последний подарок. Поднялся сильный, резкий ветер, и с неба хлопьями повалил густой, плотный снег. Буквально на глазах белая пелена начала затягивать наши следы. Гусеничные колеи от квадроцикла, наши шаги, места стоянки — всё это стремительно исчезало под чистым, девственным саваном, словно тайга сама заметала следы страшной трагедии и нашего пребывания здесь. Хозяин леса окончательно закрывал Выселки-3 от чужих глаз.

Я повернул ключ зажигания, «Нива» тихо заурчала, и мы мягко тронулись с места, увозя в забитом багажнике сокровища мёртвой деревни. Зимний коп был окончен. Мы выжили.

Прошли долгие, тяжёлые две недели. Всё это время мы с Михой сидели в городе тише воды, ниже травы. Из местных новостей узнали, что на заброшенном хуторе Выселки-3 действительно обнаружили сгоревшую избу и останки двух человек — Лёхи и Макса. Дэн, как и говорила Инна, числился среди них: экспертиза подтвердила, что парень скончался от острой сердечной недостаточности ещё до того, как огонь охватил дом. Официальная версия МЧС и следователей совпала с тем, что мы на ходу придумали: неосторожное обращение с огнём при обогреве заброшенного строения, взрыв канистры с бензином.

Встречу Инна назначила сама на окраине города, в тихом полупустом кафе. Первая волна страшного горя в её семье немного схлынула, похороны остались позади, и она смогла ускользнуть из дома под предлогом визита к врачу — обмороженную ногу всё еще нужно было долечивать.
Когда она вошла и сняла капюшон, сердце у меня сжалось. Седая прядь у левого виска так и осталась белой, как первый таёжный снег, а в глазах застыла глубокая, взрослая печаль. Но держалась она стойко.

Мы сели за дальний столик, заказали чай. Первые минуты молчали, не зная, как начать этот тяжёлый разговор. Наконец Инна подняла на нас взгляд и тихо заговорила:

— Знаете, мужики… Мне позавчера Лёшка приснился. Как живой. Я его таким чётким и реальным даже при жизни не помню.

Мы с Михой переглянулись, внимательно слушая.

— Он стоял посреди хутора, — продолжала Инна, и на её губах впервые появилась слабая, едва заметная улыбка. — Лицо такое спокойное, умиротворенное, и улыбается мне так легко-легко. Но самое странное: за его спиной не было этого жуткого чёрного пепелища. На месте сгоревшей избы возвышалась невероятной красоты белая церковь с яркими золотыми куполами. Вокруг тишина, и солнце светит, как весной. Когда я проснулась, я сразу поняла, чего хочет брат. И чего требуют души тех несчастных чекистов и хуторян, которые там заперты под землей.

— И чего же? — тихо спросил Миха.

— Это золото, ящик чекистов… На нем слишком много крови и злой силы, — Инна твёрдо посмотрела нам в глаза. — Если мы пустим его на машины, квартиры и шмотки, оно нас погубит, как погубило Лёшку с парнями. Я предлагаю отдать всё это золото на построение небольшого мужского монастыря прямо там, на месте Выселок-3. Чтобы отмолить, закрыть эту проклятую землю и упокоить всех, кто там сгинул.

Мы с Михой долго молчали. Сказать, что мы были в шоке — ничего не сказать. Отдать целое состояние, вёдра чистейшего золота? Жадность внутри на секунду пискнула, но перед глазами тут же всплыл ночной кошмар, светящиеся силуэты в шинелях и жуткий набат.

— А знаешь, Инка… Ты права, — первым нарушил тишину Миха, хлопнув ладонью по столу. — Жизнь дороже слитков. Если Лёха так знак подал, значит, так тому и быть. Мы в это золото ни копейки своего труда не вложили. Пусть идет на очищение.

Я тоже кивнул, соглашаясь. На душе сразу стало как-то непривычно легко, будто тяжёлый камень свалился.

Действовать решили через епархию. Инна сама нашла надежного, старого архимандрита, рассказала ему, что хочет исполнить последнюю волю погибшего брата-археолога и пожертвовать крупный клад старинного золота на богоугодное дело. Как там она  объясняла, откуда дровишки, мы не уточняли, главное что получилось.

 Церковь спорить не стала. Органы, получив официальные бумаги о передаче культурно-исторических ценностей в дар монастырю, закрыли все вопросы — благо, золото было чекистским, тридцатых годов, и никаких современных хозяев у него быть не могло.

Уже весной в Выселки-3 потянулась строительная техника. Место дикое, глухое, но силами монахов и нанятых на золотые деньги рабочих дело продвигалось быстро. На месте проклятого, незамерзающего пепелища заложили фундамент главного храма.

И вот тут произошло второе чудо. Когда монахи начали копать котлован под будущий собор и расчищать старые завалы подполья, они наткнулись на глубокую жилу прямо в грунте. Оказалось, Полоз утащил вглубь не всё — земля сама отдала людям крупные, чистейшие самородки золота, которые весили не один десяток килограммов. Но эти сокровища больше никого не пугали и не манили злом. Монахи восприняли это как благословение. Всё найденное до единой крошки пошло на расширение обители, на внутреннее убранство и роспись стен, и другие богоугодные дела.

Земля Выселок-3 окончательно очистилась. Мрачный, давящий морок, который висел над хутором десятилетиями, рассеялся. Тот самый старый чугунный колокол, что наводил на нас ужас зимней ночью, монахи снимать не стали. Его бережно спустили, отмыли от вековой грязи, освятили святой водой и подняли на новую, рубленую монастырскую звонницу. Теперь его гулкий, чистый звон больше не собирал мертвецов на набат — он созывал монахов на утреннюю молитву, разносясь по мирной тайге на многие километры вокруг. Дед, Хозяин леса, судя по всему, тоже остался доволен — монастырь тайгу не рубил, жил тихо, не нарушая законов природы.

А что же мы с Михой? Мы тоже не остались в обиде. Тот самый кованый сундук со старинным серебром, уникальными иконами праведницы и редкими книгами со змеиными рунами мы оставили себе, как и договаривались.

Инна наотрез отказалась от своей доли из этого сундука, сказав, что её семья ни в чём не нуждается,  и её доля — это монастырь в память о брате.

В разговоре с Инной, когда уже прощались, я наконец-то решился поднять эту тему… которую мы с Михой боялись трогать, но понимали, что надо.

- Инна, ты знаешь….мы тут подумали….даже не знаю как сказать….В общем ты прости нас. Я смотрел на свою ладонь, потирая её, и не зная, как взглянуть на девушку.

Она немного помолчала, вздохнула. – Ты о том, что если бы не ваша карта, брат и его парни остались бы живы?

Миха кивнул – да, об этом.

- Вы не в курсе, но дело в том, что Лёха тоже знал про этот хутор, искал информацию…и раньше или позже – он бы и без вас нашёл туда дорожку. Просто дело времени. Получается, ничего бы не изменилось…а может быть при другом раскладе я тоже же бы с ними погибла…вот так, парни. Так что, не вините себя….

Мы с Михой через проверенных людей вышли на закрытые аукционы для очень богатых коллекционеров антиквариата. За редкие рукописи с непонятными символами и древние оклады развернулась настоящая война среди зарубежных и столичных ценителей редкого оккультизма и старины.

Когда сделки закрылись, на наших счетах оказалась просто астрономическая, огромная сумма денег. Хватило на всё: и на безбедную жизнь, и на закрытие всех старых городских долгов, и на покупку хорошей недвижимости.

Иногда мы с Михой собираемся у него на даче, прикуриваем по сигарете, обсуждаем наши новые, топовые внедорожники и вспоминаем ту безумную зимнюю ночь в тайге. А потом садимся в Михину старую Ниву и едем в ближайший лесок за грибами….

Мы больше не берём в руки металлоискатели — просто выложили их и всё снаряжение для копа на форуме, в подарок первым двум желающим копателям-новичкам.

Копательский азарт ушёл навсегда, уступив место глубокому уважению к тайнам, которые земля предпочитает хранить в своих глубинах. Мы своё забрали, земля очистилась, а Лёшка и его парни наконец обрели вечный покой под золотыми куполами таёжного монастыря.